— Ух ты! — Моше даже присвистнул, войдя в чистенькую квартирку. На правах представителя арендодателя он регулярно заявлялся, чтобы проверить благополучие недвижимости. — Ну ты даешь!

— Нравится? — Марина даже зарделась от удовольствия. Ей было приятно, что ее труды и скромные возможности были оценены по достоинству.

— Не то слово! — В словах Моше звучало неподдельное восхищение. Он снова бросил на Марину хищный плотоядный взгляд, от которого ей стало немного страшно. — А ты молодец! — похвалил он. — Убралась тут, украсила все. Шикарно!

Марине хоть и было приятно, но вместе с тем она чувствовала себя немного неуютно под его настойчивым взглядом.

— Слушай, а приходи ко мне, а?

— В смысле?

— Ну, убираться. А то мне давно уборщица нужна.

От слова «уборщица» Марина поморщилась. Она никак не могла свыкнуться со своим новым статусом. Но ответила:

— Хорошо. — И, подумав, добавила: — Спасибо.

На следующий день она впервые перешагнула порог старого скособоченного дома, в котором жил Моше, и от увиденного в глазах ее помутилось. Это была запущенная холостяцкая квартира, давно не мытая и не ремонтированная. Стены в ванной и туалете, старомодно разделенных, покрылись черной порослью плесени, плитка на полу в некоторых местах была разбита, а в других ходила ходуном, будто танцевала. На кухне в старой, треснувшей раковине стояла гора немытой посуды, повсюду шныряли толстые лоснящиеся тараканы, которые чувствовали себя здесь вольготно и сытно.

В доме было три комнаты, и все они были обставлены небрежно и скудно. Кровать, шкаф, кондиционер — вот и все убранство. Только в гостиной, где всегда было темно от наполовину закрывавших окно тяжелых жалюзи, стояли дряхлый диван, покрытый синей тряпкой, огромный резной, изрядно поживший стол и несколько полок с книгами. Марина, конечно, не смогла разобрать точно, но ее скудного знания английского и общей эрудиции хватило, чтобы понять, что это книги по юриспруденции. Видно было, что Моше это убранство совершенно не смущало. У него были явно заниженные стандарты красоты и комфорта.

— Много воды не трать, — сказал Моше. — У нас вода в дефиците.

— Хорошо.

— Электричество тоже лишний раз не включай. У нас электричество дорогое.

— Понятно.

— Ешь в холодильнике, что найдешь.

— Спасибо.

— Вот тебе ключ, — сказал он. — Будешь приходить по утрам, раз в неделю. Идет?

— Да, конечно.

Он оставил на тумбочке возле входной двери деньги и вышел. А Марина принялась за работу.

За несколько часов она вымыла окна, отдраила унитаз, убрала посуду, перестелила постель. Открыла холодильник, как и велел Моше, но кроме початой бутылки вина, пары кусочков сыра и упаковки питьевых йогуртов ничего не обнаружила. Она наскоро протерла холодильник и принялась за мытье полов. Вдруг она услышала, как замок входной двери щелкнул. Марина машинально взглянула на часы. Да, ей скоро пора заканчивать, и Моше вернулся вовремя.

Внезапно она почувствовала на себе его тяжелый взгляд. Она обернулась, но он отвел глаза. Под этим взглядом ей опять стало неуютно, даже немного страшно. Слава богу, оставалось доработать каких-то полчаса.

Он подошел к ней сзади. От неожиданности Марина вскрикнула.

— Ой!

«Господи, зачем я согласилась прийти сюда?! Остаться с ним наедине!» — промелькнуло у нее в голове. Но не успела она додумать эту мысль, как Моше приблизился к ней, продолжая улыбаться. Марина замерла в нелепой позе с тряпкой в руках. Он приобнял ее, и хрипло произнес:

— Ты знаешь, как ты мне нравишься?

— Мне надо работать… — пролепетала она.

— Зачем? Не надо тебе работать, потом… Все потом…

Он прижимался к ней все настойчивее. Вот он уже обхватил руками ее талию, уткнулся носом в шею…

— Нет, нет. — Она тщетно пыталась оттолкнуть его, но он, распалившись, был упрям.

Он навалился на нее, сжал в объятиях. Она пыталась увернуться, вырваться из его рук, но он был сильнее. Не выпуская ее, он дотащил до кровати, где она только что поменяла белье, и бросил на нее. Сам, уже полураздетый, водрузился сверху.

— Отстань, скотина! — заорала она и со всей силы врезала ему по морде.

Удар, казалось, немного удивил его, но еще больше разозлил.

— Ах ты, маленькая шлюшка!

И он, крепко прижав ее, задрал юбку.

Несколько быстрых толчков — и все было кончено. Он повалился на нее, тяжело дыша и вытирая с лица пот. Она лежала, не шевелясь, чувствуя себя отвратительно грязной и дешевой.

Через некоторое время Моше поднялся и отправился в душ. Она слышала, как лилась вода из-под крана, только что с трудом отчищенного от грязи и налета, как он долго пыхтел, плевал и сморкался, как вытирался чистым полотенцем, которые она, между прочим, успела перестирать, высушить и сложить в шкафчик аккуратной стопочкой… Ей стало невыносимо жалко себя, свой труд, свои робкие надежды на будущее. Зачем, если все это можно так просто сломать? Но защитить себя у нее не было сил.

Моше вышел из душа и лег рядом с ней на кровать. Одной рукой даже попытался приобнять заледеневшую Марину.

— Ну, прости, — сказал он. — Просто у меня очень давно не было женщины, а ты мне нравишься. Ты такая красивая! И глаза у тебя очень честные и добрые.

Марина по-прежнему лежала, застыв от ужаса и позора. Она не знала, что делать дальше. Идти в полицию? Это, конечно, очень умно, учитывая, что ее туристическая виза просрочена, а права на работу вообще нет. И Моше, гад, это прекрасно знает. Двинуть его по морде? Так она уже это пробовала, а получилось только хуже.

— Ну, не обижайся, — Моше погладил ее по руке почти любовно. — Я не маньяк какой-нибудь и не насильник. Я не такой уж плохой, как тебе кажется.

По-прежнему не произнося ни слова, Марина встала и отправилась в ванную. После того что он сделал, она имела право не экономить его чертову воду. Она разделась и залезла под душ. Еле теплая, почти холодная вода окатила ее с головы до ног. Господи, почему здесь так холодно? Почему на улице двадцать градусов тепла, а в домах такой отвратительный, промозглый холод? Почему воду нужно греть, иначе она моментально остывает и становится ледяной? Почему от каменных полов веет такой могильной сыростью? Почему стены, которые не прогревает тусклое зимнее солнце, покрываются жирной плесенью, как ни оттирай? Господи, почему она вообще здесь? Зачем? Для чего?

Ее горячие слезы больно обжигали, в отличие от еле теплых струй воды. «Ни с одной израильской женщиной он бы не сделал того, что сделал со мной», — думала она. Марина испытывала жгучее чувство обиды и унижения. Ее тело использовали, совершенно равнодушно и безнаказанно. Она одна, абсолютно беззащитна перед такими негодяями, как этот Моше, который, она была уверена, пользует всех несчастных нелегалок, которые покорно терпят его домогательства. Ее трясло от пережитого, и она хотела как можно быстрее сбежать из этого дома.

Марина вытерлась чистым полотенцем, надела свою рабочую одежду и вышла. Моше к тому времени вылез из кровати и расхаживал по комнате с телефонной трубкой в руках, о чем-то оживленно беседуя на своем непонятном, гортанном, грубом языке. Он даже не потрудился одеться: так и ходил в трусах и майке, совершенно по-домашнему, не смущаясь присутствия посторонней женщины.

Наконец он обратил на нее внимание, сделал какой-то нелепый жест, который обозначал то ли прости, то ли подожди. Пока он расхаживал в неглиже, Марина успела его разглядеть: невысокий, с пузом, крепким, как футбольный мяч, с короткими волосатыми ногами и волосатой же грудью. На вид около пятидесяти. Большой нос заворачивается крючком, мясистые брыли свисают над подбородком, маленькие глаза смотрят нагло и самоуверенно. Типичный еврей, нахальный, самодовольный и беспринципный! Естественно, ничего, кроме содрогания, он не вызывал.

Еще через пару минут Моше закончил свой разговор и обратился к ней в самой обыденной манере:

— Ну, теперь можно и перекусить? Ты как считаешь? Я сейчас сварю кофе.

— Не надо! — громко и жестко ответила Марина. — Мне от вас ничего не надо. Возмущению ее не было предела: у него еще хватает наглости предлагать ей кофе! Она взяла сумку и забрала деньги, лежавшие на тумбочке. — И кофе твой помойный тоже не нужен! — Она с силой толкнула ногой ведро с водой, которой мыла пол, да не закончила. Грязная пенная вода разлилась по полу, уничтожив следы недавней уборки.

— Хуцпа! — с жаром крикнула Марина напоследок и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

Едва зародившаяся в ее сердце симпатия к новому месту обитания теперь была снова похоронена под толстым слоем унижения, оскорбления и стыда.

* * *

Вероника поднялась с кровати и сразу же направилась к зеркалу. В целом собственное отражение ее порадовало, правда, вокруг глаз появилось несколько новых морщинок, да и мягкое веснушчатое личико после бурной ночи выглядело не так свежо, как обычно… Зато фигура по-прежнему оставалась тонкой и ладной, а мелкие недостатки можно и тональным кремом замазать. Все-таки, с удовлетворением отметила Вероника, она еще молода, привлекательна и энергична. И весь мир по-прежнему принадлежит ей.

