За несколько месяцев, проведенных в Израиле, Марина стала востребованной уборщицей. «Звезда половых тряпок» — так, грустно улыбаясь, называла она себя. Слава о ее невероятном трудолюбии, ответственности и порядочности, об аккуратности, пунктуальности и честности разлетелась по всем городам центра страны, преувеличивая и приукрашая ее способности.

Теперь недостатка в работе она не испытывала. Более того, ей приходилось отказывать клиентам, а некоторых, особо надоевших, отправить в дальнее плавание. Не было больше ночных уборок в пустых офисах и жутком заведении для душевнобольных, мытья подъездов, парикмахерских и общественных туалетов. Теперь она была сама себе хозяйкой, и это, в определенном смысле, означало карьерный рост.

Она стала «интерьерным психологом» — могла, например, безошибочно определить, что в квартире проживают выходцы из Германии и Прибалтики, по опрятной мебели, аккуратно расставленным безделушкам на полочках, почти больничной чистоте. Марине тут и делать-то особо было нечего: тряпкой проведешь по полу, занавески постираешь раз в квартал, заглянешь в самые потаенные углы, куда даже придирчивая хозяйская рука не добирается, — вот и вся уборка. После нее остается ощущение уже не больницы, а операционной.

Или вот взять, к примеру, кавказский интерьер. Там обязательно богато, много блесток, золота, грубых форм, крикливых украшений, несуразной лепнины. Если заходишь, а там висит кинжал на стене — точно, попала к джигитам. В таких домах роскошь выставлена напоказ, бьет в глаза каждому входящему. А заглянешь чуть глубже — и обнаруживается разруха: старая дешевая мебель, засаленные шторы, годами не крашенные стены, разбитая сантехника. Там, кстати, работы было побольше, в основном из-за пыли, которая скапливалась в коврах, диванах, подушках и прочих красивостях. А еще приходилось отмывать кухню от бурных застолий: жирные пятна от масла и бараньего курдюка, липкие куски теста, ошметки душистых трав… Но что хорошо — из этих домов невозможно было выйти голодной. Там всегда что-нибудь предложат, чем-то угостят, а то и вовсе посадят за стол вместе с членами семьи.

Но смешнее всего было, когда однажды пришлось ей оказаться в квартире, где жили евреи из Бразилии. В жизни бы не подумала, что такие существуют! Как их только туда занесло, в Южную Америку? В такой дом заходишь — и окунаешься в бразильский колорит: разноцветные стены с картинами народных умельцев, мебель с бахромой, расшитые бисером подушки, деревянные и кожаные побрякушки… Сюда бы еще распятие с каким-нибудь святым, скучающую донью и развратного дона, чтоб к прислуге приставал, — и чисто сериал.

Марину это смешение культур забавляло. В конце концов, это было даже интересно: что она видела, кроме типовых советских хрущевок с коврами на стенах да деревенских дач с уборной на улице? Да и люди в большинстве своем попадались хорошие, отзывчивые, уважительные.

Впрочем, она не обольщалась — прекрасно понимала, что в любой момент ее могут выгнать, обмануть, а то и вовсе арестовать. Но Марина старалась не думать об этом. Ведь невозможно все время находиться в состоянии стресса и паники! Это рано или поздно надоедает. Да и просто трудно. Поэтому Марина старалась не думать о плохом и потихоньку училась чувствовать вкус к жизни.

Однажды, проходя по улице, она увидела выброшенную кем-то швейную машинку — старую, прямо-таки допотопную. На такой она когда-то училась в школе шить фартуки. Но Марина не могла пройти мимо этого ветхого сокровища. Подошла, разглядела. Господи, «Чайка»! Привет из девяностых. С каким трудом тогда она доставала эту машинку через знакомых, знакомых знакомых, а то и вовсе незнакомых людей… С японским электродвигателем, с самым современным дизайном Подольского механического завода, упакованная в дерматиновый чехол — по тем временам предел мечтаний любой начинающей швеи. Не «Зингер», конечно, и не «Ягуар», но все-таки добротная машинка, которая, правда, регулярно выходила из строя. Но для этого существовала целая сеть сотрудничества: наладчики швейного оборудования, точильщики ножниц, добытчики тканей и прочие полезные на производстве люди. Да, когда-то она знала толк в своем деле!

Марина осторожно подошла к машинке. Вид у нее был непрезентабельный: кое-где проржавевшая, со стертыми цифрами, она производила впечатление сильно пожившей и много повидавшей на своем веку старой боевой подруги. Но она была еще живая!

Марина дотронулась до нее рукой и как будто почувствовала, как ожили старые механизмы, как закряхтели давно остановившиеся колесики, как она, эта выгнанная из дома развалина, задышала, затрепетала, воскресла. «Тьфу ты, — подумала Марина, — кажется, я совсем с ума сошла».

Она собралась было уходить, но ее тянуло назад, к этой развалюхе, которой грозила гибель в лапах араба-старьевщика, который с криками «Альтезахен! Альтезахен!!» погрузит ее в свой грязный автомобиль и сдаст на металлолом. Разве могла она допустить такое надругательство? И Марина, проклиная саму себя, взвалила машинку на спину и потащила домой.

Она сама не заметила, как за последнее время сильно раздобрела. То ли от стресса, то ли от новых продуктов, климата и образа жизни, Марина набрала вес. Прежде стройная и миниатюрная, теперь она неожиданно обзавелась округлыми боками, пухлыми щечками и мягкими, как подушки, набитые пухом, руками.

Все эти месяцы, проведенные в Израиле, Марина старалась не глядеться в зеркало. Ей было страшно увидеть свое отражение. Всегда, еще с детства, она опасалась заглянуть правде в глаза, пыталась уходить от досадных и неприятных открытий… Правда часто была настолько страшна и мучительна, что гораздо легче не знать ее.

Создавшееся положение удручало Марину. Она отчаянно пыталась бороться с лишним весом, но борьба эта заканчивалась капитуляцией. Марина перестала осуждать израильских женщин, которые не вылезали из лосин и удобных трикотажных маек. При такой жаре и физической работе, как у нее, это был самый практичный выход. Но Марине хотелось красоты! Она тосковала по приталенным платьям, обтягивающим юбкам и красивым шелковым рубашкам. Ей хотелось надеть туфли на каблуках с тонким ремешком вокруг щиколотки, хотелось снова почувствовать себя красивой и модной… И теперь, когда у нее появилась швейная машинка, жизнь заиграла новыми красками.

По вечерам, возвращаясь домой, она садилась за мраморный столик, который стал ее творческой мастерской и пошивочным цехом одновременно. До глубокой ночи было слышно мерное кряхтение старой машинки, ее неторопливое ворчание, когда игла входила в ткань. Первым делом она сшила шторы. Пришлось раскошелиться на дорогой тюль, но Марине не было жалко денег. Она знала, что наличие занавесок на окнах необходимо для ее внутреннего душевного комфорта.

Как только новые шторы были водружены на карниз и прикрыли окно, вид из которого очень удачно открывался на трассу с вечно снующими автомобилями и облезлые старые дома, маленькая комната преобразилась и стала похожа на уютную раковину, теплую, безопасную, из которой не хотелось выползать. Все-таки декорации и антураж творят чудеса!

Затем Марина принялась за себя. Стараясь скрыть свое располневшее тело, она экспериментировала с фактурами и формами, пытаясь придумать новый стиль: пришивала к платьям крупные аксессуары: цветы, накладные карманы и галстуки; придумывала юбки с запахом, которые маскировали живот и бедра; сочиняла новые ансамбли, задачей которых было компенсировать отсутствие талии…

Она отправилась в парикмахерскую и сделала модную стрижку. Купила помаду и тушь для ресниц. Подумывала о том, чтобы вколоть себе в лоб ботокс и филлеры в губы…

И вдруг почувствовала себя человеком.

* * *

— Это кто тут у нас уборщица? — послышался насмешливый голос. От неожиданности Марина вздрогнула. Сзади стояла Людмила, одетая, как и полагается, в самые дорогие бренды, и с интересом рассматривала новые Маринины наряды. Первым порывом было ответить с вызовом: «Ты!» — но Марина вовремя сдержалась:

— Вам нравится? — спросила она.

Людмила подошла ближе, пощупала ткань, проверила швы.

— Неплохая работа, — наконец сделала она свое экспертное заключение. — Какая фирма?

— Это я сама… — пробормотала Марина, будто бы извиняясь.

— Да ладно! — Людмила даже присвистнула. — Сама?

— Да. На машинке.

Людмила еще раз осмотрела платье, пристальнее.

— Ну ты молодец, — одобрила она. — Руки откуда надо растут!

Не то чтобы эта похвала была жизненно необходима, но все же приятна. И в этот день работалось Марине легко и спокойно. Она уже привыкла к Людмиле, к ее грубоватой манере общения, к ее вечному недовольству, несмотря на то, что Марина приходила дважды в неделю и доводила огромный дом до блеска.

Людмила никогда не скрывала своих мыслей и суждений и высказывала их прямо, жестко, тоном, не терпящим возражений или оправданий. Правда, и платила она тоже хорошо. Всегда давала сверху. Иногда дарила подарки: флакон духов, пачку дорогого китайского чая, коробку конфет. Однажды подарила золотые сережки просто потому, что они ей надоели. Марина, конечно, подаркам была рада. Благодарила искренне и долго, а потом раздавала соседкам: конфеты и духи — Веронике, чай и сережки — Раисе. Сама, гордая, отказывалась донашивать, допивать и доедать за чужими людьми.

Но в целом отношения Марины с хозяйкой сложились ровные, рабочие. Людмила больше не донимала ее подозрениями, и Марина спокойно выполняла свои обязанности. Кроме того, она познакомилась с Любой, поварихой. Люба приходила каждый день, чтобы приготовить обед для Людмилы и ее сына. Правда, Марк ел мало и неохотно, и большую часть блюд приходилось отправлять в мусор. Еще Марина сдружилась с Машей, медсестрой. Она тоже приходила каждый день, чтобы проведать больного. Обе женщины были приветливыми, симпатичными и страшно пугливыми. Они панически боялись Людмилы, колючего взгляда ее маленьких глазок, ее насмешливого тона. Только Марина ее не боялась. Жалела.

Но Марка она жалела сильнее. Да и он проникся к ней большим доверием, чем к остальным. Может быть, чувствовал, что ей искренне жаль его.

— А, ты пришла! — Он всегда встречал ее этим приветствием.

Стояло знойное и влажное лето. От жары не спасали ни толстые каменные стены, ни мраморные полы, ни холодные компрессы, которые ставила медсестра Маша. Марк почти не вставал, и от долгого лежания конечности его затекали, возникали пролежни, которые тоже нужно было обрабатывать и лечить. В комнате его было невыносимо душно. Кондиционер здесь никогда не включался, а комната никогда не проветривалась.

Марк лежал в своей кровати вялый, потухший, безразличный ко всему. От жары и духоты находиться в комнате было сущей пыткой, но Марк, казалось, этого не чувствовал. Желтый, покрытый испариной, он смотрел в потолок безучастным взглядом угасающих глаз, которые глубокими зияющими ранами застыли на безволосом круглом лице. Марина заметила, что легкая простынка была отвернута, и обнажилось его тело, неподвижное, почти безжизненное. Жалкое.

Он сильно похудел. Это случилось как-то внезапно, словно из него, как из шарика, выпустили воздух. Марина видела впалый живот, иссушенные ягодицы, сквозь кожу которых проступали острые кости, вялый, обмякший мужской орган, покрытый негустой порослью… Марк перехватил ее взгляд, смутился и поспешно прикрылся. Марине тоже стало стыдно, и она отвернулась.

Делать уборку в его комнате было бессмысленно: там и так царила практически стерильная чистота. Марина лишь вытирала пыль на прикроватном столике, заставленном пузырьками с лекарствами, да мыла пол. Марк молча наблюдал за ее манипуляциями. Он почти все время проводил в постели. Большую часть дня просто лежал, глядя в потолок. И только приход Марины несколько оживлял его тоскливые будни.

— Ты знаешь, я боюсь спать, — сказал он как-то.

— Почему? — Марина застыла с тряпкой в руках, обернулась к нему.

— Знаешь такое ощущение, когда боишься заснуть и не проснуться больше? Когда думаешь, что завтра может не наступить? Это очень страшно.

— Зачем ты думаешь о таком?! — Марина попыталась успокоить его. — Ты лечишься. Сейчас медицина знаешь какая! Сейчас все лечат.

Марк лишь усмехнулся.

— То же самое мне говорит мама. Сейчас, говорит, все лечат. И каждый день новые лекарства придумывают.