Накануне ее посетил Эдуард. Этот симпатичный юноша со взглядом агнца, ведомого на заклание, копной черных волос, что вечно лезли ему в глаза, и длинным нескладным телом, с которым он не знал как управляться, Веронике совсем не нравился. Справедливости ради стоит отметить, из всех ее ухажеров он был самым симпатичным, самым правильным и приличным… И он был влюблен в нее искренне. Ее трогали его неловкость, его неумелость, его стыдливость. С каким трепетом впервые взял он ее за руку! Как будто прикоснулся к чему-то священному и жутко дорогому. Вероника была польщена таким трепетным к себе отношением. Подумаешь, за руку взял! А для него это — целое событие, потрясение.

«Слишком хороший мальчик, — размышляла Вероника. — Несмотря на свои двадцать шесть лет. Его бы испортить, и цены бы ему не было». Но как раз воспитанием подрастающего поколения она заниматься не собиралась, понимая, что ее век короток и времени на окучивание грядок и ожидание урожая у нее нет.

Поэтому она аккуратно, чтобы не обидеть, пыталась держать поклонника на расстоянии. Правда, получалось плохо — то ли Эдуард оказался абсолютно непробиваемым, то ли она объясняла недостаточно доходчиво… После трепетных объятий начались более настойчивые поцелуи, а после поцелуев как-то само собой получилось, что они оказались в постели. И по всей видимости, уроки любви, преподанные Вероникой, Эдуарду очень понравились, и он явно был настроен на продолжение знакомства.

— Вероника, ты лучшая женщина в моей жизни! — сказал он, потягиваясь в ее кровати.

«Можно подумать, у тебя их было много», — с долей злости подумала Вероника, но, повернувшись к Эдуарду, ласково улыбнулась:

— А ты лучший мужчина, мой милый. — И погладила его по подбородку, как кота. Тот от умиления чуть не замурлыкал.

— Вероника, я хочу познакомить тебя со своей семьей, — сказал он, когда она перестала щекотать его.

«Вот только этого мне не хватало», — подумала она. Ну зачем ей этот хороший мальчик? Ей нужен взрослый мужчина, желательно намного старше, можно с толстым пузом, зато с набитым кошельком, чтобы обеспечивал красивыми тряпками, оплачивал жилье, развлечения, походы к косметологу… А еще лучше — чтобы женился. Она бы быстренько родила ему ребеночка, чтобы окончательно застолбить статус жены и матери, а дальше уже как пойдет. В идеале надо, чтобы он ее квартирой обеспечил. Прокормиться-то она прокормится, а вот на квартиру накопить — это нереально! А вот если бы он женился, оформил гражданство, купил квартиру… Тогда Вероника считала бы, что с умом распорядилась своей внешностью. А это… Ну что можно взять с этого ласкового мальчика, который смотрит на нее коровьими глазами, вздыхает в ее присутствии и совершенно ничем не может удивить в постели?

— Нет, дорогой. Я очень занята, — ответила она, чтобы избежать лишних объяснений.

Эдуард тут же сник.

— У тебя кто-то есть? — В его голосе послышалась дрожь, как будто он собрался расплакаться.

— Нет, ну что ты! — успокоила она его. — Я просто очень устаю на работе.

— А в пятницу? В пятницу вечером ты ведь свободна?

«А в пятницу вечером, мой милый, я развлекаю Эли или его дружков», — подумала она с каким-то злобным мазохизмом. Но вслух сказала:

— В пятницу я поздно возвращаюсь с работы. А в субботу отсыпаюсь.

— Я буду тебя ждать, — твердо пообещал Эдуард. — Когда захочешь. Я хочу, чтобы все мои родственники познакомились с тобой и увидели, какая ты замечательная.

«Да уж», — подумала Вероника и нежно улыбнулась.

* * *

Через несколько дней в салоне Тамары раздался звонок. Она, как хозяйка и единственная владеющая ивритом, подняла трубку. По ее отрывистым ответам, по недовольной физиономии и общей нервозности девушки поняли, что Тамара чем-то обеспокоена.

— Идиот! Маньяк! — крикнула она в трубку и зло бросила ее на стол.

— Что случилось? — робко поинтересовалась Вероника.

— Да идиот какой-то. Спрашивает, не оказываем ли мы тут интимные услуги! — От возмущения лицо Тамары покраснело, и даже крашеный клок волос оскорбленно задрался вверх. — Нет, это ж надо! У нас тут, вообще-то, салон красоты, а не массажный салон!

Девушки вместе с клиентками дружно поддержали Тамару, которая еще долго не могла прийти в себя от такого оскорбления и до конца дня вспоминала эту досадную историю.

На следующий день на пороге салона красоты появился старенький серенький мужчина. Веронике он показался смутно знакомым. Где-то она точно его видела, но где — никак не могла припомнить. Ничего примечательного, кроме усов, в его внешности не было. Он, вежливо улыбаясь, поздоровался с девушками и знаком попросил Тамару выйти на улицу. Она последовала за ним.

Сквозь стеклянную дверь девушки видели, как громадная Тамара, одетая, как всегда, во все черное, с боевым раскрасом и кровавым вихром на лысеющей голове, возвышалась над субтильным клиентом, который что-то говорил ей торопливо, энергично размахивая руками и косясь на притихших девушек. Сначала возникло ощущение, что Тамара раздавит его одним лишь взмахом своей исполинской руки, но спустя несколько мгновений ее взгляд смягчился и с лица сошло выражение тигрицы, готовой нанести смертельный удар. В целом появилось ощущение, что она сменила гнев на милость. Обратно в салон они вошли вместе, улыбаясь.

— Девочки, — объявила Тамара, — тут новый клиент пришел, очень щедрый. — Она лукаво подмигнула. — Просит сделать ему эпиляцию.

Девушки переглянулись.

— А где? — спросила Вероника.

— Где скажет, — ответила Тамара многозначительно. Девушки молчали. — Ну что вы, девочки, смелее! — подбодрила их Тамара. — Новый клиент, платит хорошо. Надо обслужить как следует. Кто хочет?

Ни Вероника, ни Лена, ни Наташа не выразили такого желания. Тогда Тамара начала терять терпение:

— Вероника, я закончу педикюр вместо тебя. А ты поднимись наверх с мужчиной. Сделай ему эпиляцию или что он там хочет. — Вероника с недоумением взглянула на нее. — Ну, я знаю, у тебя получится, — улыбнулась Тамара. И шепнула на ухо, чтобы другие не слышали: — Ты же умеешь сделать мужчине приятное.

Вероника молча встала, а Тамара заняла ее место у ног клиентки, которая ожидала завершения своего педикюра.

Вероника повела нового клиента наверх, в маленькую комнатку, которая служила в основном подсобным помещением. Но здесь были кровать, стул, прикрепленная к стене лампа и все необходимое для проведения разнообразных косметических процедур.

Не переставая улыбаться, старикан разделся до трусов и запрыгнул на кровать, ожидая от Вероники дальнейших действий. И только теперь она вспомнила, где видела его. Вместе с другими стариками он целыми днями просиживал в киоске напротив. Эти бодрые пенсионеры, которые нещадно тратили наследство своих детей, часами сидели за столиками, пили пиво и о чем-то громко спорили на своем гортанном языке. И каждый раз, когда ей приходилось проходить мимо, они громко и похотливо цокали ей вслед.

— Ма ата роце? Что вы хотите? — спросила она, старательно подбирая слова на иврите.

— Я хочу, чтобы было хорошо. Ани роце тов, — ответил он, улыбаясь.

Даже ее скромных познаний было достаточно, чтобы понять, чего он хочет.

Но сдаваться без боя Веронике не хотелось, и она вытащила банку с горячим воском для эпиляции.

— Это?

— Ло, ло. Нет-нет! — запротестовал старичок, испуганно замахав руками. — Массаж! Ани роце массаж! — И он, не оставляя места для сомнений, схватил ее за руку и провел по своему морщинистому и безволосому телу. — Массаж! — повторил он еще раз.

И Вероника, понимая, что ей не отвертеться от массажа, заявила довольно нагло:

— Кесеф! Деньги. — И протянула руку.

Старичок вскочил с кровати, дотянулся до своих штанов и достал пачку денег.

— Кама? Сколько?

Вероника на секунду задумалась. За такую работу она, конечно, сдерет с него прилично.

— Элеф! Тысяча.

— Ло, за арбэ. Нет, это много! — запротестовал клиент. — Двести тебе и двести хозяйке.

— Беседер, — кивнула Вероника и забрала деньги.

Старикан аж расцвел от того, что взаимопонимание наконец достигнуто, и прыгнул обратно на койку.

Через полчаса новый клиент, довольный и улыбающийся, покинул салон красоты. Тамара тоже была очень довольна и тоже улыбалась. Девушки смущенно оглядывали Веронику, которая как ни в чем не бывало вернулась к своим педикюрам. И только на душе ее было мерзко и тоскливо. Не для того была она рождена, не для того даны ей рыжие кудри и прекрасная стройная фигура, чтобы тратить свою жизнь на отвратительных похотливых стариков!

* * *

Больше всего на свете Раиса мечтала об отдыхе. Она устала. За сорок с лишним лет ежедневного тяжелого труда она накопила болезни, раздражительность, недовольство, обиды, разочарования… И теперь, приближаясь к шестидесятилетнему рубежу, она страстно хотела отдохнуть. Раиса уже давно все решила: в старости вернется в свою родную деревню, из которой девчонкой уехала когда-то в город, поселится в домике-развалюхе, что остался от бабушки, и заживет в свое удовольствие. Главное, в одиночестве. Муж, этот бездельник и алкоголик, который в редкие моменты отрывался от своего проклятого компьютера ради того, чтобы подзаработать хотя бы несколько жалких копеек, осточертел до невозможности. Что он там на своем компьютере делал, Раиса не знала и знать не желала. За годы совместной жизни он надоел до омерзения, настолько, что видеть его вечно мятую физиономию, вдыхать запах его гнилого тощего тела, делить с ним постель, квартиру и жизнь стало совершенно невмоготу.

Раиса страстно мечтала о том дне, когда обретет свободу, поселится в заброшенном бабкином доме, разведет огород, обрежет яблоневые деревья, которые, помнится, росли в саду во множестве, и заживет наконец. Заживет без ежедневной унизительной погони за заработком, без необходимости улыбаться людям, которые тебе отвратительны, без постоянного страха остаться на мели… Чем больше накапливалась ее усталость, тем злее, раздражительнее и нетерпимее она становилась.

«Богатые люди больше не чувствуют себя в безопасности, — читала она в рассылке на телефоне. — Многие богачи раздумывают над тем, чтобы начать колонизацию Луны или даже Марса. Жизнь на Земле становится все более невыносимой. Глобальное потепление, химические продукты, напичканные канцерогенами, плотность населения и смертельные вирусы — все это не оставляет нашей планете ни единого шанса на выживание».

Раиса бы тоже с удовольствием улетела куда угодно — да хоть на Марс, с билетом в один конец! Но, к несчастью, мир грез был слишком прекрасен, а реальность — сурова и жестока, и поэтому мечтала она о более приземленных вещах.

Ей все чаще снилась родная деревня с низкими, вросшими в землю домиками, с горячей белой печкой, с деревянными полами, с маленьким крыльцом, сидя на котором в хороший день можно любоваться лесом, закатным солнцем, речкой… Ей вспоминались запахи детства — смесь клевера, полыни и луговых трав. Она все чаще думала о том, что главную ошибку совершила, уехав из своей деревни в семнадцать лет. Тогда ей казалось, что в городе ее ждут достаток, перспективные женихи, устроенная жизнь с водопроводом и канализацией, с центральным отоплением, общественным транспортом и электричеством, кинотеатры и «кафе-мороженое»… В театры и музеи Раиса не ходила по принципиальным соображениям, считая их буржуйскими, а вот мороженое любила. И яблоки, кстати, тоже любила. Намного сильнее, чем всякие там дыни и мандарины.

Но она не знала, бедная Раиса, что за все это придется платить. Что она видела в том городе, кроме грязных простыней и замызганных туалетов? Что она знала, кроме запойного мужа, ненасытных дочек, опустившихся хамов-соседей и психов в своей больнице? Даже в Израиле ее жизнь мало изменилась — тот же муж, который в перерывах между запоями, с мрачным видом уткнувшись в свой компьютер, отрывисто бросал ей: «Налей пива!» или «Постирай штаны». Те же бомжи-алкоголики, этот биомусор, которые по вечерам распивали водку прямо в городском парке, где по утрам гуляли старушки со своими сиделками, дети с няньками и растолстевшие на хлебных крошках голуби.

Раиса мечтала уехать, но для этого нужны были деньги. Как же это подло, что все в жизни упирается в деньги! Насколько бы легче было жить без них… Но это лишь мечты. А пока Раиса, будучи человеком практичным, принялась за осуществление своего плана.

Собственно, делать это она начала с первого дня после приезда в Израиль — Раиса копила деньги. Единственным способом накопить была строгая экономия. Семь долгих лет, с перерывами на депортацию, Раиса копила и экономила. Она отказывала себе буквально во всем. Только куриные крылья и суповые кости. Только головы карпа и хрящи лосося. Только самые дешевые овощи, порой испорченные, которые в пятницу перед закрытием рынка отдавали почти даром. Яйца — по праздникам. Сыр — по акции. Сигареты — самые дешевые. Сладости и шоколад — в исключительных случаях.

Пользуясь служебным положением, Раиса, конечно, иногда подворовывала в магазине то колбасу, то шпроты, то сметану, но делала это осторожно, чтобы не навлечь на себя подозрения или гнев начальства. Оно, начальство, может, и видело, но молчало, потому что Раиса тоже немало знала про его грехи — и про товар сомнительного качества, и про обсчет-обвес покупателей…

Хотя какое все это имеет отношение к Раисе? Ей-то какое дело до здоровья и материального благополучия клиентов? У нее одна задача — накопить. И Раиса упорно, неустанно копит — по копейке, по крупинке, по капельке… Во всем себе отказывает, всего себя лишает. Но копит и экономит. Копит и экономит.

К концу седьмого года жизни в стране она накопила приличную сумму. По ее прикидкам, суммы этой хватило бы на ремонт старого бабкиного домика, но Раисе этого было мало. Ей хотелось обеспечить свое безбедное житье до конца дней, а для этого нужно было накопить еще столько же. И Раиса решила, что будет сберегать денежки до тех пор, пока руки не отвалятся от работы, а ноги не перестанут ее таскать.

То есть всегда.

Она хранила свое богатство под матрасом — лучшего места найти не удалось. В те моменты, когда мужа не было дома, она заглядывала в свой тайник, доставала стопку денег и пересчитывала. Ей доставляло удовольствие трогать их, нюхать, мять… Деньги были и новенькие, свеженькие, хрустящие, и старые, мятые, замусоленные, но Раиса любила их нежно, не разбирая, где красивые купюры, а где не очень. Деньги! Они могут подарить столько свободы! Столько счастливых минут! Но почему-то их всегда мало, и они так быстро кончаются.

Нет, решила Раиса. Ее деньги будут храниться вечно под этим старым матрасом со следами разлитого кофе, мочи и еще бог знает чего. Она никому не позволит распоряжаться ее деньгами, никому никогда не отдаст их. Потому что это ее труд, ее пот, ее слезы. Это ее жизнь.

* * *

Дверь открыла потрясающей красоты женщина. Она была немолода — лет пятидесяти с небольшим, хотя, учитывая количество макияжа и, без сомнения, пластические операции, ей могло быть все семьдесят. Одета она была по последней моде: небесно-голубой костюм из стеганой ткани плотно облегал статную фигуру. Марина невольно бросила взгляд на крупные серебряные пуговицы — бог мой, это же «Шанель»! Нет, она, конечно, видела такие модели женских брючных костюмов — в журналах там или в модных подборках на Ютьюбе. Но чтобы вот так, наряд от легендарного бренда, да в повседневной жизни — никогда.

Впрочем, хозяйка, по всей видимости, ничего удивительного не замечала. Для нее это была обычная одежда. На ногах ее сияли остроносые туфли с серебряными, в тон пуговицам, пряжками, и Марина уже не сомневалась, что они тоже были фирменными и дорогущими.

«Интересно, как она по этим колдобинам на своих каблучищах ходит?» — не без злорадства подумала Марина, но тут же сообразила, что она не ходит, а ездит на дорогой машине.

На левом запястье хозяйки красовались часы с бриллиантами от «Шопар», на правом — массивный золотой браслет. Эта женщина была воплощением буржуазного лоска, сытости и довольства. При этом маленькие глазки на искусно загримированном тональными средствами лице глядели испытующе и недобро.

— Людмила, — сказала хозяйка, протягивая Марине холеную руку. — Проходите.

Дом, в котором Марине предстояло работать, был громадным. Здесь только салон в три раза превышал ее крохотную комнатку. Из салона был выход на кухню, тоже огромную, отделанную деревом и мрамором, оснащенную дорогой техникой.

Хозяйка внимательно рассматривала Марину холодным, острым взглядом. Глаза у нее были яркие, темно-карие, они блестели, будто женщина пребывала в перманентной лихорадке. Несмотря на чопорность и жесткость, она нервозно теребила серебряную пуговицу на жакете.

— Пойдемте, покажу вам дом, — предложила Людмила.

Марина, кивнув, пошла за ней.

— Обувь снимайте, — строго сказала хозяйка. — Я в курсе, в Израиле это не принято, но я, знаете ли, привыкла к своим порядкам.

— Да, конечно, — пробормотала Марина и, быстро разувшись, робко последовала за Людмилой.

— Здесь у нас спальни, — объясняла она, когда женщины поднялись по витой мраморной лестнице.

Второй этаж был таким же громадным, как и первый, с одной только разницей, что здесь помимо комнат имелись две такие же великолепные ванные.

— Здесь моя спальня, — продолжала экскурсию Людмила. — А рядом — гардеробная и кабинет.

И действительно, к роскошной спальне с мебелью, выполненной в классическом стиле из темного, почти черного полированного дерева, примыкали две комнатки поменьше. В одной разместился шкаф, очень удобно устроенный, в котором было место и для вечерних платьев, и для нижнего белья, и для обуви, а в другой стоял письменный стол, тоже тяжелый, антикварный, с резными ножками, — кресло и компьютер. На стене висели стеллажи с подшитыми в папки документами. Эта современная деталь выбивалась их общего древесно-мраморного ансамбля и резко бросалась в глаза.

— Здесь я работаю, — прокомментировала хозяйка, хотя в этом не было особой необходимости.

— А там? — спросила Марина, кивнув в сторону той части этажа, где была расположена вторая спальня.

Хозяйка изменилась в лице, нервно сглотнула и, взяв себя в руки, сказала:

— А там… Там пока вам нечего делать.

Марина, заметив неожиданную реакцию, решила не задавать вопросов. Вместе они спустились на первый этаж.

— Вы будете приходить сюда два раза в неделю. Делать закупки продуктов и бытовой химии. Еще стирка, глажка, смена постельного белья, уборка шкафов и кухонных ящиков — все это, безусловно, входит в ваши обязанности. В общем, все, что потребуется. Вас это устраивает?

— Да, — пролепетала Марина.

— Прекрасно. Переодеться можно там, — она указала на маленькую комнату, поблизости от гостевого туалета. — Это наш миклат.

— Что?

— Бомбоубежище. На случай войны.

— Понятно.

— Вы недавно в Израиле? — Она продолжала глядеть тяжелым, немигающим взглядом.