— Ну, вот видишь! — Марина даже обрадовалась тому, что можно обратиться к такому важному авторитету, как мама. — Если мама говорит, значит, так оно и есть.

Марина понимала, насколько глупо звучат ее слова. Она сама себе не верила. В глазах Марка стояла такая невыразимая тоска, что сердце сжималось.

— Ты не переживай, — твердила она как попугай. — Сейчас все лечат. Вот у меня есть знакомая, так ей рак яичников на четвертой стадии вылечили! И ничего, живет как миленькая. Даже на работу вышла.

«Господи, что я мелю? — думала она. — Какая знакомая, какая работа?» Но все равно бодро продолжала:

— А я слышала, что теперь в Америке операции делают. Вот, например, надо удалить опухоль где-то там, во внутренних органах. Так они все внутренности вытаскивают, аккуратно вырезают ненужное, а потом возвращают. Чудеса!

«Какая чушь!» — Марина сама восхищалась своей способностью так самозабвенно врать.

Но Марк слушал внимательно, благодарно кивал, пока она, размахивая своими тряпками, по сотому разу вытирала невидимую пыль со шкафа с одеждой, поднимала бутылочки с лекарствами, протирала их, аккуратно ставила обратно. Рассказывая ему фантастические истории борьбы с неизлечимой болезнью, она поражалась своему буйному воображению.

— Я так хочу жить, — часто повторял он. — Я ж и не жил еще.

— Конечно, поживешь! — убеждала его Марина. — У тебя же все впереди!

— Ты знаешь, я семью хочу, — сообщал он ей доверительно. — Хочу жену хорошую, чтобы с мамой ладила. Хочу детей. Двоих — сына и дочь.

— Да будет, все будет! — твердо обещала Марина. — Ты, главное, не расслабляйся и не впадай в уныние. Все будет.

И он слушал так, как будто она одна знала правду.

Даже Людмила заметила, что Марина положительно влияет на больного.

— Может, вы будете к нам почаще заходить? Чтобы посидеть с Марком. Он так вас ждет!

— Да я не знаю… — ответила Марина в своей обычной застенчивой манере.

— Я заплачу.

— Да не в этом дело… Я просто не знаю, что ему говорить.

Лицо Людмилы погрустнело:

— Говорите что-нибудь. Не важно, что. Ему так легче.

И Марина стала приходить чаще. Сидела с Марком, читала ему книги, рассказывала истории из жизни.

Возвращаясь домой, она вспоминала его потухший взгляд, его слабые руки… Было мучительно жаль его, и хотелось сделать что-нибудь, что хоть ненадолго доставит ему радость.

По дороге с работы Марина зашла в магазин и накупила продуктов — масла, молока, сахара, муки… Решила испечь пирог с яблоками для Марка.

Дома, поужинав и немного отдохнув, она взялась за работу. Как давно ее руки не касались продуктов! Оказалось, она отвыкла от самого обычного: от теплого молока, которым она заливала опару, от запаха бродивших дрожжей, от рыхлого теста, в котором образуются дырочки, когда оно поднимается… Все эти простые вещи стали для нее далекими и забытыми.

Она вспоминала, как дома по выходным варила варенье, пекла пироги с капустой и яйцами, готовила сложные торты. Как из ее кухни всегда доносился запах еды: жареного лука, тушеного мяса, свежеиспеченной сдобы.

Разрезая яблоки для начинки, она вспомнила, как дома собирала плоды со своей яблони. Они были маленькими, эти яблочки, их еще называли райскими. Крошечные, размером с вишню, кисловатые, они годились только на варенье и соленья, но Марина приспособилась использовать их и как начинку для пирогов. Возни, конечно, с ними было много, зато как вкусно! Отрываешь хвостик, разрезаешь пополам, вынимаешь серединку, а оттуда иногда, бывает, лезет недовольный червяк. Дом уже вскрыт, уютная жизнь разрушена, солнечный свет жалит маленькое тельце, и привычное существование летит в тартарары, то есть в мусорное ведро.

В израильских яблоках червяков не было. По крайней мере, Марине они ни разу не попались. Это, конечно, хорошо, с одной стороны, а с другой — как-то печально. Как-то безжизненно и стерильно.

Марина испекла пирог, который получился вполне удачным, и на следующий день понесла его в подарок Марку.

Марк очень обрадовался. В потухших глазах на секунду вспыхнул свет. Он с трудом вылез из своей кровати, сел за стол, который в лучшие времена служил письменным, а теперь был завален всякими ненужными вещами: разбросанными книгами и старыми журналами о здоровом образе жизни, которым не суждено быть прочитанными. Зачем-то здесь лежал еще и учебник по статистике, который остался, видно, с тех времен, когда Марк планировал продолжать образование.

Марина наспех убрала все ненужное со стола, принесла из кухни тарелку и разрезала пирог на части. Он был еще теплым, она нарочно везла его в автобусе закутанным в полотенце. Запах сдобы наполнил душную комнату, и на миг эта чопорная, роскошная спальня из дорогого дерева сделалась маленькой и уютной.

— Как пахнет! — улыбнулся Марк. И в этой вымученной улыбке было столько искренности, что у Марины сжалось сердце. — Сто лет не ел пирогов!

Она наколола кусок пирога на вилку и протянула ему. Он попытался взять вилку из ее рук, но, как видно, все силы ушли на передвижение от кровати к столу. Улыбка тут же сошла с его лица.

— Хочешь, я покормлю тебя? — предложила Марина. Марк в ответ снова улыбнулся.

И она кормила его, словно ребенка: отламывала маленькие кусочки от пирога и отправляла ему в рот, одновременно вытирая салфеткой крошки. Поначалу Марку было неловко, но когда он проглотил несколько кусочков, смущение прошло, и ему даже понравилось это младенческое кормление.

— Вкусно, — нахваливал он. — Как в детстве.

Наконец он поел. Да что там поел, поклевал только… Большая часть пирога так и осталась на столе.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты знаешь, я уже забыл вкус продуктов. Вот я помню, что редиска должна быть острой, а помидор — сладким. А еще я помню, что клубника должна пахнуть. И дыня тоже. Я, кстати, больше запах дыни люблю, чем вкус. Любил то есть. — Марина молча убирала со стола. — Я вообще раньше покушать любил, — рассуждал Марк. — И шашлыки там разные, и рыбу на углях. А знаешь, что мне иногда хочется?

— Что?

— Только не смейся. Обещаешь?

— Обещаю.

— Честно?

— Ну, честно, честно.

— Я хочу кваса.

— Кваса?

— Ну ты же обещала, что не будешь смеяться!

— А я и не смеюсь. Просто квас… Ну, как-то не вяжется квас со всем этим… — она обвела глазами комнату.

— А я квас люблю, — задумчиво произнес Марк. — Он мне даже снится иногда. Как будто я иду по улице и покупаю бутылку кваса. Я, кстати, пива никогда не любил, всегда больше квас. Ну вот, иду я, жарко, пить хочется, я покупаю бутылку кваса и выпиваю залпом. А потом хочется рыгнуть, но стыдно.

И он засмеялся каким-то жутким истерическим смехом. Потом поперхнулся, закашлялся, из глаз брызнули слезы — сначала просто как реакция на острый кашель, но вскоре они превратились в настоящие, тяжелые слезы. Слезы отчаяния.

— Ну что ты? — спохватилась Марина. Меньше всего ей хотелось думать, что ее дурацкая затея с пирогом привела к истерике. — Ну что ты, перестань!

Она с усилием подняла трясущегося от рыданий Марка со стула и с трудом дотащила до кровати. Уложила, укрыла легкой простыней из бамбуковой ткани. Такая простыня, как объясняла Людмила, из экологически чистых материалов прекрасно впитывала пот и неприятные запахи. Укрыв Марка, она села рядом с ним. Он перестал плакать, но слезы застыли на его щеках.

— Ну, что ты как маленький, — сказала она, утешая его. — У тебя все будет хорошо, вот увидишь! Обещаю.

Она сидела рядом с ним и все обещала, обещала ему жизнь, о которой он мечтал. Она обещала, что он станет здоровым. Что станет тем, кого хотела видеть его мама: мужественным, волевым человеком, способным самостоятельно принимать решения и нести ответственность за свою жизнь, за жизнь своей семьи. Потом, когда мама станет старенькой и немощной (хотя шансов на это было еще меньше, чем на то, что Марк станет здоровым и сильным), он возьмет под свою опеку и ее. И он слушал и верил, а она врала и врала…

Вечером Марина позвонила своим. Павлик выглядел еще более хмурым, чем обычно, в глаза не смотрел, разговаривать отказывался. Марина чувствовала, что он страдает. Она понимала, что ребенок растет одиноким и заброшенным, и знала, что время, которое они провели порознь, никогда не восполнится. Да и когда они смогут быть вместе? Разве она могла знать?! Через год? Через два? Может, ее выпихнут отсюда еще раньше, кто знает? Ее целью было накопить достаточно денег, чтобы купить небольшую квартирку рядом со свекровью и попытаться начать все заново. Но деньги, которые она зарабатывала с таким трудом, таяли мгновенно. Она пыталась откладывать, экономить, но после оплаты квартиры, проезда, покупки еды и кое-каких необходимых вещей, после того как она отправляла ежемесячно деньги и посылки для сына, оставались сущие копейки.

Как и во всем остальном, первопроходцы-нелегалы отработали надежные схемы пересылок. В первых числах месяца приезжал проверенный человек по имени Вася. Он забирал приготовленные коробки и одному ему известным способом переправлял их в Украину. Брал по-божески, раза в три дешевле, чем официальная почта. Зато без расписки. Иногда посылки терялись, и тогда Вася пожимал плечами: ну, звиняй, не срослось. Но в целом работал Вася на совесть, клиентки его ценили.

Нет, она, конечно, бережно копила деньги, но для покупки квартиры этого было мало. А возвращаться так, без сбережений, без какого-либо результата, который она могла бы предъявить и свекрови, и сыну, и прежде всего себе, — это значит расписаться в собственном ничтожестве. Это значит признаться, что время, которое она провела на берегу моря, пока ее Павлик рос с чужой женщиной, потеряно зря. Это было невыносимо. Марина не могла себе такого позволить. Она твердо решила, что возвращаться нужно через парадную дверь, а не через черный ход. Даже если ради этого потребуются годы каторжного труда.

Но вслух она говорила совсем иное.

— Сынок, ну не сердись на меня! — почти умоляла она его. — Ну, посмотри! Я скоро приеду. Мы снова будем вместе. Я тебе куплю игрушки. Что ты хочешь, а? — Но он упорно молчал. — Я приеду, очень скоро. И все будет у нас хорошо.

Марина удивлялась, как виртуозно она научилась врать. Умирающему Марку, его несчастной матери, разодетой по последней моде, своему печальному сыну… Даже Розе она умудрилась соврать. Недавно Роза, по своей неизбывной привычке следуя за ней по пятам на просторах своей пятидесятиметровой квартиры, задала безобидный вопрос:

— Мариночка, а ты каким хомером духовки обычно моешь?

Марина представила себе, как придется отмывать Розину духовку, покрытую застарелым наростом из пригоревшего жира, с кусками отваливающегося от старости тонкой черной эмали, которой был покрыт шкаф изнутри, и без тени смущения соврала:

— Я, Розочка, духовки не мою.

— Как? Совсем? — изумилась Роза.

— Совсем. Обычно хозяева сами моют, — ответила она, ничуть не смущаясь.

— А-а-а, я и не знала, — протянула удивленная Роза.

— Да, это так. Я, вообще-то, и холодильники обычно не мою, — продолжала Марина, почувствовав вкус к вранью. — Но только ради вас, Роза…

— Ах, вот как… — совсем сникла Роза.

— Да, Розочка, вот так, — сказала Марина, впервые испытав чувство превосходства над глупой, наивной, растерянной Розой.

Она всем вокруг врет. А себе?

— Ну, сынок. Посмотри на меня. Расскажи мне, как у тебя дела?

Но Павлик молчал.

Тут нарисовалась свекровь.

— Ты за новостями следишь? — спросила она строго.

— Нет, если честно. А что?

— Да тут по телевизору передавали — у вас там взорвали что-то, вроде на вашей улице. Ну, где вы раньше жили. Опять бандиты беспредельничают!

У Марины на секунду похолодело в груди, но быстро отпустило. Какая ей теперь разница?

— А мне какое дело? — ответила она, стараясь сохранять хладнокровие.

— Ну, нет так нет, — ответила свекровь, которая никогда не отличалась разговорчивостью.