— Да, еще не освоилась, — стыдливо призналась Марина.

Людмила вновь просканировала ее взглядом с ног до головы, потом, видимо, приняв решение, велела:

— Ну, идите, приводите себя в рабочее состояние. Одежда для вас приготовлена.

В миклате, то есть в бомбоубежище, которое представляло собой каменную коробку с тяжелой, герметично закрывающей дверью и таким же тяжелым окном, и было, по-видимому, единственным помещением в доме, которое хозяйка не смогла изменить по своему вкусу, лежала аккуратно сложенная одежда: брюки и рубашка темно-коричневого цвета. «Сюда бы только передник и чепчик, и чисто прислуга из мексиканского сериала», — с обидой подумала Марина, но послушно переоделась.

Когда она предстала перед хозяйкой в новом наряде, та небрежно скользнула по ней взглядом, но, кажется, осталась довольна.

— В моем доме весь персонал носит специальную одежду. У вас будет два комплекта. Я бы попросила вас держать их в чистоте и стирать регулярно.

— Хорошо, — и Марина, не удержавшись, спросила:

— И много тут у вас персонала?

Людмила вздрогнула.

— Пока только три человека. Дальше посмотрим. Учтите, ваша предшественница была выгнана за воровство. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Да я никогда…

— Приступайте к работе.

Марина послушно кивнула.

Людмила пристально следила за ней. Указывала на пыль за диваном, делала колкие замечания, не сводила с нее глаз. Наконец ей это надоело, и она, взяв в руки шикарную сумку, ушла, пообещав вернуться через два часа. Только тогда Марина смогла вздохнуть свободно и приняться за работу без опасения нарваться на недовольное замечание хозяйки. Она воткнула наушники и под бодрое пение знаменитой певицы занялась уборкой.

Дом был новым и достаточно чистым. Впервые Марине даже понравилась ее работа. Мыть блестящий пол, на котором замысловато переплетаются красноватые прожилки натурального мрамора, прикасаться к отполированной до блеска мебели, к шершавому велюру и мягким кожаным креслам, смахивать пыль с хрустальных люстр, оттирать до скрипа новый модный кафель в ванных и белоснежные, девственные в своей чистоте, унитазы — в этом было какое-то наслаждение. Как будто через прикосновение Марина чувствовала причастность к этому великолепию.

Когда же она зашла, чтобы навести порядок в спальне хозяйки, то не могла отказать себе в удовольствии заглянуть в ее шкаф — открыла дверцу и тут же закрыла: в глазах защипало от роскоши и блеска. Оправившись от изумления, она снова осторожно отворила дверцу шкафа. Там висела одежда, увидеть которую она и не мечтала. Лучшие бренды мира: «Шанель», «Диор», «Гуччи»… Платья, деловые костюмы, жакеты и юбки, кожаные пояса и шелковые платки. Мягкие твидовые ткани, тонкая бахрома на рукавах, аккуратные неброские жемчужины, пришитые вокруг воротников, блестящие пуговицы со знакомыми любой моднице лейблами. Марина не удержалась, дотронулась до этой красоты и почувствовала, как руки ее непроизвольно затрепетали, вспомнив прикосновение к ткани! Кончики пальцев счастливо скользнули по шершавой поверхности джерси, и по телу прошел легкий озноб, тот, какой она всегда испытывала, начиная новую работу — платье ли, костюм или пальто. Опытным взглядом она оценила тонкую работу, тщательно подогнанные детали, идеальный крой.

Совершенно погрузившись в это забытое, былое ощущение, она не заметила, как в проеме двери появился молодой мужчина. Пока она изучала наряды, трогала их и наслаждалась прикосновением, он терпеливо стоял позади и разглядывал ее. Наконец она что-то почувствовала, инстинктивно обернулась и увидела его. Он глядел на нее тяжелым, немигающим взглядом, очень напоминающим взгляд Людмилы. От неожиданности Марина испуганно вскрикнула: мужчины, появляющиеся ниоткуда и наблюдающие за ней, вызывали ощущение паники.

Но этот молодой человек — болезненного вида, худой, с кожей желтоватого оттенка — не был похож на сексуального маньяка. Скорее наоборот, он вызывал жалость. Марина не знала, что делать. Защищаться, звать на помощь, кричать? Наконец он, видимо, догадался о ее сомнениях и сказал глухим, неживым голосом:

— Меня зовут Марк. Я здесь живу.

— Извините, — пролепетала Марина. — Мне Людмила ничего про вас не сказала. То есть она не предупредила меня… Я не знала, что вы здесь…

— А я не знал, что вы здесь, — ответил Марк так же глухо.

Она поспешно закрыла дверцу шкафа. Он заметил ее смущение и улыбнулся:

— Вам нравятся мамашины наряды?

— Очень, — ответила Марина тихо, опустив от стыда голову.

— Да. Они стоят целое состояние. Вы знаете, что для нее самое страшное?

— Что?

— Надеть костюм из прошлогодней коллекции. Этого она просто не может себе позволить.

— А-а… — протянула Марина, — понятно.

Они оба помолчали, застыв в неловкости.

— Я не буду вам мешать. Я уже почти заканчиваю, — наконец произнесла Марина.

— А вы мне и не мешаете, — проговорил Марк и, тяжело ступая, прошел в комнату, где опустился прямо на мамашину кровать. Что-то в его походке, в его согнутой спине, в потухшем взгляде насторожило Марину. Что-то неестественное было в его поведении. А ведь на вид ему лет двадцать пять — тридцать, не больше.

— Пока мама не вернулась, я здесь посижу, — ответил Марк, словно прочитав ее мысли. — Вы не против?

— Нет, конечно.

Они помолчали. Марина вернулась было к своим обязанностям, когда услышала:

— Тебя как звать-то?

— Марина.

— Красивое имя. И ты у нас тут убираешься?

— Ну да… Я, вообще-то, портниха, но так сложились обстоятельства, что я вынуждена была уехать…. — затараторила Марина, но Марк нетерпеливо фыркнул, и она поняла, что ее героическая биография совершенно его не интересует.

— Можно я с тобой поговорю, а? А то мама мне ни с кем не дает видеться. Говорит — вредно. Она мне и выходить из комнаты вообще-то запрещает. Говорит: тут инфекция. Но я уже не могу там сидеть, замучился.

Марина молчала. Она не знала, что сказать. Но Марку, по-видимому, это было не нужно. Он продолжал говорить:

— А знаешь, у меня рак. Мама говорит: «Ничего, мы сильные. Что, мы какой-то там рак не победим?» А я не верю.

Марина оцепенела. Господи, так вот отчего эта желтизна, эта болезненная худоба. Молодой какой, и уже рак!

А Марк замолчал и углубился в свои размышления. Немного постояв как истукан, она подошла и присела рядом с молодым человеком. Он поднял на нее глаза, полные такой отчаянной грусти, что она невольно протянула к нему руку. Марк улыбнулся:

— А ты хорошая. Искренняя. Ты ж меня первый раз видишь, а уже жалеешь. Мама меня не жалеет. Она меня заставляет бороться. — Марине нечего было сказать, и она просто погладила шершавую горячую руку. — Мама считает, что болезнь — это удел слабаков и нищих. Понимаешь, она мне простить не может, что я заболел! Я как бы не оправдал ее ожиданий.

— Господи, ну что вы такое говорите!

— Я знаю, что я говорю. У меня там, в моей комнате, много времени на размышления. Я ведь никуда не хожу, только в больницу, на процедуры. И никого не вижу, только медсестру, которая приходит каждый день. Хорошая женщина. Но она матери дико боится, в глаза ей даже не смотрит. Она только приходит, спросит, как я себя чувствую, укол сделает и уходит. Со мной не говорит. И Люба еще. Она еду готовит. Редкая гадость, — и он попытался улыбнуться. — Все только на пару и исключительно полезное. Блевать от этого хочется.

Марина сочувственно тоже криво усмехнулась.

Она сидела рядом с молодым человеком и не понимала, что ей делать дальше. А если вернется хозяйка? Вдруг она разозлится и выгонит ее?

— А у меня там, в комнате, много времени, — повторил Марк. — Лежу и думаю, думаю. Раньше читал. Сейчас перестал. Сначала решил, что просто надоело, а потом трудно стало. Книгу держать в руках трудно. Мать планшет притащила. От него в глазах рябит. У меня что-то зрение садиться стало.

Марина лихорадочно размышляла, что ей делать в такой двусмысленной ситуации: извиниться, оставить этого несчастного молодого человека и вернуться к своим тряпкам? Или дать ему выговориться, выслушать его? А если придет хозяйка? Как она на это отреагирует?

— Я ж, когда узнал, не поверил. Думал, ну какой рак?! Мне двадцать восемь, у меня вся жизнь впереди. Я же в Америке отучился, только вернулся, карьеру строить собирался. В общем, все хорошо было. А мама — она как-то сразу поверила. Сразу поняла, что это правда. Что это не шутки, а самая настоящая правда. Она как будто всю жизнь ждала, что со мной какая-нибудь такая гадость приключится. Как будто подвоха от меня ожидала. И сразу взялась за дело: врачи, консилиумы, лучшие клиники… Я ж отказывался сначала лечиться. Не то чтобы совсем отказывался… Но говорил: «Мама, давай попробуем в Москве. Мне здесь легче будет. Все-таки родная страна, и все такое». Но она же меня не слушала. Сразу же сказала: «Едем за границу. В Израиль». Мама у меня крутая, ты заметила? — вдруг без перехода спросил он.

— Еще бы!

— Да, мама у меня пробивная. Все сама, всегда сама. Она у нас бизнесвумен. У нее сеть магазинов косметики по всей стране. А я ее единственный сын. Вот такая незадача. — Он с сарказмом усмехнулся. — Наследник миллионного состояния, хороший мальчик, отличник — и такое ничтожество! Да еще и больной.

— Ну что вы…

— Я правду говорю. Я ж там у себя лежу, думаю. Много чего передумал за последние два месяца. И мне кажется, что она во мне разочаровалась. Ну, сама посуди: у меня никогда ни в чем отказа не было. Игрушки, гувернантки, шмотки какие-то заграничные… Сколько хочешь, чего хочешь! Только захоти — вот оно, уже ждет. Английский с трех лет с преподавателем, водитель возит три раза в неделю в бассейн и на карате, частная школа. Естественно, в Лондоне. И вот сейчас всем ее надеждам и ожиданиям придет конец? Нет, она на это не согласна! Она меня вытащит, поверь мне.

— Верю.

— Она действительно все может. Вот абсолютно все.

— А у вас кроме мамы еще кто-нибудь есть? — робко спросила Марина.

Он опять взглянул на нее своими печальными глазами, усмехнулся:

— Есть, конечно. Папа, например.

— А где он?

— Понятия не имею. Мама с ним давно не общается. Развелись, когда мне года два было. С тех пор его видел раза три, не больше. Но он где-то есть.

— Ясно.

Они снова помолчали. И Марина, решив, что Марк достаточно высказался, поднялась с хозяйской кровати.

— Ну, мне нужно работать.

— Ага, иди, — разрешил он. — И я тоже пойду. А то мама вернется, еще скандал устроит. — Он тяжело поднялся и поковылял в свою комнату. — Кстати, спасибо, что выслушала. И будь бдительна — мама очень подозрительная.

Марк скрылся внутри и с грохотом хлопнул дверью.

Марина кивнула. «Господи, зачем я сюда попала?! — думала она. — В этот ужасный огромный дом, к этой ужасной Людмиле, к этому бедному мальчику! Как же хочется домой…» И ей стало невыразимо грустно. Жалко несчастного Марка, жалко несчастную себя. Даже суровую Людмилу было жалко. Несмотря на все свои «шанели» и бриллианты, она была матерью, у которой умирал сын. Хотя, возможно, у таких, как она, нет сердца, и поэтому жалеть ее нет смысла.

Дверь открылась, и хозяйка вернулась домой. Марина к этому моменту успела вымыть кухню и ванные, пропылесосить ковер в салоне и надраить полы во всем доме. Она как раз заканчивала вытирать зеркала. Людмила внимательным хозяйским взглядом окинула достижения уборщицы. Провела пальцем по деревянной мебели, заглянула в щели между шкафами, даже сунула нос в пахнущий мыльной пеной унитаз.

— Вон там разводы на полу, — махнула она рукой.

— Где? — испугалась Марина.

— Вот там, посмотрите с этого ракурса.

И действительно, если глядеть с определенного ракурса и под специальным освещением, то можно было рассмотреть неровные разводы на только что вымытом полу.

— Сейчас сделаю.

— Конечно, сделаете, — усмехнулась Людмила.

Когда наконец все было готово и хозяйка, казалось бы, осталась довольна, Марина отправилась переодеваться.

— Вещи заберите с собой, — напутствовала ее Людмила. — Постирайте и принесите обратно в следующий раз. И не забудьте взять сменную обувь. И средства личной гигиены тоже. Дезодорант, например.

— Да, конечно, — отвечала Марина, натягивая штаны и старую майку.

Когда она вышла из миклата в роскошную кухню, Людмила ждала ее.

— Вы плохо выполнили свою работу, — сказала она ледяным тоном, от которого Марина похолодела.

— Да? — выдавила она из себя.

— Да. Посмотрите, что осталось в раковине.

Марина, не дыша, заглянула в кухонную раковину. На дне ее одиноко лежал листик петрушки.

— Я сейчас уберу, — пробормотала она. — Не заметила, видно.

— Конечно, уберете, — согласилась Людмила. — И еще, милочка, — сказала она строго, — сумку покажите.

— Что?

— Сумку покажите. А то были уже прецеденты.

Марина покорно протянула ей сумку. Людмила умело, как опытный сыщик, вывалила содержимое на пол, потрясла. Изучила кошелек, внутренние и внешние карманы, несколько раз для верности подергала замок, после чего вернула сумку Марине.

— Забирайте.

Марина, обескураженная, опустилась на колени и принялась собирать все, что вывалила на пол хозяйка. Когда же она подняла голову, увидела прямо у себя перед носом пачку новеньких банкнот.

— Это вам за неделю вперед, — сообщила Людмила. — За хорошую работу.

— Спасибо. — Марина спрятала деньги в кошелек и поспешила уйти из этого проклятого дома.

Потом она сидела на остановке и ждала автобус. Марина плохо ориентировалась в городе и с трудом представляла себе, где находится, но знала нужный ей номер автобуса.

Стояла душная жара, хамсин, насколько она помнила из первых уроков информации по выживанию, которые получила от Кати. Хамсин — это пустынный ветер, который накрывает тяжелым неподвижным маревом, зависает в знойном тугом воздухе. Песок проникает повсюду, зыбким слоем ложится на любую поверхность, заползает в рот, щиплет глаза, щекочет шею. В такие дни, а их всего пятьдесят в году, стоит невыносимая засуха, и низкое, молочного цвета небо, на котором не видно ни солнца, ни облаков, давит своей тяжестью и грозит вот-вот разверзнуть свои недра. Но спасительный дождь все не идет, а чугунный хамсин сжимает своей исполинской силой, словно пытаясь раздавить все живое.

«Господи, еще ведь только май. А что здесь будет в августе?» — с тоской думала Марина. Изнуряющая жара изматывала, голова нестерпимо гудела, шею сковало, словно тисками, каждое движение отдавало гулкой болью.

Напротив автобусной остановки, где она сидела в полном одиночестве, стояли жилые дома — аккуратные, ухоженные, окруженные цветами, которые росли везде: на клумбах, на кустах и даже распускались на деревьях. Одно из окон открылось, и оттуда высунулась женская рука. Женщина мыла окно. Марина наметанным взглядом углядела, что мыла она его не очень тщательно — так, побрызгала пару раз хомером, протерла бумажной салфеткой туда-сюда…

«Людмила бы за такую работу тут же уволила», — горько усмехнулась она про себя. Но почему-то именно вид этой женщины, небрежно моющей окно, может быть чужое, вызывал у нее чувство такого щемящего одиночества, такую жуткую тоску, такую страшную грусть, что горло ее сжалось, слезы сами подступили к глазам и полились жарким и липким ручьем. «Когда же это кончится? Будет ли у меня когда-нибудь свой дом или теперь до конца жизни придется скитаться по съемным углам? — причитала она, ведя разговор сама с собой. — Почему это все случилось со мной?»

От слез становилось еще жарче, еще душнее, но она не могла остановить их и плакала так горько, что, казалось, выплачет все глаза, всю душу. А боль не проходила, она лишь усиливалась, острее жалила сердце, сильнее сдавливала грудь. И Марине казалось, что несчастьям ее не будет конца.

* * *

Через несколько недель настойчивых уговоров Эдуарда Вероника все же согласилась отправиться в гости. Субботним днем он заехал за ней на своем стареньком такси и, по-джентльменски открыв дверцу, повез знакомиться с родителями.

Вероника волновалась. Все-таки при всех внешних несоответствиях Эдуарда образу богатого покровителя у него было израильское гражданство, своя жилплощадь, правда, вместе с родственниками, какая-никакая развалюха машина… А вдруг он вырастет до управляющего? Кто там у них, у таксистов, главный? Хотя, глядя в его печальные глаза, в это верилось с трудом. Как бы то ни было, к встрече с родственниками Вероника подготовилась: надела свое единственное максимально скромное платье. Никаких мини-юбок, обтягивающих бедра, и глубоких декольте! Все прилично и аккуратно.

— Мама и папа у меня очень хорошие, — рассказывал Эдуард по дороге. — Они немолодые уже и не очень здоровые. Но все равно очень-очень хорошие.

Вероника слушала вполуха. Гораздо больше ее волновало, сколько комнат у них в квартире, какая зарплата у папы, планируют ли они помочь единственному сыну с покупкой собственного жилья… В общем, вопросы чисто материальные.

— Да, я забыл тебе сказать, — сообщил Эдуард несколько смущенно. — У меня есть старший брат.

«Вот те раз!» — удивилась Вероника. Это обстоятельство меняет дело. Правда, она еще не решила, в какую сторону.

— Он немного болеет.

— Серьезно?

— Да так, ничего особенно.

— Насморк, что ли?

— Ну, что-то типа того.

Когда они приехали, их встретили родители Эдика — пожилая мама, унылая, уставшая, с потухшим взглядом, и очень разговорчивый папа, подтянутый, крепкий, моложавый. Эта парочка сразу же показалась Веронике подозрительной: слишком разительным был между ними контраст.

Их уже ждал накрытый стол. Родители явно старались: салаты, колбасы, несколько видов рыбы, грибной суп на первое, запеченная индейка на второе. Они, наверное, долго ждали того момента, пока Эдуард приведет в дом невесту для знакомства, и теперь, когда это случилось, были счастливы. Или хотя бы делали вид.

Обед протекал на удивление тоскливо.

— Вероника, где вы работаете? — спросил разговорчивый папа, сверкнув блестящими глазами и золотым зубом во рту.

— Я мастер-ногтевик, — гордо ответила Вероника.

— Вероника работает в салоне красоты, — перевел Эдуард на доступный маме с папой язык.

— Хорошая профессия, — согласился папа.

— А образование у вас есть? — робко поинтересовалась мама.

— Конечно! — ответила Вероника, отрезая кусок сочной индейки. — Высшее. Педагогическое.