Беседа закончилась. С тяжелым сердцем Марина выключила видеосвязь. С сыном поговорить не удалось — уже в который раз. Он упрямо молчит, даже не смотрит в ее сторону. И это ее маленький любимый мальчик, жизнерадостный, с серыми глазами и золотым пушком на щеках! А сказанное свекровью уже ничего не изменит в ее жизни.

Любопытства ради она полезла в интернет, зашла на сайт родного города и принялась читать.

Да, действительно, в одном из районов сработало взрывное устройство. Трое погибших, множество раненых… И фотографии. Некоторые лица показались ей знакомыми. Она пыталась вычеркнуть из памяти этих людей, эти дома, эти улицы, и вот они снова всплыли. Люди, которых она обшивала, с которыми водила сына в детский сад и школу, встречалась в супермаркете и на рынке, пересекалась на свадьбах и поминках… Все они продолжали жить в мире, из которого она бежала.

Хотя живы уже не все.

Одна фотография привлекла ее внимание. Белокурая женщина с изможденным лицом, перекошенным от боли, смотрела прямо в объектив, в глазах ее стоял бесконечный ужас. Подпись под фотографией гласила: «Десятки мирных жителей пострадали от непрекращающейся войны между преступными группировками». Две перемотанные окровавленными бинтами культяпки подняты вверх, будто в молитве, на искривленных страданием губах застыл крик. Марина не поверила своим глазам. Это была она! Ее вышивальщица. Ее мучительница. Ее спасительница.

* * *

— Это че за хрень? — заорала Раиса, когда вернулась домой с работы, груженная колбасой, икрой, бутылкой водки и на всякий случай прихваченными шоколадными конфетами.

На ее кровати, развалившись в самом непотребном виде, лежала толстая туша. На туше были вылинявшие трусы и старый лифчик. Остальные предметы туалета туша сбросила на пол, потому что включенный на полную мощность кондиционер не мог охладить складки ее гигантского тела.

Тушей оказалась собственная Раисина дочь Оксана, неизвестно откуда здесь взявшаяся.

Раиса подскочила к дочери.

— Ты че здесь делаешь? — заорала она прямо в ухо.

— О, маман пожаловала! — произнесла спросонья Оксана, приподнимаясь на кровати. — А я это… так, без предупреждения… Сюрприз!

Раиса аж позеленела от негодования.

— Вставай, дура! — взвизгнула она, пытаясь стащить тушу со своей кровати.

— Да ладно, ладно, — обиженно пробормотала Оксана, — я щас сама слезу. Тоже мне мать называется!

Поднявшаяся во весь рост Оксана в вертикальном положении оказалась еще огромней, чем в горизонтальном. Она буквально заполнила собой половину комнаты.

— Ты как сюда попала? — Раиса была в бешенстве.

— Так дверь же открыта…

«Епть, вот сколько раз говорила себе замок поменять!» — выругалась про себя Раиса.

— Ну че ты злишься, маман? — Оксана продолжала обиженно скулить. — Я ж к тебе в гости приехала. Ты б встретила дочь родную. — Тут в глазах ее появился блеск: она запеленговала пакет с продуктами. — Во, щас и перекусим! — обрадовалась она, направляясь к еде.

Не успела Раиса и глазом моргнуть, как Оксана уже разворачивала колбасу, вскрывала банку с икрой и одновременно шарила в холодильнике.

— А че, хлеба нету? — спросила она, жуя.

Злая, раздраженная, голодная Раиса отыскала где-то в продуктовых залежах буханку хлеба и бросила ее дочери.

— На, жри!

— А че так грубо-то? — Оксана жадно набросилась на еду, попутно распаковывая бутылку водки. — Я ж все-таки в гости приехала. Вот, отметим давай!

Раиса была в бешенстве. Мало того что она кормит этих дармоедов, родственничков своих, отказывая себе во всем, экономя каждую копейку, так они еще и припираются на все готовое!

«Господи, когда же она уже нажрется?» — думала она, глядя на Оксану, которая, не скрывая свой хороший аппетит, поглощала продукты, с такими сложностями и предосторожностями вынесенные из магазина.

— А ты раскоровела еще больше, — заметила Раиса, глядя на дочь ненавидящим взглядом.

— Да че ты, мам, — отмахнулась Оксана, ничуть не смущаясь. — У меня жизнь нервная. Работа тяжелая.

— Это где ж ты так устаешь? — спросила Раиса, усмехнувшись, и присела рядом за стол.

— Так везде, — ответила Оксана. — Я ж все время на подработках. То подъезды мою, то на кассе стою, то листовки раздаю. Кручусь… — И она печально вздохнула. — Это вы тут вон, как я посмотрю, икру жрете.

— Ты на мою икру не претендуй! — разозлилась Раиса. — Не ты ее заработала, не ты ее жрать будешь!

— Ну ты, маманя, даешь. — Теперь Оксана вроде бы обиделась по-настоящему. — Я ж к тебе в гости приехала. Не для того, чтобы объедать, а просто так, соскучилась. И вот такая встреча!

Оксана бросила недоеденный кусок колбасы и ретировалась в дальний угол комнаты, демонстративно отвернувшись от матери.

Раисе стало немного стыдно. Все-таки она мать, а не кукушка. Да и дочь не видела уже года два как минимум. Если не три.

— Ладно, не скули, — сказала она примирительно. — Вечером отец придет, отметим.

И действительно — вернувшись домой вечером, Раисин муж был очень удивлен. Рассчитывая сразу уткнуться в компьютер и заняться только ему известными делами, он увидел накрытый стол, на котором стояли бутылка водки, жареная картошка с луком, колбаса и квашеная капуста. Он присвистнул:

— Это в честь чего праздник такой?

— Сюрприз! — взвизгнула Оксана, наваливаясь на папашу. — Это я приехала!

— Очень рад, — пробормотал он.

Наконец семейство расселось, наелось и напилось. Подобревшая от водки Раиса уже не так злобно смотрела на дочь. Папаша, слегка пьяный, мечтал побыстрее слинять к своему компьютеру. И только Оксана была бодра и весела как никогда. Она болтала без умолку, рассказывая последние новости о родственниках, знакомых и соседях, да так красочно, что родители заинтересованно слушали.

Когда вторая бутылка подходила к концу, Раиса спросила:

— А ты че здесь делать будешь?

— Так я, маманя, денег заработать приехала. У вас тут, говорят, хорошо платят.

— Это правильно, — согласился Раисин муж. — А жить ты где будешь?

— Так у вас же.

Раиса с мужем переглянулись.

— У нас негде, — сказала она. — Сама видишь, комната маленькая.

— Да, — поддакнул Раисин муж, — у нас тесно.

— Так я на раскладушке, — не сдавалась Оксана.

Раиса представила себе, как Оксана раздавит бедную раскладушку, поэтому поспешно ответила:

— Не, так тоже не получится.

В этот момент в дверь тактично постучали.

— Кого там несет? — проворчала Раиса, вставая из-за стола. На пороге стоял Стасик.

— Я слышу, у вас тут весело, — сообщил он. — Дай, думаю, зайду по-соседски.

Стасик, как уже было сказано, обладал необыкновенным чутьем на «веселье». При появлении его глаза Оксаны заблестели, она вся как-то затрепетала, заволновалась и напрочь забыла о том, что давно уже состоит в браке. Воспоминания об этой досадной неприятности полностью вылетели из ее головы, когда она увидела Стасика. Оксана даже посвежела и помолодела. Щеки ее покрылись румянцем, грудь приподнялась, и вся она приободрилась и приосанилась. Она подсела поближе к Стасику и, загадочно улыбаясь, подсовывала ему колбаску, подливала в стакан водочки, о чем-то трещала без остановки… Вскоре Стасик порозовел, повеселел и тоже взглянул на Оксану задорным взглядом.

— Маман, мы пойдем погуляем, — сообщила Оксана, когда Стасик уже еле стоял на ногах от выпитого и съеденного.

Оксана подхватила под мышки своего ухажера и выволокла его на улицу. Раиса с мужем растерянно переглянулись.

— По крайней мере, сегодня она не будет спать на раскладушке, — мрачно сказала Раиса. И муж ее, наконец взяв в руки компьютер, согласно промычал.

* * *

Марина как раз домывала пол в квартире Розы, когда телефон затарахтел. «Кто это там еще?» — подумала она недовольно. На экране высветился номер телефона Моше.

— О боже, только не это! — Марина даже вздрогнула от того, что сказала это вслух.

— Что там, Мариночка? — Роза тут же вошла в комнату, с любопытством взирая на Марину.

— Да так, ничего интересного.

— Неужели у тебя появился тайный поклонник? — кокетливо улыбнулась Роза. Она страсть как любила романтические истории. Но тут, на свою беду, в комнату зашла Мася. Бесцеремонно прогулявшись по только что вымытому полу, она хотела было взобраться на диван, но свалилась под тяжестью собственного тела.

— Мася, девочка моя! — в ужасе вскричала Роза. — Ты не ушиблась? — И одним мощным прыжком, которого никак нельзя было ожидать от дамы ее возраста и комплекции, Роза достигла Маси и сграбастала ее. — Масенька, доченька! Я же не переживу, если с тобой что-то случится!

Слава богу, Роза была полностью поглощена спасением Маси, поэтому Марина могла без лишних вопросов выключить телефон и закончить уборку.

Через полчаса пришло сообщение:

«Марина, прости меня. Я знаю, что вел себя глупо и нагло. Но я хочу доказать тебе, что я не такой!»

Марина решила не реагировать на эти признания. Вскоре пришло новое сообщение:

«Марина, умоляю тебя, дай мне шанс».

Марина по-прежнему игнорировала его.

«Марина, обещаю, в этот раз все будет по-другому. Я хочу показать тебе ночной Тель-Авив. Тебе понравится, точно».

Марина как раз закончила уборку, распрощалась с Розой и Масей и шла к автобусной остановке. Ночной Тель-Авив… А ведь она ни разу не была в ночном Тель-Авиве, если не считать день приезда, когда Катя отвезла ее на ужин в рыбный ресторан в Яффо.

Ей бы очень хотелось увидеть этот город, о котором она столько слышала. Он, конечно, не такой знаменитый, как Иерусалим, где она, кстати, тоже еще не бывала. Но она не была особо верующей, религиозные символы и места паломничества не представляли для нее особенной ценности. А о Тель-Авиве она слышала только самые восторженные отзывы. Хотелось бы взглянуть на него. Но ехать туда с Моше? От одной этой мысли ее передергивала брезгливая дрожь.

«Я буду ждать тебя сегодня в семь около твоего дома».

Марина решила не отвечать на сообщения ухажера. Он был ей неприятен. И это не считая той маленькой детали, что он ее изнасиловал! Нет, она себя не на помойке нашла.

Вернувшись домой, она приняла душ, смыв пыль, грязь и пот, переоделась и поужинала, но около семи занервничала. Поглядывала в окно, проверяя, не появился ли внизу, у ее дома, автомобиль. Конечно, она была уверена, что его там не будет. Все-таки этот Моше никакого доверия не внушал. Но в глубине души мелькала надежда: а вдруг? Все-таки приятно, когда за тобой так ухаживают — грубо, нагло, но настойчиво.

В 19.03 она увидела, как автомобиль Моше подъехал к подъезду. Места для стоянки, как всегда, не было, поэтому ему пришлось остановиться рядом с припаркованными автомобилями и сидеть в машине, ожидая, пока она выйдет. Марина решила не сдаваться. Ей стало любопытно, надолго ли хватит его упорства.

Еще через пятнадцать минут Моше продолжать ждать ее.

И еще через пятнадцать минут он продолжал ждать ее.

А еще через четверть часа Марина не выдержала, наскоро оделась и вышла.

Едва завидев ее, навстречу ринулся нищий попрошайка на инвалидной коляске.

— Девушка, дай денежку, — произнес он свою дежурную фразу.

Марина, мельком взглянув на Моше, который, улыбаясь, ждал ее, громко ответила:

— Пошел в жопу! — После чего, оставив ошарашенного калеку, шагнула вперед.

Моше выглядел на удивление прилично, что Марина не могла не отметить. Сегодня на нем были хорошие брюки и выглаженная рубашка. Она пока сама еще не определилась, какие чувства вызвала у нее эта новость: удовольствие или раздражение.

— Я знал, что ты придешь, — эти слова прозвучали несколько самонадеянно, потому что, как рассуждала Марина, Моше прежде всего должен был просить прощения. Цветов, кстати, он не принес, что еще раз подтвердило сложившуюся репутацию жмота, скупердяя и нахала.

— Ты прекрасно выглядишь! — ничего умнее он, естественно, придумать не мог.

— Спасибо.

— Я отвезу тебя в такое место, что ты просто с ума сойдешь!

— Вот только не это, пожалуйста.