— Прекрасно! — всплеснул руками папа. — Только в Израиле оно абсолютно вам не пригодится. Это хорошо, что вы освоили профессию, которая всегда у вас в руках. Когда руки растут откуда надо, никогда не пропадешь! — И он хитро подмигнул ей.

От этого подмигивания Веронике захотелось выблевать еще непрожеванную индейку. Если бы знал этот папа со своей фальшивой улыбкой и золотым зубом, сколько раз ей вот так подмигивали мужчины! Как ей надоели эти подмигивания, пошлые шуточки, глупые банальности, которыми они пытаются поразить ее, произвести впечатление и показаться теми, кем являются только в своих тошнотворных эротических фантазиях! Но Вероника, конечно, вежливо улыбнулась.

— Верочка, вы позволите так вас называть, — начала свой несмелый спич мама, отчего Веронику передернуло. Никому и никогда не позволяла она называть себя Верочкой! А тем более этой вялой, морщинистой, неинтересной женщине, которая не вызывала ничего, кроме жалости и презрения. — Верочка, мы с папой, то есть с Арнольдом, очень рады, что вы с Эдуардом… ну… то есть… что у вас близкие и теплые отношения… — К концу своей речи мама совсем сникла, запуталась и опустила голову.

— В общем, за здоровье молодых! — воскликнул Арнольд, поднимая вверх бокал с вином. И все присутствующие дружно чокнулись.

Веронику тошнило от этой деланой веселости, от этой лживой добропорядочности, от этого фальшивого благополучия. Все, что она видела вокруг себя, выдавало пошлость, бедность и жалкие попытки залатать это убожество, как дырки на старых носках. Вскоре выяснилось, что папа Эдуарда трудится охранником в торговом центре, а мама — там же продавщицей. Что квартира эта — съемная и скудных заработков хватает лишь на оплату текущих расходов, да и то, слава богу, Эдуард вносит свой вклад в благополучие семьи. Что никаких перспектив не намечается, и они очень счастливы, что их сынок привел в дом такую добрую, порядочную девушку, которая не гонится за миллионами, а трудится на сложной, но достойной работе, приносящей скромный, но стабильный, доход. И все вместе, взявшись за руки, они вступят в прекрасное далеко, от которого уже сейчас веет пылью и тоской.

Наконец трапеза завершилась, и дамы отправились на кухню, пока мужчины вышли на балкон покурить. В доме, естественно, курить строго запрещалось, потому что болезненная мама не переносила табачный дым и вообще считала эту привычку гадостной и вредной.

Вероника вяло и без всякого энтузиазма вызвалась ей помочь, хотя с гораздо большим удовольствием она бы затянулась сигаретой, вдохнула дым вместе с вечерним ветром, которому в отличие от нее удалось вырваться из этого душного, затхлого семейного уюта.

Вместо этого она таскала тарелки, мыла посуду, складывала остатки трапезы в пластиковые контейнеры. Все эти хозяйские хлопоты не только не доставляли ей радости, а, наоборот, вызывали раздражение. В ее светлом будущем посуду за нее будут мыть приходящие уборщицы, а еще лучше она вообще будет заказывать еду на дом. Никакой уборки, никакой готовки, сплошное удовольствие! Только деньги плати — и получай все готовое. А уж прятать в холодильник недоеденные салаты — это просто моветон. Фу, какая пошлость!

Робкая мама Эдуарда пыталась завести с ней разговор, но Вероника отвечала односложно, не сообщая никакой новой информации. Да, работаю. Да, снимаю квартиру. Да, трудно, но я справляюсь. От этой мещанской бытовухи, от этой мамы со скорбным видом, от этого молодящегося папы с золотым зубом, который поглядывал на нее с нескрываемым интересом, ее воротило. Хотелось сбежать сейчас же, не дожидаясь конца этого ужина. Но Вероника терпела.

Когда дошло дело до десерта, который состоял из домашнего торта с кремом, очень жирного, липкого и калорийного, ей потребовалось немедленно выйти в туалет. Но в тот момент, когда Вероника попыталась встать, она вдруг почувствовала, что за спиной ее кто-то стоит. Она резко обернулась и чуть не вскрикнула от неожиданности. Рядом с Вероникой, нелепо к ней прижимаясь, стоял человек неопределенного возраста с искривленными конечностями, перекошенным лицом и языком, вывалившимся наружу. Изо рта его текла слюна. Он размахивал скрюченными руками и неразборчиво бормотал, явно пытаясь что-то объяснить.

— Это мой брат, — смущенно вымолвил Эдуард. — Алик. Я же говорил, он немного нездоров.

Алик был очень сильно нездоров. Его болезнь была следствием родовой травмы, от которой он так не оправился. У него было искривлен позвоночник, он заметно хромал, почти не слышал и с трудом произносил отдельные слова, которые превращались в какие-то клокочущие звуки у него во рту, наполовину заполненном огромным языком. Периодически Алик страдал от жестоких болей и судорог и тогда ревел, как зверь, повергая окружающих в ужас и заставляя их страдать от бессилия. Способов лечения несчастного Алика практически не существовало, и забота о нем, которая включала бесчисленные сеансы физиотерапии, прогулки на свежем воздухе, лечебную физкультуру и прочую дребедень, ложилась на любящих родственников. Всего этого Вероника не знала, но увиденного было достаточно, чтобы испытать неподдельную панику.

Алик тем временем что-то пытался втолковать девушке, прижимаясь к ней и нагибаясь к ее лицу своим искривленным телом.

— Он просит, чтобы ты положила ему кусок торта, — перевел Эдуард.

— А… — простонала Вероника.

Она физически почувствовала, как взгляды всех членов семьи обращены к ней. Ей вдруг стало ясно, что Алик — это изощренный тест на соответствие духу семьи, который ей предстоит пройти. И ее судьба теперь полностью зависит от того, сможет ли она наладить отношения с несчастным Аликом.

Вероника аккуратно поддела кусок торта лопаткой и положила его на тарелку. Потом, стараясь скрыть отвращение, передала ее Алику. Тарелка заплясала в его трясущихся руках, запрыгала, взмыла ввысь, свалилась на Вероникино платье, размазав по нему торт, а затем, совершив еще один кульбит, ударилась об пол и раскололась на части. Повисла неловкая тишина.

Вероника с ужасом глядела на свое единственное приличное платье, отряхивала остатки крема с пальцев, с лица, с шеи. Несчастный Алик, промычав что-то, обиженно удалился. На лицах Эдуарда и его родителей застыл ужас.

Первой опомнилась мама жениха.

— Я сейчас принесу влажные салфетки! — захлопотала она.

Через несколько мгновений все семейство было озабочено оттиранием платья, утешением удрученного Алика, успокаиванием ошарашенной Вероники и приведением в опрятный вид испачканного пола.

Вероника, глядя на свое испорченное платье, не смогла сдержать слез и громко зарыдала. Видя всеобщую суматоху, истошно завопил несчастный Алик. Мама жениха пустила горькую слезу из своих печальных глаз. Только папа Арнольд сохранял свой фальшивый оптимизм и отчаянно пытался шутить.

Возвращались домой в полном молчании. Эдуард скорбно поглядывал в сторону Вероники, которая пребывала в самом мрачном расположении духа. Ее прежние подозрения лишь подтвердились: Эдик никак не подходил на роль жениха, даже потенциального. И эта мама, которая находится в вечном трауре, и этот папаша, который пытается веселить публику и молодиться, и этот несчастный Алик, и сам Эдик — все это было настолько чуждо, неинтересно и противно Веронике, что одна мысль вновь оказаться в их обществе навевала скуку. Нет, нет и нет, решила она для себя. В конце концов, она достойна большего, гораздо большего, чем это убожество с глазами, полными вселенской грусти.

Подъехав к дому, Эдуард замер в ожидании приглашения войти. Но Вероника была тверда.

— Знаешь, Эдик, — сказала она, — ты больше ко мне не приезжай.

— Я знал, — печально потупив глаза, сказал он. Его великолепную шевелюру взъерошило внезапно налетевшим с моря ветром. — Я знал, что этим все закончится.

— Ты не виноват, — поспешила успокоить его Вероника. — Просто… Мы не подходим друг другу.

Эдик схватился за голову в полном отчаянии. Казалось, еще немного — и он разразится слезами. Чтобы не допускать такого развития событий, Вероника быстро вышла из машины и побежала домой через небольшой сквер, огибая растянувшихся на скамейках и прямо на траве местных бомжей и алкоголиков, которые сменили мамаш с младенцами и сиделок со стариками. Безногий инвалид на коляске подкатил к Веронике:

— Девушка, у тебя нету денежек?

— Отвали, — не останавливаясь, ответила Вероника.

— Понял, — сказал он и обиженно откатил.

Печальный Эдик долго сидел в своей старенькой машине, угрюмо глядя на темнеющий город.

* * *

Телефон звонил настойчиво и упрямо. Знакомая музыка тренькала долго-долго, пока Марина наконец не обратила внимание. Ей вообще в последнее время звонили редко — даже до обидного редко. Иногда соседки звонили, если что-то срочное, изредка кто-то из клиентов… С сыном Марина говорила только из дома и только по скайпу — экономила. Поэтому она удивилась и даже немного испугалась, когда услышала телефонный звонок.

— Марина, это Моше, — услышала она голос в трубке.

«Только этого мне не хватало», — выругалась она про себя. После того случая в его доме они не виделись. Марина старалась не вспоминать об этом дне, хотя долго еще после случившегося чувствовала себя грязной и униженной. Но, в конце концов, она взрослая женщина, и ей не пристало долго размусоливать свои обиды! Да и положение у нее не то, чтобы позволить себе обижаться. Поэтому она усилием воли просто вытолкнула неприятные воспоминания из своей памяти, заставила себя не думать об этом и жить так, как будто ничего не произошло.

И вот теперь опять он, как гулкое эхо давней боли.