— Увидишь, тебе понравится!

Марина лишь фыркнула и ничего не ответила.

И они поехали. Стало темнеть. Марина уже не удивлялась, как быстро здесь наступает ночь. Жар от солнца, только недавно обжигавший беспощадно, вдруг начинает спадать, как парус, в который перестает дуть ветер, и сменяется вечерним теплом. Да и само солнце, которое скрывалось где-то высоко в небе, вдруг спускается ниже к земле, становится все больше и больше, все ближе и ближе, пока не превращается в громадный раскаленный красный шар, до которого, кажется, можно достать рукой. Но вскоре, не пройдет и четверти часа, этот шар исчезнет, скроется в дымке, утонет в морской пучине, и наступит ночь.

Первым делом Моше отвез Марину в Яффо. Это старинный город, заселенный арабами и евреями, объяснял Моше. На главной площади стоит минарет, а вокруг — бесчисленное множество лавочек, забегаловок, развалов с сувенирами для туристов. И днем, и ночью здесь всегда много народу.

При свете дня люди толкутся на блошином рынке, расположенном рядом, всего в нескольких минутах ходьбы. На развалах, расположившихся прямо на тротуаре, можно отыскать все что угодно: старые граммофонные пластинки, очки в серебряной оправе, треснувшие чашки, вполне приличные, хоть и побитые молью, ковры. Здесь же были лавки старьевщиков и антикварные магазины, где ценители покупали комоды, кресла-качалки, стилизованные под старину шкафчики и столики.

Вечером здесь начиналась другая жизнь. Двери лавок запирались, открывались рестораны и ночные клубы, а еще — замаскированные под приличные места притоны. Да и публика менялась. Вместо скучающих туристов появлялись местные жители, которые курили наргилу с гашишем, развалившись на толстых мягких пуфах, пили горячий крепкий кофе, иногда затевали драки, которые нередко заканчивались стрельбой и убийствами.

Марина и Моше стояли на скале. Перед ними плескалось черное море, в котором отражались огни города. Теплый ветер обдувал, теребил волосы, заползал под одежду.

— Красиво! — восхитилась Марина. И действительно, трудно было остаться равнодушным, глядя на эту завораживающую чистую красоту.

— Поехали дальше, — сказал Моше.

Они вернулись к машине и, проехав недолго по побережью, свернули и оказались в хитросплетении кривых петляющих улиц, которые пересекались, сливаясь, потом снова разъединялись.

Когда они добрались наконец до центра города, до великолепного бульвара Ротшильд, Марина вдруг окунулась в другой мир. Это был уже не арабский район с домами в восточном стиле с высокими окнами и узкими балконами, с тесными улицами и опасными закоулками. Теперь это был современный большой город с просторными улицами, несущимися на огромной скорости автомобилями, бульварами, засаженными вековыми деревьями, широкими, чистыми тротуарами. И конечно, с магазинчиками, кондитерскими, ресторанами.

Марина увидела совсем другие лица — молодые, красивые, здоровые, счастливые. Она увидела нарядных женщин и мужчин, одетых в хорошо сшитые брюки и шелковые рубашки. «У них-то не вываливается зад из джинсов! Оказывается, в Израиле умеют неплохо одеваться», — подумала она.

Глаза разбегались от витрин с баночками, тарелочками, маленькими упаковками с чем-то съедобным, а может, и не очень, с пакетиками каких-то трав, с фруктами, которые были выставлены прямо на прилавках, с манекенами в самых стильных платьях, с шарфиками и шляпами.

Марина и Моше гуляли по улицам, и она жадно разглядывала людей, которые шли с колясками, катались на самокатах и других необычных средствах передвижения, которых Марина никогда не встречала.

Везде были дети. Их было так много, что рябило в глазах. Несмотря на поздний час, они были полны сил, бегали, кричали и веселились. И Марину это почему-то ничуть не смущало, не сердило, не раздражало. Это было царство детей. Для них были оборудованы детские площадки с навесами от солнца и мягким настилом на земле, для них — маленькие удобные скамеечки, фонтанчики с чистой водой, мягкая трава… Больно кольнуло сердце. Она вспомнила о своем Павлике, живущем в тесноте и бедности в холодной и серой деревне с давно проржавевшей горкой во дворе и скрипучими качелями.

— А это что? — Она вдруг увидела две большие миски с водой, стоящие на тротуаре.

— Это для собак, — пожал плечами Моше. — В Тель-Авиве просто рай для собак, здесь их очень любят. И хозяева магазинов и кафе выносят им воды попить. Это вроде как хороший тон.

А потом они снова сели в машину и поехали дальше, на север.

— Здесь живут самые богатые люди, — объяснил Моше.

И снова они оказались в другом мире. Это был спальный район, но какой! Огромные многоэтажки из белого мрамора с большими балконами, широкими окнами, с великолепными холлами, залитыми светом хрустальных люстр, с живыми цветами, настоящими картинами и непременным консьержем. Это был богатый Израиль, который она не видела. Да и много ли можно было увидеть через дырку в сортире, где Марина и ее подружки проводили свою жизнь? Даже роскошный дом Людмилы меркнул перед этим великолепием.

У Марины захватило дух от этого великолепия. И вместе с тем она почувствовала легкий укол зависти. Никогда, никогда ей не жить в этом городе! Никогда не спешить по его бульварам в соседнюю булочную или в овощную лавку, никогда не стать частью этой красоты… И она почувствовала себя ничтожной, маленькой и одинокой.

— А чем это так пахнет? — спросила она, почувствовав, как в неподвижном воздухе вдруг запахло чем-то сладким.

— Это жасмин, — ответил Моше, — пойдем, я покажу тебе что-то.

И он взял ее за руку и повел в небольшой уютный скверик, где стояли скамейки и детские горки, а в центре был маленький прудик.

— Ой, рыбки! — Марина совсем как девчонка всплеснула руками.

Моше тем временем подошел к живой изгороди, высаженной вдоль скверика, и сорвал веточку.

— Понюхай.

Она вдохнула запах, но не смогла узнать его.

— Что это?

— Это розмарин.

Он снова сорвал веточку, на этот раз с другого куста.

— А это тимьян.

И Моше водил ее от дерева к дереву, от кустика к кустику: этот красавец с алыми цветами — гибискус; а это дерево с мелкими белыми цветочками, которые сладко пахнут, — плюмерия; а это цветет фиолетовым ковром лаванда; а здесь наливается дикий виноград, да-да, прямо в парке посреди города; а это лимон, возьми листок и понюхай, чувствуешь? Сейчас не сезон, плоды будут зимой, а летом он отдыхает. Хотя вот наверху, кажется еще осталась парочка… А здесь, видишь, мелкие красные бутоны? Это гранат. Он созревает осенью, к Новому году. Да, у нас Новый год празднуется осенью. А это инжир, он уже почти поспел, а здесь фиговые пальмы. Вон, видишь, наверху веточки с желтыми плодами? Это они пока нежно-желтые, а потом, когда созреют и высохнут на солнце, станут мясистыми, толстыми, коричневыми, мягкими, как сливочное масло. А здесь оливковые деревья — наша гордость! Знаешь, сколько с оливами связано историй? И оливковая ветвь, которая стала провозвестником окончания Великого потопа, и оливковое масло, которое горело семь дней во время восстания Маккавеев против греков… Как, ты этого не знала? И кстати, наше израильское оливковое масло самое лучшее! Пусть разные испанцы и греки голову не морочат. Лучшее оливковое масло у нас, и точка. А вообще, самое красивое цветение у нас зимой. Да-да, зимой. Когда цветут цикламены и дикие орхидеи, когда поля покрываются красными маками, расцветают анемоны, фиалки, миндальные деревья, мимозы и огненные акации. А на севере, на Хермоне, выпадает снег и можно кататься на лыжах. А на юге, в Эйлате, можно плавать в чистейшей воде среди кораллов и рыбок, которые, прикормленные туристами, собираются стайками, ожидая, что им кинут крошки хлеба. А весной цветут баухинии и жакаранды, и как они пахнут! А пустыни! Ты знаешь, какие у нас пустыни с горными козлами, с живыми источниками и лунными пейзажами? А реки! А долины, где растут дикие травы! Ты же ничего, ничего не видела! Ты и такие, как ты, живете здесь, ходите по этим улицам, дышите этим воздухом и ничего-ничего не видите!

Марина слушала с изумлением. Ведь она действительно, действительно ничего вокруг себя не видела — ни цветущих деревьев, ни источающих тонкий аромат кустарников, ни неба, ни земли… Ни юрких ящериц, которые в теплые дни грелись на солнышке, а когда зной становился невыносимым, прятались среди камней; ни ночного треска тысяч цикад, который сливался в единый оглушающий гул; ни вездесущих кошек, худых, остромордых, с видом гордым и воинственным. Она жила в своем коконе, намертво закутанная, и боялась высунуться наружу, к свету, к жизни. Но неожиданно другая мысль пришла ей в голову:

— Ведь это не мы ничего не видим! Это вы нас не видите. Это вы ходите с нами по одним улицам, дышите с нами одним воздухом и не видите нас. Не видите наших страданий, не видите наших унижений. Наших попыток выжить, ухватить частицу этого солнца, каплю этого неба. Ведь мы невидимые люди. Нас как будто не существует. Но мы есть, мы есть, и мы здесь!

Сама испугавшись своей страстной речи, Марина замолчала так же внезапно, как и начала говорить.

— Да, возможно, ты права, — задумчиво произнес Моше.

* * *

Они поужинали в рыбном ресторане в яффском порту. У их ног плескалось море, теперь уже серое от обилия света и не такое маняще-волшебное, как раньше. Рядом мирно колыхались выгоревшие на солнце рыбацкие лодки с облупившейся краской. На них небрежными комьями валялись старые спутанные сети.

Скоро они привыкли к запаху моря и рыбы. Креветки в кляре были сочными и мягкими, томатный соус — острым и пряным, а вино — терпким и ароматным.

В разгар ужина к ним подошла немолодая женщина с корзиной роз, каждый цветок был аккуратно упакован в целлофан. Она кивнула в сторону Марины, потом знаком указала на цветы. По ее своеобразному способу коммуникации стало ясно, что женщина немая.

Марина несколько смутилась и занервничала. Она заранее испытывала стыд за Моше, который сейчас, она была уверена, начнет хамить и жадничать, отказывая этой женщине в ее скудном заработке. Моше на секунду затих. Его напряженный, недовольный взгляд переходил с одной женщины на другую. Наконец он принял решение. То ли вино дало о себе знать, то ли он решил проявить благородство и не портить настроение, но Моше вытянул из кармана купюру в двадцать шекелей и протянул немой. Та, обрадовавшись, подставила Марине корзину, чтобы она смогла выбрать розу. Марина вытянула самую красную и свежую, хотя в полутьме было не разобрать. Моше был явно доволен собой, а Марина облегченно вздохнула.

Они закончили вечер на узкой Марининой кровати, которая от неожиданности закряхтела и застонала, но достойно выдержала страсть двух разгоряченных тел.

Потом они лежали в постели и слушали, как за окном визжат автомобильные тормоза. Марина украдкой поглядывала на Моше. С толстым волосатым пузом, землистым цветом лица, изборожденного глубокими морщинами, с неровными желтыми зубами, он совершенно не был похож на идеального мужчину! Но вместе с тем она уже не испытывала к нему отвращения, как раньше. Сможет ли она когда-нибудь простить ему его грубость, хамство, невежество? Сможет ли забыть то, как начиналось их знакомство? Нет, поверить в это было невозможно.

— Моше, — сказала она. — Я давно хотела тебя кое о чем спросить.

— Спрашивай, — промычал Моше, не открывая глаз.

— А хозяин этот, Йоси. Он почему такой страшный?

— В смысле?

— Ну, в шрамах весь. В аварию попал?

Моше приоткрыл один глаз и усмехнулся.

— Ну, можно сказать и так. В аварию. В танке горел.

— Что? В каком танке?

— В обыкновенном. В танке «Меркава». Во время Второй ливанской.

— Он был на войне?

— На войне, где ж еще?

Не то чтобы Марина знала о Первой ливанской войне, но о Второй она точно не слышала.

— А что это за война такая?

Моше открыл оба глаза и даже приподнялся на локте.

— Ты что, правда ничего не знаешь?

— Ничего.

Он поглядел на нее как-то странно и ответил тоном диктора Центрального телевидения:

— В две тысячи шестом году отрядом Хизбаллы были похищены и убиты два израильских военнослужащих, еще трое были убиты при нападении. В ответ на это израильская армия начала масштабную операцию, которая впоследствии получила неофициальное название Второй ливанской войны.

— И что там делал Йоси? — Марина задала идиотский вопрос.

— Как что? — удивился Моше. — Как все — воевал!

— В танке?

— В танке.

— И что было дальше?

— Да ничего особенного. Танк подорвался на мине. Их было трое. Двое сгорели заживо, но Йоси повезло, он выжил. Его вытащили полуживого, потом долго лечили. Он стойкий оказался, настоящий боец.

От всей этой информации голова пошла кругом. Марина впервые осознала, что находится в воюющей стране. Но где они, эти танки? Где вооруженные люди, которые ходят по домам и вымогают деньги? Где, в конце концов, раненые и убитые? Где сироты, инвалиды? Почему она этого всего не видит?

Моше как будто прочитал ее мысли:

— Ты не видишь не потому, что этого нет. А потому, что это часть нашей жизни. У меня был друг, который погиб в Газе. Ты знаешь, что такое Газа? — Марина помотала головой. — Я тебе как-нибудь расскажу, — пообещал Моше. — Так вот, у него, у моего погибшего друга, остались жена и трое детей. И я каждый год, в день его гибели, навещаю их. Приношу детям подарки, помогаю жене. Недавно ремонт в детской оплатил, иногда просто деньги даю. Вот скоро старший призывается, так я ему тысячу шекелей дал, чтобы купил все, что им там сейчас нужно. Чтобы не чувствовал себя хуже остальных.

Марина слушала и не верила. Ведь этого она тоже раньше не видела, не думала об этом! Это был другой мир, где шла скрытая от глаз война, где сироты отправлялись в армию, где чудом не сгоревший в танке солдат сдает квартиры внаем приезжим. Это была другая, запредельная жизнь, которая вдруг открылась ей. Та жизнь, которую она, озабоченная своими проблемами, не замечала.

Марина встала и, не одеваясь, подошла к окну, отодвинула свои роскошные шторы. Автомобили сновали без устали, горели фонари, скрывая мерцание звезд, черные тяжелые тени деревьев падали на тротуар.

Марина вспомнила историю, которая случилась много лет назад. Когда же это было? Господи, больше двадцати лет прошло! И она была совсем молоденькой, глупенькой и капризной, но при этом страшной модницей. Уже тогда любила наряжаться, крутиться перед зеркалом, уже тогда шила сама и, оттого что денег никогда не было, бесконечно перешивала старые вещи. Но однажды она увидела потрясающей красоты сережки. И вроде ничего в них особенного не было — ну, серебряные, ну, круглые, с небольшим золоченым орнаментом посредине, но ей они запали в душу. Вот чувствовала, что просто необходимы они ей до смерти и жить без них она не может. Денег не было, знакомств не было, мозгов тоже немного, зато желаний, казалось, на всю жизнь хватит.

Однажды, прогуливаясь с Сергеем, она загляделась на эти серьги в витрине магазина. Он перехватил ее взгляд и спросил:

— Нравится?

— Очень, — смущенно ответила Марина и покраснела. Она всегда по-дурацки краснела.

Он ничего не сказал. Сделал вид, что не слышал ее. Она почти забыла об этом разговоре. Да и зачем мечтать о том, что невозможно получить? А потом Сергей и вовсе исчез. Она страшно волновалась: бросил ее? Разлюбил? Забыл? А если с ним что-то случилось? Но через неделю он появился — уставший, заросший, исхудавший.

— Ты где пропадал? — кинулась она к нему на шею.

— Работал, — ответил он лаконично. Он вообще не любил разговаривать, был молчуном.

— Я так беспокоилась, переживала!

Он, не отвечая, достал маленькую коробочку. Она сразу поняла.

— Носи, — сказал он, гордый собой, вручая ей подарок. — На счастье.

И она носила их. Не снимала до тех самых пор, пока однажды к ней в дом не постучали и не сказали, что в нескольких километрах от города нашли его истерзанное тело. И она шла эти километры пешком, иногда бежала, иногда падала без сил, а когда увидела его, то долго не могла поверить, не могла смириться с тем, что это изуродованное тело принадлежало ее мужу, ее Сергею. Она положила эти серьги ему в гроб.

Марина сама не заметила, как заплакала. Как втянула голову в плечи, как вновь почувствовала себя маленькой, беззащитной и одинокой. Моше подошел сзади. Она вздрогнула, непроизвольно сжалась, как перед нападением, но он мягко опустил руки на ее плечи.

— Ну, ты что? Не плачь! Ты из-за Йоси, что ли? Так у него все хорошо. Не плачь.

Как объяснить ему, грубому и глупому человеку, что никакой Йоси ее вообще не интересует. И он, с его волосатым животом, ей тоже не нужен. Как объяснить, что плачет она по своей жизни, которая ушла навсегда? По своей семье, которой больше нет, по своему дому, который уничтожен, по своему Павлику… Увидит ли она его еще?

Моше бережно повернул ее лицом к себе и крепко прижал. И она уткнулась в это чужое тело, вдохнула его запах, почувствовала его кожу. Его руки сжимали ее крепко, по-мужски. Она размякла, прижалась к нему и плакала, плакала, плакала… Если бы водители проезжавших автомобилей на миг притормозили и взглянули наверх, то увидели бы странную немолодую обнаженную пару, стоявшую у окна в объятиях друг у друга. И бутылку из-под шампанского, в которой стояла роскошная красная роза.

* * *

Утром Марина проснулась от криков. Она вышла в коридор и увидела уморительную сцену: тощая и злая Раиса гоняла ремнем по крохотной комнате свою стодвадцатикилограммовую дочку Оксану. Та пищала и визжала, точно свинка.

— Ах ты, сучка! — орала Раиса. — Ах ты, коза недорезанная!

— Ну, мам, ну че я сделала-то? — подвывала Оксана, увертываясь от материнского ремня.

— Ты еще и спрашиваешь, что ты сделала? Ах ты, корова толстая! Ты еще спрашиваешь?

— Рая, а че она сделала-то? — вмешался в процесс Раисин муж.

— Деньги у меня украла, сучка!

— Ма, ну какие деньги-то? — подпрыгивая, взвизгнула Оксана.

— А кто двести пятьдесят шекелей на электричество потратил? Ей, видите ли, жарко! У нее жир тает!

— Ну так жарко же! — оправдывалась Оксана.

— А кто на сто шекелей с домом наговорил?

— Я сама заплатила!

— А мне похрен, что ты там заплатила! Сидишь тут на моей шее, жрешь, срешь!

— Ты меня куском хлеба попрекаешь? — попыталась перейти в контратаку Оксана. — Да подавись ты своей красной рыбой, видеть ее уже не могу!

— Это ты подавись, сука! Катись в свою деревню и жри там жареную селедку! Может, еще денег моих захотела?

— Каких денег, ма?

— Да, каких денег, Рая?

— А вот таких! Моих! Хрен я вам чего дам! Все вы моей смерти хотите! Только этого и добиваетесь, чтоб свести меня в могилу! Все вы тут за мой счет живете, жируете! Вон аж у тебя жир трескается!

— Да ладно, Рай. Ну чего ты завелась? — миролюбиво сказал Раисин муж. — Ну, чего ты? Что мы, родную дочь не прокормим?

— Вот и корми ее, если она твоя дочь!

— Что значит «если»? — Миролюбивый тон Раисиного мужа тут же исчез. Повисла тяжелая тишина.

Раиса осеклась, поняла, что сморозила лишнее. Запал потух так же внезапно, как и загорелся.

— Ничего не значит, — проворчала она, — достали вы меня просто.

И она, выпустив из руки ремень, тяжело уселась на кровать.

Марина и Вероника, которая тоже вышла из своей комнаты, чтобы понаблюдать за сценой, переглянулись и хихикнули. Уж слишком смешно было видеть тощую облезлую Раису, охаживающую ремнем громадную сорокалетнюю Оксану.

— Все, концерт окончен! — злобно выкрикнула Раиса, и ее муж хлопнул дверью перед носом у соседок.

Те снова переглянулись и прыснули от смеха.

— Раиса в своем репертуаре, — сказала Марина, отсмеявшись. Вдруг она пригляделась к Веронике, и то, что увидела, ей не понравилось.

— Ты нормально себя чувствуешь? — спросила она.

— Нормально. А что? — заволновалась та.

— Да так, ничего. Только не обижайся, но выглядишь ты не очень.

— Правда? — Вероника, конечно, обиделась. — Что, совсем плохо?

— Нет, не совсем, — успокоила ее Марина. — Но неважно что-то.

Вероника вернулась в свою комнату и уселась перед зеркалом. С убийственной жестокостью оно отразило померкшие веснушки, бывшие в прошлом очаровательными, синие мешки под глазами вместо небольших припухлостей, а главное — угасший некогда шаловливый взгляд. От злости Вероника готова была его разбить, но вовремя остановилась.

Справедливости ради надо сказать, что Вероника действительно чувствовала себя не очень. И даже толком не могла бы объяснить, в чем это «не очень» заключалось. Она беспечно относилась к своему здоровью — наверное, потому, что оно никогда не доставляло ей неприятностей, но сейчас чувствовала, что некий внутренний механизм нарушен. Она похудела, осунулась, впервые в жизни ощутила, что такое бессонница. Вероника с тревогой следила за ходом лунных часов, и когда в положенный день они дали сбой, поняла, что страшные опасения подтвердились. Впервые за ее недолгую, но насыщенную жизнь случилось то, что она смутно предполагала и к чему никогда не относилась с должной серьезностью.

И это «что-то» требовало незамедлительных действий.

Обратиться ей было не к кому. Поэтому Вероника не придумала ничего лучшего и рассказала о своем несчастье Тамаре. Та полоснула ее взглядом черных глаз, в которых, помимо прочего, читались удовлетворение и злорадство.

— У тебя какой срок? — спросила она.

— Не знаю. Недель восемь, наверное, — неуверенно ответила Вероника.

Тамара надолго замолчала и наконец после продолжительных раздумий сказала:

— Я выясню, что делать. Жди моих распоряжений.

И Вероника покорно ждала.

Через несколько дней Тамара отвела ее в сторону и сказала так, чтобы другие девушки не слышали:

— Это будет стоить тебе две тысячи. Полторы за операцию, пятьсот мне — за посредничество.

— Хорошо, — согласилась Вероника, опустив пушистые ресницы так, что они почти коснулись веснушчатых щечек.

Тамара была женщиной многоопытной. Нельзя сказать, что она лично сталкивалась с подобной ситуацией. Особенно после того, как она выперла из дома своего последнего мужа, эта проблема перестала быть для нее актуальной. Но, вращаясь в женском коллективе, она невольно становилась свидетельницей таких драм и трагедий, таких замысловатых любовных историй, что банальный залет не мог ее удивить. Поэтому она без лишних слов и эмоций враз организовала все необходимое.

— Завтра в шесть утра я за тобой заеду, — сообщила она Веронике. — Возьми с собой деньги, сменную одежду. И ничего не бойся.

Вероника и не боялась. Юный возраст и интеллектуальная невинность были лучшими защитниками от излишней тревожности и выматывающей мнительности. Поэтому на следующее утро ровно в шесть она села в машину к Тамаре и отправилась навстречу неизбежному. Без всяких сантиментов и ненужных сердечных мук.

В подпольном гинекологическом кабинете их встретила улыбчивая медсестра. Она предложила выпить кофе, поинтересовалась общим состоянием здоровья, ловко пересчитала деньги и предложила подождать. Вскоре появился доктор — тоже улыбчивый, молодой, симпатичный. «Эх, встретить бы его в других обстоятельствах», — с тоской подумала Вероника. Он мельком просмотрел записи, сделанные секретаршей-медсестрой, улыбнулся Веронике и предложил пройти в кабинет. Там уложил ее на кушетку и наскоро сделал УЗИ.

— У вас двойня! — радостно сообщил он Тамаре, стоявшей рядом. Затем кивнул ей, чтобы перевела Веронике. — Вы уверены в своем решении?

Вероника, в первый и единственный раз взглянув на белые пятна на экране с пульсирующими черными точками внутри — маленькими сердцами, — согласно кивнула. «Интересно, чьи они? — подумала она. — Хотя какая разница, это всего лишь сгусток клеток. И можно ли это считать убий…» Но не успела додумать мысль, как медсестра воткнула ей в вену иглу, и Вероника погрузилась в наркотический сон.

* * *

В пятницу вечером, когда заканчивалась рабочая неделя и начинался Шаббат, Марина могла себе позволить отдохнуть и поплакать. В будние дни времени на тоску не хватало.

Сидя в своей комнатушке и предаваясь невеселым мыслям, Марина вздрогнула, услышав стук в дверь. «В такое время? — удивилась она. — Наверное, кто-то из соседок».