— Марина, не бросай трубку, пожалуйста, — попросил Моше. Она и не собиралась бросать — просто не знала, зачем он звонит. Может, что-то связанное с квартирой? В конце концов, он — единственное связующее звено с хозяином ее временного жилища, а с ним не нужно ссориться. Неизвестно еще, что он ему на своей тарабарщине про нее наговорит. Поэтому Марина постаралась ответить предельно вежливо, но подчеркнуто по-деловому.

— Я вас слушаю, Моше.

Ей показалось, что ее собеседник вздохнул с облегчением. По крайней мере, его голос стал мягче и акцент стал менее заметен.

— Марина, я бы хотел пригласить тебя прогуляться. На море.

Море! Она ведь еще ни разу не была на море с тех самых первых дней после приезда, когда Катя отвезла ее на пляж. Каждый день работа, с утра до ночи одна работа! А она так хочет побывать на море. И оно так близко…

— У нас сезон начинается рано, — продолжал Моше, — уже можно купаться.

Купаться! А ведь ей ни разу после ссоры с Катей не удалось не то чтобы искупаться, а хотя бы расслабиться. Тогда почему не сейчас? Если уж он приглашает…

Моше, видимо почувствовав ее сомнения, сказал:

— Я знаю, ты все еще сердишься на меня. Но этого больше не повторится, я тебе обещаю.

Марина еще немного подумала.

— Хорошо, — сказала она наконец, и ей показалось, что на его лице заиграла улыбка.

— Тогда я заеду? — спросил он.

— Да. Вечером, после работы. Часов в семь.

— Нет, в семь поздно. — Моше тут же перешел на деловой тон как хозяин положения. — Лучше в субботу. Часов в десять утра я за тобой заеду.

— Ну ладно. В субботу так в субботу, — согласилась Марина.

В субботу в десять утра он действительно появился на пороге ее комнаты. Она хоть и мечтала отоспаться в свой единственный выходной, но встала пораньше, чтобы собраться к выходу. Он тоже подготовился: побрился и постригся, оделся в белую рубашку с коротким рукавом и джинсовые шорты. Даже, кажется, надушился одеколоном. В таком виде Моше уже не выглядел так отталкивающе, как прежде. Хотя Марина и не очень-то хорошо помнила его внешность, ведь с тех пор как они виделись в последний раз, прошло больше трех месяцев. Кажется, живот его стал еще больше, чем раньше, а кривые желтые зубы все так же торчали изо рта, когда он улыбался. Впрочем, какая разница?

Моше, по всей видимости, был очень доволен, что Марина согласилась на свидание. Он без умолку болтал, заглядывал Марине в глаза, ища одобрения и, естественно, не находя его. Марина держалась с ним предельно сурово.

До пляжа было рукой подать, минут десять пешком, но Моше вознамерился прокатить ее на машине, поэтому они четверть часа крутились по узким улицам, потом еще столько же искали место для парковки, потому что, несмотря на утро выходного дня, свободных парковочных мест почти не осталось, потом тащились под солнцем, которое уже начинало нешуточно припекать, до пляжа.

Наконец, вспотевшие и несколько раздраженные, они плюхнулись в шезлонги, которые были заботливо расставлены то ли пляжной администрацией, то ли хрен знает кем. Люди вокруг вовсю наслаждались первыми днями купального сезона. Вода еще не слишком прогрелась, но песок уже был горячим, воздух — жарким, а настроение по-летнему радостным.

Марина с наслаждением закрыла глаза. Слабый ветерок играл с ее волосами, приподнимал юбку, щекотал грудь, воздух обволакивал и согревал. Наконец-то можно расслабиться, никуда не бежать, ни о чем не думать! Ей даже раздеваться не хотелось — всю жизнь бы так лежала под зонтиком на удобном шезлонге, вдыхала аромат моря, слушала шелест волн, перебирала пальцами шершавый песок… Даже крики копошащихся рядом чужих детей, запах сигарет и клекот странного языка, который до сих пор вызывал у нее оторопь, не смущали и не выводили из состояния нирваны. Да что там такие мелочи! Даже присутствие Моше не пугало ее и не вызывало обиды. Пусть сидит, жалко, что ли. Ей абсолютно все равно, где он и чем занимается.

Увы, именно это совершенно не устраивало Моше. Через несколько минут он начал ее теребить:

— Марина, у тебя крем от загара есть?

— Чего? Какой крем? — Она с трудом разлепила глаза.

— Ну, крем. Чтобы не сгореть на солнце.

— А, нет. Не взяла.

— Черт, — расстроился Моше, — у меня тоже нет.

Слава богу, замолчал. Как выяснилось, ненадолго.

— Марин, а у тебя сигарета есть?

— Что? — Она опять с трудом разлепляет глаза. — Я не курю.

— Черт, — Моше был совсем безутешен, — а я свои дома оставил.

Марина опять погрузилась в дрему. Хоть бы он заткнулся! Но тут послышался новый голос и нервный смешок Моше. Пришлось снова открывать глаза. Склонившись над ней, стоял чернокожий мужчина и что-то энергично обсуждал с Моше. От неожиданности Марина вздрогнула. Чернокожий, сверкая белоснежными белками глаз, что-то требовал, а Моше, нервно хихикая, возражал.

— Что ему нужно? — спросила Марина.

— Да, глупости. Говорит, за шезлонги платить надо.

И Моше снова хихикнул, потер свой толстый живот и сделал примирительный жест: мол, братан, ты ж понимаешь, пришел с дамой, не крути мозги. Но парнишка и не думал отставать. Он стоял на месте, периодически почесывая в паху и со скукой поглядывая по сторонам. В руках у него была стопка билетиков, и он терпеливо ждал оплаты.

— Нет, ну это беспредел какой-то! — Моше перестал хихикать и начал закипать, как чайник. — За что платить? За дырявые стулья? И этот поганый зонтик? — Парень никак не реагировал на его возмущение, молча стоял и ждал. — Нет, ну я буду жаловаться! Это грабеж! Это издевательство! Я плачу налоги! — Моше уже кричал. На них стали оборачиваться люди. — За что платить? Я отказываюсь за это платить!

Чернокожий, почесываясь и позевывая белозубым ртом, не реагировал на это выступление и ждал оплаты

— Не страна, а кучка вымогателей! Нет, ты слышишь? — Он обратился к Марине. — Ты слышишь, что делается? Вымогательство среди бела дня!

Марине стало стыдно перед этим скучающим парнем, перед людьми вокруг, которые с интересом наблюдали за сценой… Не выдержав этого позора, она спросила:

— Сколько надо заплатить?

— Да ты что! Да никогда в жизни! Это принципиальная позиция! — заорал Моше.

Марина собрала всю волю, чтобы не плюнуть ему в морду, и, обращаясь к парню, спросила:

— Кама лешалем? Сколько заплатить?

— Хамишим, — ответил он, по-прежнему безучастно.

— Прекрати! Это безобразие! Грабеж! — пыхтел Моше.

Марина открыла сумку и достала пятьдесят шекелей. Хорошо, догадалась кошелек с собой взять. Парень выдал ей стопочку билетиков и пошел дальше. Концерт окончился, и публика вернулась к своим делам.

Марина вновь попыталась погрузиться в дрему, но блаженство, которое она испытывала еще несколько минут назад, испарилось начисто. Теперь ее раздражало и горячее солнце, которое било прямо в глаза и от которого не защищал хилый зонтик, и вопли чужих детей — ну почему они всегда орут? — и песок, который прилип к ее потному телу, и запах жареной рыбы из пляжного ресторана, который она терпеть не могла… И Моше, который никак не унимался и ворчал себе под нос, тыкая пальцем в телефон.

Марине вдруг стало нестерпимо противно, как в тот раз, в его квартире. Противно, тошно, стыдно… Резким движением она встала с шезлонга, который больше не казался ей удобным, оттолкнула зонтик и грубо сказала:

— Я ухожу!

Моше тоже подскочил и засуетился:

— Почему? Мы же даже кофе не попили.

Опять он с этим кофе!

— Не хочу я пить твой сраный кофе. И тебя видеть не хочу. Я ухожу!

— Но я же ничего не сделал! — В голосе Моше зазвучало отчаяние. — Я же пальцем тебя не тронул!

Нет, еще одного концерта она точно не выдержит! Не отвечая, Марина пошла прочь с пляжа, утопая в горячем песке, проклиная все на свете и чувствуя, что испорчен единственный выходной день.

— Вообще-то, среди людей моего круга не принято общаться с такими, как ты! — крикнул он ей вслед.

— Ну и пошел к черту! — крикнула она, не оборачиваясь.

* * *

Вероника чувствовала, как что-то в ее жизни вдруг надломилось и понеслось в совершенно противоположном направлении от того, какое она себе запланировала.

Старикан, ее первый клиент, рассказал своим товарищам по киоску о ее невероятных умениях, и те встали в очередь на массаж. Теперь помимо прочих своих обязанностей в салоне она обслуживала двоих, а то и троих пенсионеров в день. Деньги они платили хорошие плюс оставляли щедрые чаевые. Вероника превращалась в обеспеченную женщину, а на душе была тоска. Такая ноющая тоска, что ей хотелось выть. Разве для этого нужна была ее красота? Разве этого хотело ее молодое стройное тело? Делать эротические массажи гадким старикам, которые щупали ее груди и хлопали по заднице? Слава богу, хоть только это! Она все-таки еще достаточно ценила себя, чтобы не ложиться с ними в постель. Хотя, с грустью думала Вероника, и это не за горами. Предложи ей кто-то из них вдвое большую сумму, разве она откажется? Подумает, конечно… Но в глубине души она знала, что согласится.