На пороге стоял Моше, нагруженный пакетами.

— Ну, наконец-то! — недовольно заявил он, вваливаясь в комнату. — Сколько ждать можно!

Марина смотрела на него, остолбенев от неожиданности.

— Вообще-то, тебя никто не приглашал! — огрызнулась она.

— Я думал, что могу приходить к тебе без приглашения, — ответил Моше, ничуть не смущаясь. — Кстати, что это за хрень? — Он отшвырнул ногой тряпку, которой Марина заткнула щель между дверью и полом.

— Это я от Раисиных запахов прячусь, — объяснила она. — Она запахи не чувствует, это у нее после болезни. А у меня от ее готовки голова болит. Кстати, а что ты здесь делаешь?

Тем временем Моше бесцеремонно расположился со своими пакетами на мраморном столике и энергично выгребал их содержимое.

— Мясо, мука, лук. Яйца вот купил на всякий случай. Я же не знаю, яйца там нужны или нет.

— Господи, какие яйца? Для чего? — устало спросила Марина, переводя взгляд с Моше на продукты, которыми он заставил и без того крохотное пространство ее так называемой кухни.

— Пельмени будем готовить! — заявил он торжественно, явно довольный собой.

— Что? — Марина нервно хихикнула. — Пельмени?

— Ну да. Ты что, не любишь? А я страшно люблю пельмени. И сто лет их уже не ел.

— Ты знаешь, который час? Уже почти десять.

— И что? Завтра же не вставать на работу. Можно спать сколько захочется.

— Ты что, идиот?! — закричала Марина.

И тут же заметила, как Моше буквально на глазах изменился в лице. Взгляд его посуровел, желваки напряглись.

— Не смей никогда мне так говорить, — процедил он сквозь зубы. — Иначе я за себя не ручаюсь.

— Да я вообще с тобой никак не собираюсь говорить! — заявила Марина. — Проваливай отсюда!

Моше посмотрел на нее обиженно.

— Тогда я сам буду лепить, — ответил он. — А ты сиди и смотри телевизор.

Марина задохнулась от гнева. «Что он себе позволяет в моем же доме? Тем более у меня нет телевизора!»

И она уже хотела было велеть ему убраться, как он остановил ее властным движением.

— Нет, — он покачал головой, — я не уйду.

Похоже, он был настроен решительно. Она хотела было сказать что-то едкое и обидное, но ничего не пришло в голову.

— У меня нет телевизора, — пробурчала она. — И, кстати, там замок на двери надо сменить. Уже год как сломан…

— Сменим, — ответил Моше, не глядя.

Марина, фыркнув, уселась на диван и включила планшет. С одной стороны, она не могла сказать, что этот человек ей совершенно чужой. Как-то незаметно для нее они стали любовниками. Честно говоря, ей было приятно, что она все еще пользуется успехом у мужчин… Но если посмотреть на ситуацию под другим углом, то Моше ей совершенно не нравился. Ну вот совсем, ни капельки! И раз за разом она с удивлением обнаруживала себя в одной постели с ним, недоумевая: это действительно происходит с ней? Да, в последнее время Марина стала терять нить логики собственных поступков.

Моше тем временем активно шуровал на обеденном столе. А так как разделяло их не более двух метров, Марина прекрасно видела, что он все, абсолютно все делает неправильно. Он неправильно замешивал тесто, рецепт которого нашел в интернете. Разве можно доверять интернету? Что они там, в этом интернете, знают?! Да любой дурак может написать всякую чушь!

Марина пыталась сосредоточиться на чтении последних новостей, но там не нашлось ничего достойного внимания. Зато на столе происходили интересные события, на которые Марина краем глаза поглядывала. Моше с трудом справился с очисткой лука и теперь крошил его в фарш. Неумело замешенное тесто лежало на столе, страшненькое, липкое. Время близилось к одиннадцати часам ночи, и если так дело пойдет, то они и к утру не справятся.

Марина нехотя поднялась с дивана и тут же почувствовала, насколько устала. В течение недели она старалась не обращать внимания на бесчисленные намеки и прямые угрозы, которые подавал ей организм: как ломит спину, ноет шея, гудят ноги, руки норовят оторваться, и поясницу сводит от боли… Икры ног ее стали жилистыми, крепкими, привыкли к долгим переходам по узким грязным улицам, где вечно валяются чьи-то отходы жизнедеятельности.

Но ближе к выходным она испытывала такую непреодолимую слабость, такое расслабление всех органов и чувств, что ей хотелось только лежать, глядя в одну точку, и ничего, совершенно ничего не делать. И вот теперь на ночь глядя, в свой практически единственный законный выходной, ей придется лепить пельмени с этим малознакомым наглым персонажем. За что это, господи?

Она вяло попыталась навести порядок в том жутком бардаке, который устроил Моше на ее подобии кухни, но ничего не вышло. Усталость и рассеянность давали о себе знать. Неправильно замешенное тесто разваливалось на части, липло к рукам. Фарш тоже оставлял желать лучшего.

Немного повозившись с продуктами, Марина вернулась на свой диван:

— Не могу. Сил нет.

Моше подсел к ней. Как всегда, его посетило позднее раскаяние за собственную грубость. Они посидели в молчании некоторое время, потом он достал мобильный телефон и начал энергично тыкать в него пальцами.

— Через полчаса привезут пиццу.

— Не хочу я никакую пиццу, — устало ответила Марина. — Я на диете.

Он неловко притянул ее к себе… И так они просидели какое-то время, прижавшись друг другу, в полном молчании.

Однако пицца, несмотря на поздний час, пришлась очень кстати. Горячая и ароматная, она раздразнила аппетит и, несмотря на угрызения совести, была немедленно съедена, после чего Марина тут же заснула.

Часов в десять утра она проснулась и обнаружила, что Моше никуда не уходил. Он, правда, разделся и даже аккуратно, насколько это было ему доступно, сложил вещи в шкаф. Более того, он не дотронулся до нее, хотя это было совершенно нехарактерное для него поведение. И, самое поразительное, — он не храпел! Марина в глубине души зауважала его за такое невиданное благородство.

Пока Моше спал, Марина умылась, переоделась и прибралась в комнате. На столе покоились печальные останки вчерашних несостоявшихся пельменей. «Хорошо хоть, мясо успела в холодильник убрать», — подумала Марина. Она собрала так называемое тесто и выбросила его в мусорное ведро. Замесила новое, настоящее, как мама учила. Довела до ума фарш и вскоре уже раскатывала тесто и лепила пельмени.

Марина любила кухню. Любила стряпать пироги, любила запах жареного мяса, любила принимать гостей… Она вообще была создана для домашнего очага: спокойная, неторопливая, обстоятельная. Ей некуда было спешить, и она никуда не опаздывала.

Дома в прежние времена после длинного рабочего дня она готовила ужин на вечер и обед на завтра. Даже по утрам она кормила своих мужчин домашними блинами с мясом, творожными запеканками и молочными кашами. Готовка, да и вообще хозяйство доставляли ей удовольствие. И она очень расстраивалась, если Павлик отказывался есть. Он не страдал отсутствием аппетита и рос здоровым и подвижным ребенком, но иногда ему, избалованному вниманием, надоедали мамины тефтели и отбивные, и он, брезгливо сморщив личико, отодвигал с аккуратно накрытого стола тарелку и протягивал:

— Не хочу…

Марина ужасно переживала. Конечно, умом она понимала, что мальчику, выросшему на свежем воздухе в небольшом городке, почти что в деревне, истощение не грозит. Но тревога и даже некоторая обида все равно появлялись в ее сердце. Марина воспринимала отказ от еды как личное оскорбление. Наверное, сказывалось ее собственное детство.

Она рано осталась без отца, и мать, женщина добрая, но несколько нерешительная и непутевая, работала техничкой в местной школе. Марина ее страшно стеснялась. У всех родители были «приличные» — врачи, учителя или хотя бы слесари и инженеры, а у нее — уборщица. Ей было жалко мать, которая вообще была какая-то убогая, будто судьбой обиженная: муж умер, образования нет, надежды тоже никакой. Хотя она никогда не жаловалась, держала себя с достоинством.

Жили они скромно, даже бедно, но в доме всегда было чисто, небогатый ассортимент продуктов никогда не оставлял их голодными, а о большем и мечтать было неудобно. Она помнит мать уже старой. Хотя сколько ей было тогда лет? Господи, да не больше сорока! Марина в этом возрасте только-только сама стала матерью, а та была уже старухой. Седая, морщинистая, усохшая, навсегда потерявшая вкус к жизни…

Марина помнила, как по вечерам, когда уже темнело, она тайком пробиралась в школу, чтобы помочь ей. Она брала в руки тяжелую швабру, притаскивала ведро с водой, растворяла хозяйственное мыло, окунала грязную разорванную тряпку и начинала мыть. Будучи человеком основательным, она и здесь выполняла свою работу тщательно, с преувеличенной старательностью. Намывала пол, который завтра же в восемь утра будет запачкан детскими ботинками, драила стены, которые тут же покроются пятнами чернил и грязи. Мама лишь стояла рядом и тяжко вздыхала, иногда поднося свежую воду или меняя тряпки.

Девочке-подростку было невыносимо представить, что кто-то из одноклассников застанет ее за этим позорным занятием, но и мать было жалко. Она не могла спокойно смотреть на ее негнущуюся натруженную спину, на ее разбухшие от воды красные руки, на ее печальный взгляд. Как будто радость в ее душе давно выгорела, остались только черные угольки, которые тлели, поддерживая жалкое подобие жизни.

А по воскресеньям они с мамой торговали цветами возле кладбища. Мамины цветы были живыми, свежими, из собственного сада. Это она любила и умела — выращивать цветы. Казалось, у нее росло все, хоть палку воткнешь — и она расцветет пышным цветом. Мама любила копаться в земле, пропалывать сорняки, убирать отмершие листья, удобрять навозом, отчего по всему участку и даже дома вечно стоял специфический запах. Но ни Марина, ни мама не обращали внимания — привыкли. Зато цветы росли роскошные, и хотя бы в этом мать была первой из первых.

Марина еще маленькой приходила с матерью в воскресенье с утра к воротам кладбища с большим ведром, в котором в воде стояли цветы: розы, пионы, лилии, гвоздики, астры, георгины. Букеты подешевле — из гвоздик, подороже — из роз и лилий. Другие торговки, злобно щурясь, пытались мать прогнать — кому нужна конкуренция, тем более заранее проигранная? Их-то продукция и близко с материной не сравнится: бутоны пустые, вялые, листья пожухлые, лепестки осыпающиеся… Лежалый товар! Не то что у них — цветочек к цветочку. И скандалы случались, и до драк даже доходило. Но тут Марина, обычно робкая, трусливая, становилась отчаянной и злой. Она бросалась на торговок со звериным гневом, разгоняя их, распугивая своей яростью. И они, странное дело, отступали. Хотя что могла сделать этим бабам маленькая обозленная девочка?

К концу лета начиналась хлопотная пора — заготовка веников для бани. Пахучие дубовые, колючие хвойные, пестрые липовые, кудрявые березовые… Мать водила ее в лес, показывала, как правильно срезать ветки, чтобы не поранить дерево, как связывать их, чтобы не сломать стебелек, как сушить собранные веники, чтобы не потеряли аромат и полезные свойства. В конце осени, когда отцветали последние цветы в саду, Марина с матерью шли к городской бане продавать свои веники. Вот как это странно в ее жизни получалось — все детство провела между кладбищем и баней. С перерывами на мытье полов в городской школе.

Что же это получается, теперь она повторяет судьбу своей несчастной матери? Больной, разбитой, которая ребенком пережила войну, с четырнадцати лет работала на заводе, а потом помогала по дому своей матери… И как все-таки судьба забавно поворачивается! Только у Марины нет никого, на кого можно положиться, ни одной живой души, которая могла бы протянуть ей руку помощи, стать опорой. Ей придется выпутываться из этой передряги в одиночку, своими силами. Хотя есть ли они?

Может быть, из-за воспоминаний о собственном детстве она так переживала, когда Павлик отказывался есть? Марина видела в этом не просто каприз избалованного ребенка, но признание ее собственного неуспеха как матери, хозяйки, женщины. И поэтому с особенной радостью кормила она мальчишек — друзей сына. Больше других ей нравился соседский паренек Никита. Крупный, краснощекий, он уже лет в семь разговаривал смешным мужским басом да и вел себя как маленький мужичок. У него были сильно пьющие родители и два младших брата. Никита отличался хозяйственностью, добродушием и невероятной жизненной цепкостью, которая начисто отсутствовала и в ее матери, и в ее тонком, ранимом сыне. Пока Павлик кривился при виде домашних котлет, Никита деловито и неторопливо подчищал свою тарелку. Господи, как давно это было! Да и было ли? Сейчас из этой жаркой чужой страны ее прошлая жизнь кажется туманной иллюзией. Была ли она? Кто знает? Кто помнит?

К тому моменту, когда Моше наконец проснулся, она почти закончила работу.

— А ты хорошо готовишь, — похвалил он ее спустя четверть часа, когда, умытый и одетый во вчерашнюю рубашку, правда без штанов, сидел за столом и уплетал свою порцию. — Почти как моя бывшая жена. — Марина насупилась. — Ты что, обиделась, что ли? — спросил Моше, жуя. Ему даже в голову не могло прийти, что сравнение с бывшей женой может быть обидно. — Да ладно тебе! На то она и бывшая, что ни на черта не годилась. А готовила хорошо, это да.

— Господи, мне-то какая разница, — повела плечами Марина. Действительно, какое ей дело до бывшей жены этого грубияна и нахала, который сидит в трусах в ее комнате и ест пельмени, которые она собственноручно приготовила?

— Она, когда ушла от меня, все забрала. Вот абсолютно все.

— Значит, заслужил.

— Да дурак был, вот и все. Любил очень.

«О господи, зачем мне эти подробности?!» — думала Марина.

— Так она еще долги свои на меня повесила. Сто пятьдесят тысяч! Но я долгов не боюсь. У нас в Израиле знаешь как: чем больше у человека долгов, тем он считается богаче. Банки его уважают. Считают, что если долги, значит, есть что отдавать. Тут все в кредит живут.

— А у нас в Украине считается, что чем у человека больше денег, тем он богаче.

— Это потому, что у вас банковская система не развита, — важно проговорил Моше. — Но ты не переживай, я уже почти все выплатил. Осталось тысяч тридцать-сорок. Ерунда.

— Как будто я переживаю! — фыркнула Марина.

— У меня, кстати, четверо детей, — сообщил он.

— Поздравляю.

— Это я так, к сведению. Старший в армии. Потом две девочки-близняшки. Им по пятнадцать. И самому младшему пять.

Эту склонность к неуемному размножению ей никогда не понять, подумала про себя Марина.

— И ты бросил четверых детей?

— Почему бросил? — Моше даже немного обиделся. — Я же с женой развелся, а не с детьми. И вообще, это она меня бросила.

«Хорошо, хоть не подлец», — подумала Марина. А вслух сказала:

— Ладно, собирай свои вещички и проваливай. У меня единственный выходной, и я не собираюсь его тратить на тебя.

Моше посмотрел на нее с нескрываемым изумлением. Ему-то казалось, что они только-только начали налаживать контакт, а тут «проваливай». Но пельмени доел, штаны надел и вскоре собрался уходить.

— Спасибо, — сказал он на прощание. — А ты действительно хорошо готовишь. Но характер у тебя — не дай бог!

Но Марина, не дослушав, захлопнула дверь прямо перед носом своего ухажера. А затем снова заткнула щель тряпкой — Раиса как раз начинала стряпать обед.

* * *

После всего произошедшего Вероника решила быть осмотрительней. В следующий раз, когда усатый старикан, ставший теперь ее постоянным клиентом, пришел на массаж, Вероника сунула ему в руку бумажку со своим телефонным номером.

— Зе шели. Это мое, — она сказала. — Тидабер ити. Поговори со мной.

Старикан довольно закивал головой и проворно запрыгнул на кушетку.

С тех пор он и его товарищи стали приходить к Веронике домой. Соседки поморщились, конечно, но промолчали. В конце концов, каждый зарабатывает деньги как может! И чем ее способ грязнее, чем их?

Теперь Вероника могла себе позволить не ишачить на полную смену в салоне, а перейти на полставки. С утра она обслуживала клиенток, выслушивала их исповеди, притворно умилялась их детям, восхищалась их новыми нарядами, долго и мучительно выбирала цвет лака для ногтей…

А по вечерам начиналась настоящая жизнь. Она вела специальную запись, строго следя за тем, чтобы клиенты не встречались друг с другом, хотя и прекрасно осознавала, что эти бодрые старички, которые приходят к ней за усладой для своих обвисших вялых причиндалов, не только знакомы между собой, но и делятся своими впечатлениями от ее услуг, а потом передают друг другу ее номер телефона. И все же она старалась сделать так, чтобы они не видели друг друга в ее спальне.

«Ведь ничего противозаконного я не делаю, — утешала она себя. — Ну, за исключением того, что налоги не плачу. Это всего лишь массаж», — продумывала она оправдание на случай, если среди ее клиентов окажется подставной полицейский. Но, к счастью, до сих пор ее трудовая деятельность обходилась без эксцессов и минимальных конфликтов.

Несколько дней назад ей позвонил старикан и назначил очередь для своего очень близкого друга.

— Хавер тов. Хороший друг, — объяснил он.

Правда, все клиенты были его хорошими друзьями, но этот каким-то особенным. Когда они вдвоем заявились на процедуру, Вероника ахнула. Во-первых, их было не двое, а трое, потому что клиента сопровождал смуглый парень — помощник, а по сути, сиделка. Во-вторых, клиент передвигался в инвалидном кресле, практически обездвиженный. В отличие от Алика, который так поразил бедную Веронику, этот человек, несмотря на немощность, сохранил ясный взгляд и приветливую улыбку. И тем страшнее был вид искореженного, перекрученного в мучительной судороге тела, которое венчала большая лысая голова с открытым, умным лицом.

— Я не могу, — сказала Вероника, стараясь придать своему голосу твердость. — Я не буду.

Давешний старикан, по всей видимости, был готов к такому ответу — порылся в сумке, которая висела за спиной инвалида, достал пачку денег.

— Элеф, — сказал он.

Тысяча шекелей за полчаса работы! Неплохо… Столько она заломила при первой встрече, но никто никогда всерьез не предлагал ей таких денег.

Старикан выжидающе смотрел на нее, поигрывая пачкой купюр. Клиент внимательно изучал ее кабинет. Даже смуглый санитар-сиделка уставился на нее с любопытством. Не выдержав этого тройного удара, Вероника выхватила деньги из рук старикана.

— Хорошо, — вздохнула она.

Вечером она вышла на улицу, чтобы подышать и выкурить пару сигарет. Утренних мамаш и старух сменили вечерние алкоголики и тунеядцы. Они разместились на скамейках на детской площадке, а то и просто на траве. Некоторые, уже пьяные, громко храпели. Грязные, заросшие, опустившиеся… Человечье отребье. Другие еще только приступали к долгому и невеселому застолью, которое состояло, как правило, из бутылки дешевой водки, пары огурцов и буханки хлеба, иногда с колбасой.

Вероника взяла сигареты и закурила. С тех пор как на душе стало тоскливо, а в кармане, наоборот, весело и живо, она курила дорогие дамские сигареты, много и часто.

Пока она размышляла, к ее скамейке приковылял один из местных, тяжело приземлился, обдав ее запахом грязного нездорового тела и перегара. Вероника поморщилась и отодвинулась. Как назло, все ближайшие скамейки были заняты, и пересесть ей было некуда.

Сосед ее вынул из кармана банку с консервированным паштетом из баклажанов, недоеденную булку и большой помидор. Нисколько не смущаясь, он поковырял пальцем в банке, потом засунул его в рот, зажевал помидором и откусил булку. Жевал он громко, смачно, с удовольствием. Вероника почувствовала, как комок тошноты поднялся в горле. Сосед тем временем отправил в рот вторую порцию паштета — все так же пальцем. Внезапно он обратил внимание на Веронику, на лице которой была написана гадливость, вынул палец изо рта, взял банку и предложил ей:

— Хочешь?

Вероника вскочила со своей злосчастной скамейки, огляделась по сторонам. Куда пойти? В дом, превратившийся теперь в рабочее место, возвращаться было противно. Друзей, несмотря на свою популярность, она так и не приобрела. Пойти, что ли, напиться?

Тут на горизонте возник Стасик. Он выгуливал собаку, покрытую короткой шерстью, с куцым кривым хвостом, такую же тощую и безмозглую, как он сам. Но почему-то именно Стасик показался Вероники в этот момент спасением.

— Стасик! — бросилась она к нему. — Привет!

— Привет! — обалдел Стасик. Он-то не забыл, как совсем недавно эта «дорогая женщина» его грубо отшила.

— У тебя есть что выпить? — спросила она.

— У меня всегда есть что выпить, — не без гордости ответил Стасик.

— Так давай выпьем.

Стасик замолк, обдумывая предложение.

— Что, прям здесь?

Прям здесь, конечно, не хотелось.

— А пойдем к тебе? — предложила Вероника.

Глаза Стасика засветились неподдельной радостью.

— Пойдем.

На кухне у Стасика обнаружились початая бутылка довольно приличного виски, пара банок собачьих консервов, несколько кусочков сыра и вчерашняя ветчина. Стасик быстро настрогал на стол все, что предназначалось в пищу человеку, разлил по стаканам виски и торжественно произнес:

— Лехаим!

Потом он подливал виски и жалобным голосом сетовал на судьбу:

— Да разве ж это жизнь? С работы на работу мыкаешься как проклятый. Отовсюду гонят, потому что русский, не свой. А я домой хочу, в Могилев. Там моя мама… — И Стасик пустил натуральную скупую слезу.

Вероника не слушала. Ей было глубоко наплевать на этого жалкого Стасика, на его маму, родившую такого урода, на город Могилев, который сам по себе не был ни в чем виноват, разве что тем, что взрастил это ничтожество.

Вероника пила, и с каждым новым глотком, который обдирал горло, но согревал душу, ей становилось все спокойнее, все приятнее. И уже ее новая работа, еще недавно казавшаяся отвратительной и постыдной, теперь виделась ей в новом свете, ничем не хуже других; и мечты об удачном замужестве снова засияли, как звезды на горячем южном небе; и даже убогий Стасик перестал казаться тем, кем он являлся. И Вероника в порыве признательности, в попытке отблагодарить его единственным известным ей способом прильнула к нему своим роскошным телом…

Но Стасик повел себя неожиданно. Вместо того чтобы воспользоваться внезапно подвернувшимся шансом, он осекся на полуслове и, дико взглянув на нее, грубо отодвинул в сторону.

— Ты что! — вскричал он в гневе. — Я не могу!

Вероника взглянула на него с недоумением.

— Что значит «не могу?» — спросила она.

— Это грех.

— Да глупости. — Вероника улыбнулась маняще.

— У меня есть любимая женщина, — ответил Стасик твердым голосом, как настоящий мужчина.

— У тебя? Женщина? — Вероника, глядя на это тощее жалкое существо, не смогла сдержать смеха. — У тебя? Женщина? — И она захохотала громко, истерично, захлебываясь смехом и слезами.

— Представь себе! — с обидой ответил Стасик. — Мне и в голову не могло прийти, что… — пробормотал он, собирая остатки трапезы.

А Вероника уже рыдала. Ее, красавицу, отвергает этот плюгавый мужичонка, которому бесплатно предлагают то, за что остальные платят немалые деньги. Вот до чего докатилась она, Вероника, женщина с блестящим прошлым!

* * *

Лето было изнурительным и бесконечным, липким и гадким. В семь утра солнце начинало греть — сначала мягко, интеллигентно, но к десяти часам уже палило безжалостно. Марина пешком преодолевала немалые расстояния от одной работы до другой, и эти выматывающие переходы лишали ее сил.

Однажды в такой тяжелый жаркий день она убирала квартиру на восьмом этаже. Здесь жила обычная на первый взгляд семья: мама, папа и трое детей. Мама пользовалась абсолютным авторитетом: некрасивая, немолодая, неухоженная женщина, она занимала какой-то важный пост в банке, а папа — блеклый, невзрачный, неврастенического вида — служил домохозяином. То есть он имел работу, конечно, но основной его деятельностью был уход за семейством. Жена и дети называли его «наш домашний мышонок». Ну, и Марина повторяла за остальными — тем более что его настоящего имени никогда не слышала. Мышонок так Мышонок.

Мышонком он оказался запасливым и бережливым. В тот день, когда Марина явилась на уборку, глава семейства ушел из дома. Такое редко случалось, и Марина немного удивилась: куда он подевался?

Первым делом она потянулась за пультом от кондиционера, но его нигде не было. Марина искала везде: под диванами, среди разбросанных по полу вещей, заглянула даже в шкафы, но пульт так и не нашла. От мысли, что придется работать в душной квартире под раскаленной крышей, обливаясь потом, ей стало дурно, но делать было нечего.