Нет, Вероника не собиралась становиться проституткой. То есть она хотела, конечно, продать свое тело подороже и получить полагающиеся дивиденды: богатого спонсора, большой дом, красивую жизнь… Все, о чем она читала в бесчисленных женских журналах. Но то, что она получила теперь, нельзя было назвать иначе как падением в пропасть. Обслуживать наглых, отвратительных стариков — что может быть гаже и унизительнее? На людях Вероника продолжала демонстрировать бодрое настроение и наигранную веселость, хотя на душе было мерзко и уныло. Не об этом она мечтала, нет, не об этом! И совсем не этого она достойна.

Первым перемену заметил Эли. Как-то раз, лежа в ее постели, он озабоченно спросил:

— У тебя все в порядке? Ты выглядишь не очень хорошо. Ты не заболела?

Вероника взглянула на себя в свое огромное зеркало, которое так любила, и оно всегда отвечало ей взаимностью, но сейчас безжалостно показывало уставшую женщину с мелкими морщинками под глазами и нездоровым цветом лица. Она же все еще молода! Но уже так устала…

— Ничего страшного, — ответила она. — Это так, женское.

— Ты знаешь, я хотел тебе сказать…

Вероника приподнялась на локте и внимательно посмотрела на него:

— Да?

— Мне Тамара рассказала про твою новую работу.

— И что? — Она внутренне напряглась.

— Нет, ничего. Я не против. Но ты только не увлекайся.

— Ты ревнуешь? — попыталась она спросить кокетливо.

— Нет, не в том дело. — Деловой тон Эли был просто убийственным. — Просто это… Опасно.

— Почему?

— Потому что тебя могут арестовать.

Вероника замолчала и снова легла на подушку.

— Ты, если хочешь этим заниматься, лучше приводи их домой.

— Сюда? — Она не поверила своим ушам.

— Ну да. Я же не против, ты не думай! У нас с тобой любовь, а это работа. Я все понимаю.

«Господи! — думала Вероника. — Он подкладывает меня под чужих мужиков, потому что это любовь! Как же мерзко!»

— А как ты потом ляжешь в эту постель?

— Так ты поменяешь тут все. Чтоб чисто было.

«Чтоб чисто было, — подумала она. — А как же мне-то отмыться?»

Но Эли уже не слушал. Да и что она могла ему объяснить на своем скудном французском и еще более жалком иврите? Что ей противно и унизительно продавать свое тело — вот так, за копейки? Что она, с ее очаровательными веснушками и тонкой талией, создана не для этого жалкого попугая, а для птиц гораздо более высокого полета? Только где они, эти орлы? Где их носит? Почему они пролетают мимо, не замечая ее? Она могла бы сказать ему многое, но промолчала, а он так же молча собрался и вышел. И только скомканные простыни на кровати напоминали о его недавнем присутствии.

* * *

Раиса лежала в постели и думала. В последнее время ей часто приходилось думать — чаще, чем она привыкла. И сам этот факт вгонял ее в отчаяние. Мысли были невеселыми и тревожными.

Деньги, деньги… Если бы у нее были деньги, не терпела бы она этих унижений, не считала каждую копейку, пытаясь сэкономить, не потела, как самовар, в летнюю жару и не дрожала от озноба в зимний стылый холод. Не ходила бы в обносках, не курила бы вонючие самокрутки, которые она покупает у арабов, бродячих торговцев, продающих всякую дребедень от сомнительного качества трусов до батареек и фонариков. Да разве лежала бы она вот так ночью без сна, в панике размышляя, что ей нечем оплатить счет за квартиру в будущем месяце, потому что на работе опять задерживают зарплату? Оно и понятно. Она же работает незаконно, налоги не платит, положенных льгот и привилегий не имеет. Ей могут вообще не заплатить, и она не пикнет, конечно. Да и кто в ее положении попытается возмущаться? Смешно. В любой момент ей могут заявить: не нравится — вали обратно. Вот что значит жить вне закона: трястись перед каждой проверкой в магазине, прятаться в подсобке, надеясь, что пронесет, не заметят, уйдут, дрожать при виде полицейского на улице… Хотя по своему опыту она знает, что настоящие инспекторы по делам нелегалов не ходят в форме. Они выглядят как обычные люди, некоторые даже говорят по-русски. Наметанным взглядом они выделяют нелегалов из толпы, и тут уж государственная машина неумолима: задержание, арест, депортация. Можно, конечно, возмущаться, подать апелляцию, нанять адвоката, но для этого опять же нужны деньги. Деньги, деньги… Сколько свободы они несут, сколько возможностей вздохнуть полной грудью, почувствовать себя человеком! Деньги, деньги… Да где ж их взять?..

Раисе не спалось. Она взяла в руки телефон, открыв рассылку «Стань богатым» про энергетические порталы, через которые Вселенная посылает деньги, и стала читать. Суть там вот в чем: есть такая наука, нумерология, и каждое число имеет свое значение. Восьмого числа каждого месяца открывается портал, вход во Вселенную, через который проходит энергия денег. А в китайской системе цифра «восемь» — это символ богатства. Так вот, восьмого числа каждого месяца очень важно настроиться на энергию денег, чтобы она передалась магическим путем при помощи импульса приобретения богатства всему роду. Чтобы это произошло, нужно действовать правильно.

Завтра как раз восьмое августа, то есть восьмое ноль восьмое, а это значит, что энергия денег, передающаяся через портал, увеличивается восьмикратно. Поэтому очень важно в такую судьбоносную дату совершить действие, связанное с деньгами. В день открытия портала необходимо сделать какую-нибудь инвестицию или начать бизнес. Нужно запустить деньгами новый процесс приумножения денежной энергии во Вселенной. А с помощью денежной энергии любой бизнес или вложение приведут к успеху и процветанию.

Но чтобы это произошло, ко дню открытия портала нужно тщательно подготовиться. «Оказаться в окружении успешных, богатых людей в дорогой одежде с хорошим настроением, которые находятся в дорогом интерьере».

Оглядев свою замызганную комнатку, Раиса вдруг с ужасом осознала, что задумка может не сложиться из-за такой непрезентабельной обстановки. Она занервничала, но продолжала читать дальше. Оказывается, чтобы все сбылось, надо еще, чтобы в месте, где будет проводиться ритуал по открытию портала, находился человек с суммой цифр, равной единице, — это символ начала всего нового и процветания всего старого. Единственный человек, рядом с которым придется проводить магическое действо, — ее муж, который дрыхнет тут же в грязных трусах и без копья денег.

Схватившись за калькулятор, Раиса принялась судорожно складывать числа, составляющие дату его рождения, и, о счастье, вышла цифра «один»! Раиса была готова расцеловать его, но в это время раздался громкий неприличный звук, свидетельствующий о работе кишечника, и желание тут же пропало.

«Энергия денег всегда усиливается рядом с водой, поэтому нужно заранее поставить источник воды, через который пройдет заряд». Раиса вскочила и отправилась на поиски подходящей емкости, гремя тарелками и переворачивая кастрюли. Наконец она нашла какую-то подходящую банку, выкинула из нее остатки замшелой крупы и налила воду. «Лучше использовать природные источники воды. Такие, как озеро, река, а лучше море».

«Так, — подумала Раиса, выливая воду из-под крана, — завтра с утра пойду наберу морскую воду!»

«В 22 часа и 22 минуты нужно загадать одно материальное желание, и вся энергетика этого дня сосредоточится на нём. Это момент, который ждали тысячелетия! В этот день лучше всего начинать новые дела, это растущая фаза Луны». Раиса выглянула в окно, но, как назло, Луна висела целая, круглая, давным-давно выросшая. Снова волнение охватило ее.

«Помни, энергия денег — это энергия движения. И как любая энергия, она не терпит застоя. Энергия должна циркулировать. Чем больше отдаешь — тем больше получаешь». Так, этот пункт можно смело пропускать, потому что в ее, Раисином, случае он не работает.

«Один раз запустив энергию денег в свою жизнь, ты запускаешь денежный поток для всего своего рода. Стань богатым!!! Забудь о безденежье! Ты — проводник денег и счастья для всех своих потомков. И знай: обратного пути нет. Однажды открыв энергетический портал Вселенной, ты уже никогда не сможешь его закрыть. А теперь в течение 22 минут отправь это сообщение 22 контактам и стань богатым!»

Раиса почувствовала, как ее тело покрывает испарина. Она прямо ощутила, как разверзается небо и открывается портал Вселенной! Ей почудилось, что волшебный свет направлен прямо на нее и энергия денег начинает просачиваться сквозь него.

Чтобы не спугнуть удачу и не нарушить торжественность момента, Раиса мигом отослала двадцать два сообщения своим немногочисленным знакомым, после чего отложила телефон в сторону и подставила свое тощее тело под магические лучи.

* * *

Ночь, горячая, влажная, опускается на провинциальный приморский город. Она не приносит отдохновения от дневного зноя, а лишь на несколько часов дает передышку. В старой квартире в доме на сваях, на четвертом этаже, под раскаленной крышей, ютятся три женщины и Раисин муж. В своей спальне с зеленым абажуром и вазочкой на мраморном столике спит Марина. Она так устает за день, что ночь становится единственным временем, когда она может забыться, провалиться в неизвестность и отдохнуть.

В соседней комнате — неубранной, пахнущей духами и чужими телами, — нервным, поверхностным сном спит Вероника. Она обнажена, ее прекрасное тело покрыто испариной. Она то и дело меняет позу, вскидывает руки, будто спорит с кем-то, иногда бормочет что-то невнятное. Она скорее дремлет, чем спит, и дрема эта рваная, тревожная, сердитая.

А в третьей комнате, убаюканная какофонией, состоящей из взволнованного ожидания чуда, недовольного треньканья телефона и пьяного храпа мужа, засыпает Раиса. И ей снятся деньги: много денег, они растут на деревьях, падают на нее дождем и делают ее счастливой.