Марина, раскрасневшаяся, злая, размахивала своими тряпками, проклиная и экономного Мышонка, и эту ненавистную жару, и вообще все вокруг. Она не сомневалась, что бережливый Мышонок нарочно спрятал пульт в целях экономии.

Наконец, чувствуя, как кровь стучит в висках, и понимая, что близка к обмороку, Марина зашла в душ и, не раздеваясь, начала обливать себя холодной водой. Стало немного легче. Взгляд ее немного посветлел, головная боль слегка отступила. Но предстояло вытерпеть еще часов пять работы, а это звучало как приговор. Она работала на автомате, стараясь не замечать времени, выполняя действия машинально и бездумно: забросить стирку, помыть посуду, вытереть пыль, вымыть пол, сложить белье… И снова — стирка, мытье, глажка, чистка.

Вечером, вернувшись домой еле живая, она вспомнила, что уже неделю не звонила сыну. Обычно она это делала по выходным, но в прошлые выходные весь день провела в постели — высокая температура, понос, рвота. Сказали: желудочное отравление. А болеть-то ей никак нельзя, надо работать!

Она достала планшет, набрала по скайпу свекровь. Долго не отвечали. Она уже начала нервничать: ушли куда-то? Или что-то случилось? Наконец звонок был принят. На экране появилось недовольное толстое свекрухино лицо.

— А где Павлик? — спросила Марина, не здороваясь. Обычно сын отвечал на ее звонки, и ей сразу же становилось легче и спокойнее. Но сердце ее упало, когда она увидела физиономию старухи.

— Он наказан, — ответила свекровь.

— За что? Почему? — Марина похолодела.

— За дело, — лаконично ответила свекровь, не вдаваясь в подробности.

— А где он? — дрожащим голосом спросила Марина.

— В углу стоит. Я ж говорю, наказанный.

— Покажите мне его немедленно! — закричала она, понимая, что ничего глупее сказать не может. Как она может заставить эту женщину полюбить ее сына? Как она может спасти его от наказания, вывести из этого позорного угла? Она никогда не наказывала сына. Ей даже говорили: балуешь его, в попу целуешь, вырастишь неженку! А она не могла представить себе, как это его, такого маленького, такого беззащитного, она будет наказывать. А теперь, когда у него никого, кроме нее, на свете не осталось, как можно его обижать?

Свекровь отвернулась, зевнула, всем своим видом показывая, что ей вести разговоры с Мариной скучно.

— Что он сделал? — прохрипела Марина.

— Подкинул мне в постель дохлую кошку.

Господи, какой бред! Какая еще дохлая кошка? Что за ерунда!

— Что еще за кошка?

— Обычная. Дохлая.

— Мама, не верь ей! — вдруг послышался детский крик. У Марины сердце защемило.

— Он не мог подкинуть вам дохлую кошку. Что случилось? — Марина, чувствуя свою беспомощность, кричала отчаянно.

— Его сучка, кошка его, приплод принесла, — отвечала свекровь, позевывая. — Так я их передушила всех к чертовой матери.

Марина поняла. Тот самый котенок, которого они подобрали перед ее отъездом, превратился во взрослую кошку. Она родила котят, которых эта стерва передушила. Господи, и он это видел!

— А с кошкой что? — спросила она, сглотнув и готовясь к самого худшему.

— То же самое, что и с остальными. Он, гаденыш этот, ее, дохлую, мне в кровать подкинул. Ишь, попугать хотел! Ну, я ему задницу отодрала как следует. Ничего с ним не станется!

Марина с ужасом думала, что пережил ребенок, у которого просто так, по злобе, убили единственного друга. И она ничего, ничего не может сделать!

— Как вы могли?! — закричала она, понимая всю безнадежность своего положения. — Как же вы могли?!!

— А чего ж церемониться, — отвечала свекровь. — Ты там себе по заграницам разъезжаешь, а мы люди простые, к заграницам неприученные. Нищеброды мы, уж извиняй. Это вы там с жиру беситесь, а нам выживать надо. А кормить эту дуру с ее выводком я не собираюсь. И твоего, кстати, ублюдка тоже не буду.

«Что она говорит? Это ведь родной внук! Единственный!»

— Мама! Мамочка! — донесся тоненький голос откуда-то из глубины. — Мамочка, забери меня!

— Ну все, хватит. — Старуха снова взглянула прямо в камеру, в глаза Марине. — Хорошенького помаленьку. Бывай.

И выключила видеосвязь. Марина в отчаянии еще долго сидела перед черным экраном, не в состоянии пошевелиться. Она знала только одно: за Павлика она готова была убить.

В дверь постучали. Марина с трудом оторвала взгляд от погасшего экрана. Сил не было даже для того, чтобы встать. Но стук повторился, настойчивый, даже несколько раздраженный. Марина, превозмогая себя, встала и пошла открывать. На пороге стояла Катя.

— Ты? — удивилась Марина.

— Не ожидала, подруга? — Катя улыбнулась и протиснулась внутрь. — Извини, что не позвонила. Сначала хотела предупредить, а потом смотрю, входная дверь открыта, так я решила без церемоний. Вроде как не на приеме у английской королевы, — засмеялась она.

Меньше всего на свете Марине хотелось принимать гостей. Сейчас, когда сердце разрывается от муки, тоски, от бессилия и злости, ей придется улыбаться и развлекать бывшую подругу! Из-за которой, между прочим, она вляпалась в эту историю и оказалась здесь.

— Проходи, — сказала она. Но это было лишним, потому что Катя давно уже уселась на единственный стул.

— Я тут кое-что принесла, — сказала она и вытащила из пакета бутылку коньяка, баночку икры, сыр, готовый салат в вакуумной упаковке.

Марина осторожно опустила свою драгоценную швейную машинку на пол, чтобы освободить место на столике. Ей хотелось выть, хотелось крушить, бить, уничтожать все вокруг… Но вместо этого она машинально заваривала чай, раскладывала печенье, доставала приборы.

— Я мириться пришла, — сказала Катя. — Ты прости меня.

— За что?

— Ну, тогда я действительно вела себя по-свински.

— Да ладно, — отмахнулась Марина. — Забыли.

— Но я-то не забыла, — сказала Катя, наливая себе полный стакан коньяка. — Если бы ты знала, как на душе хреново… Как тоскливо…

— Почему? — спросила Марина глухо, усаживаясь на диван. — У тебя по крайней мере все живы. И все рядом.

— А толку-то? Дети от меня отвернулись. Майка вот заявила, что в Канаду собралась. А меня одну оставляет. Я ведь совершенно одна, Марина… Ты даже представить себе не можешь, какое это гадкое чувство — одиночество. Когда ты никому не нужна…

Марина знала это чувство. Марина испытывала его каждый день, долгие месяцы, а сегодня оно обрушилось на нее с новой силой. Катя выпила стакан коньяка залпом, закусила печеньем и тут же налила новый.

— Марина, как так случилось, что мы никому не нужны?

— Не знаю, Кать…

— Мы же с тобой еще молодые бабы, мы же еще рожать даже можем. А живем так, как будто жизнь уже прошла. И впереди, понимаешь, впереди уже ничего не будет…

Она снова выпила. И Марина вдруг увидела, как Катя пьянеет. Глаза ее помутились, тело обмякло, речь стала бессвязной.

— Тоска… сплошная дикая тоска… — бормотала Катя, еле ворочая языком, а еще спустя несколько минут превратилась в какую-то бесформенную пьяную кучу.

— Господи, только этого мне сейчас не хватало. — Марина бессильно опустила голову, подпирая ее рукой.

Наутро Катя снова извинялась — стыдливо стараясь не встречаться взглядом.

— Прости, подруга, — тихо сказала она.

— И давно это у тебя?

— Что?

— Пьешь давно?

— Да я не пью…

— Да ладно, я тоже не первый день на свете живу.

— Я не пью, я выпиваю…

— Ясно, Катя, — сказала Марина. — Ты меня тоже прости. Но не приходи, пожалуйста, больше, ладно?

— Почему?

— Потому что, Катя… Ты меня извини, но я не хочу закончить так, как ты. У меня, Катя, есть сын. И я должна ради него жить.

* * *

В субботу вечером Раисин муж всегда отправлялся выпивать с дружками. Поначалу она пыталась возмущаться и даже вела непримиримую борьбу с пьянством, но вскоре ей это наскучило. Поэтому по заведенному порядку она делала вид, что не знает о цели его ухода, а он не сообщал ей о своих планах. Правда, домой старался возвращаться не слишком поздно и на своих двоих. Во избежание лишних трений.

Выпроводив мужа, Раиса с жадностью схватила его компьютер. Не то чтобы она сильно интересовалась происходящем в стране и мире… Нет, единственной темой, ее интересовавшей, был очередной розыгрыш лотереи. Она каждый раз с нетерпением ожидала результатов и каждый раз с обидой отшвыривала несчастный компьютер, как будто он был повинен в том, что заветная комбинация опять не сложилась.

Вот и в этот раз она открыла страницу израильской лотереи, ожидая розыгрыша в прямом эфире. Джекпот был просто фантастическим: двадцать пять миллионов! Раиса не могла себе представить такую сумму. Для нее, если честно, что десять тысяч, что десять миллионов звучало примерно одинаково: недоступно. То есть не совсем так, конечно. У нее имелись кое-какие накопления под матрасом, но эти деньги не предназначались для того, чтобы их тратить. Нет-нет, они были нужны исключительно для того, чтобы когда-нибудь обрести свободу. Но когда наступит это время, Раиса не думала. Она копила.

Вот наконец белобрысая девица закончила болтать и объявила о начале розыгрыша. Раиса напряглась. Впрочем, она всегда очень нервничала в такие моменты. Появилась первая цифра: 1.

Раиса взглянула в свой бланк. Ничего подобного.

3. Опять мимо.

18. Никаких новостей. Раиса громко выругалась и собралась было по привычке отшвырнуть компьютер, но тут на экране высветилась новая цифра 21.

Раиса взглянула на свой бланк. Там корявым почерком с большим старанием было выписано: 21. Она похолодела. Это, конечно, еще ни о чем не говорит, просто совпадение, но…

23. Раиса снова взглянула. Цифра 23 красовалась на бланке, словно откликаясь на ее настойчивые молитвы. Раиса старалась унять возникшую дрожь. Еще одна цифра, еще одна цифра осталась. И…

36.

Она нацепила очки, чтобы не ошибиться. На красном бланке кривыми цифрами была начертана цифра 36.

Раиса не могла поверить в то, что видела. Ее била крупная дрожь, она вспотела, заныл затылок от гулкой боли — такова была ее реакция на волнение. Еще раз сравнила цифры в бланке с теми, что застыли на экране. Последние три совпадали. А это могло означать… Это могло означать только одно: выигрыш!

Раиса не знала, что ей делать теперь: плясать от счастья или грохнуться в обморок от возбуждения. В одном она была уверена: ни одна душа не должна знать о ее выигрыше — ни муж, ни дочь, не дай бог. Никто никогда об этом не узнает, решила Раиса.

С трудом пережила она эту ночь. К счастью, муж, как всегда, вернулся пьяным, и она впервые была этому рада. Оксана обещала остаться ночевать у Стасика и сдержала свое обещание. Все складывалось наилучшим образом.

Еле дождавшись утра, Раиса выскочила из дома. Увидев увечного попрошайку на кресле, она, не раздумывая, вручила ему десять шекелей, потому что в чудодейственной рассылке было написано: «Для усиления энергии денег сделай благотворительный взнос, и это усилит твой заряд на богатство». Калека посмотрел на нее удивленно, но деньги взял.

Раиса, не разбирая дороги, ринулась в соседний киоск и еще до того, как продавщица пришла на работу, ожидала ее, демонстрируя свой билет. Та улыбнулась, по своей привычке, пробормотала что-то на иврите и начала процедуру проверки. Поместила билет в сканер, после чего потянулись секунды мучительного ожидания. Наконец на экране загорелись три выигрышные цифры. 21. 23. 36.

Киоскерша изменилась в лице. Улыбка исчезла, ее место заняло недоумение.

— Зхия, выигрыш! — сказала она.

— Чего? — заорала Раиса.

— Ю вин, — ответила, запинаясь, продавщица, подсовывая под нос Раисы ее выигрышный билет. — Вин, вин, ю андерстэнд?

Раиса давно уже все андерстэнд, просто не могла поверить.

— Кама? — спросила она, глотая слюну.

— Мэа элеф шекель.

— Чего?

Продавщица, понимая, что разговаривать не о чем, указала на цифру. На экране большими красными буквами значилось: 100 000. Тут Раиса не выдержала и все-таки грохнулась в обморок.