Наступил вечер. Загорелись тусклым светом уличные фонари, закрылись мелкие магазинчики, торговавшие всякой хозяйственной дребеденью, но движение на дорогах осталось таким же оживленным, как и в дневные часы. Автомобили неслись с огромной скоростью, подрезая друг друга и попутно сигналя. То и дело шныряли неосторожные пешеходы, норовившие бесславно закончить свой жизненный путь под колесами; сумасшедшие велосипедисты, соревнуясь в скорости с мотоциклами, ныряли в этот абсолютно не поддающийся логике поток…
Марина с тоской глядела на эту чужую жизнь. Если бы несколько месяцев назад ей сказали, что она окажется здесь, в этой стране, где зимой тоскливо и сыро, а летом угнетающе знойно, — она бы ни за что не поверила! Высокие деревья, похожие на елки, с мягкими, пушистыми ветвями вместо колючих иголок, отбрасывали длинную тень в свете уличного фонаря, который светил тускло и скучно. В этом же свете отражались мелкие, суетливые капли дождя, падающие на землю.
«Когда уже закончится эта ужасная зима?! — с тоской думала Марина, глядя на капли, которые заливали автобусную остановку, забрызгивали ноги и, как маленькие стеклянные осколки, кололи лицо, руки, шею. — Как только приду домой, надо срочно заварить себе глинтвейн с корицей, апельсином и медом, — решила она. — Не хватало еще разболеться!»
Да и что это за зима?! По ее представлению, зима должна была быть морозной, белой, жгучей, со снегом, который покрывает голые деревья пушистым одеялом, с нарядными елками, украшенными веселыми огоньками, с высокими тяжелыми сугробами… И, самое главное, с теплыми домами, где даже в самый жестокий мороз можно согреться. Можно подойти к горячей батарее и положить на нее руки, прижаться лбом к окну и смотреть, как падающие хлопья снега играют в свете уличного фонаря, словно танцуют. На окне от дыхания остается облачко пара, и она, как ребенок, рисует на нем смешную рожицу, или домик, или зайчика какого-нибудь. И от этой уютной, родной, близкой теплоты тянет в сон и хочется утонуть…
Но нет, утонуть ей, по всей видимости, придется сейчас, в этих склизких лужах, образовавшихся после дождя. Кстати, он все еще идет. В ботинках хлюпает вода, и шарф промок… Если она не подхватит воспаление легких, то это будет просто великая удача и огромное счастье, потому что болеть она совершенно не имеет права!
Марина работала много и тяжело, выходила из дома рано утром, чтобы успеть на две, а то и на три уборки, и забыла, что такое брезгливость, отвращение и привередливость с разборчивостью. Теперь это стало роскошью, слишком дорогими капризами, которые она не могла себе позволить.
Как-то сами собой появились клиенты. Выяснилось, что в Израиле услуги уборщиц пользуются повышенным спросом. Поначалу Марина очень удивлялась — она привыкла к тому, что хозяйка убирает свой дом сама, и готовит сама, и детей нянчит сама, и за покупками ходит сама… А тут, как выяснилось, продукты привозит посыльный из ближайшего супермаркета, детей, даже самых маленьких, воспитывают няньки и детские сады, а квартиры убирают уборщицы, которых всегда не хватает. Поэтому работы у Марины было достаточно.
Сначала она бралась за все, что ей предлагали. Кого только не было среди ее клиентов! Пара гомосексуалистов, которые всегда оставляли после себя горы немытой посуды и грязное постельное белье; семья веганов, которые заставляли ее мыть унитазы содой и предлагали купить их высокопитательные фруктовые напитки; мать-одиночка с двумя детьми, один из которых, мальчик, наряжался в женские платья и шокировал Марину внушительной коллекцией косметики… Были и многодетные религиозные семьи, и женатые пары, которые воспитывали кроликов вместо детей, и пенсионеры, впадающие то в маразм, то в депрессию.
Как правило, хозяева делились на две категории. Одни были требовательны к обслуживающему персоналу, нетерпимы к ошибкам и скоры на расправу. С такими нужно разговаривать вежливо, работу свою выполнять ответственно и вести себя так, как будто тебя не существует, тогда появлялась надежда, что они пройдут мимо и не заметят. Другие, напротив, стеснялись своего хозяйского положения, заискивали перед прислугой, а иногда и помогали в уборке. С ними дело обстояло проще, они, как правило, были благодарны, нетребовательны и приветливы.
Но существовала и третья категория, к счастью, наиболее редко встречающаяся: те, кто упивался своей властью, демонстрировал превосходство и не упускал возможность колко сообщить о бесконечной пропасти, пролегающей между ним и обслуживающим персоналом.
Марине на хозяев везло. Она работала добросовестно, они вели себя корректно и уважительно. Языками Марина владела слабо, то есть вообще не владела, а учитывая ее природную робость и даже трусоватость, попытки объясниться превращались в бесконечную муку, и только настойчивость предлагающей стороны (которая знала истинную ценность хорошей уборщицы) и умоляющий взгляд — с другой (которая отчаянно хваталась за любую работу) кое-как решали вопросы коммуникации.
Марина мыла подъезды в многоэтажных домах, убирала офисы адвокатов и кабинеты врачей, по вечерам отмывала парикмахерскую от волос и краски… По пятницам она трудилась в реабилитационном центре для душевнобольных, и эта подработка была, пожалуй, самой неприятной. Хотя работы как таковой было не слишком много, само место внушало иррациональный ужас и желание сбежать как можно скорее. Каждое движение, каждый звук отдавался гулким эхом, и Марине нередко чудилось, что за ней кто-то наблюдает, что за каждой закрытой дверью подстерегает умалишенный, готовый наброситься на нее. Страшное, мертвое место.
Домой, то есть к Кате, она возвращалась уставшая, измочаленная. Все тело ее превратилось теперь в источник боли: на ладонях, запястьях и даже под мышками были ожоги от кипящих кастрюль, горячих утюгов и ядовитых моющих средств, на ногах появились саднящие мозоли и толстые натоптыши. К тому же то защемляло седалищный нерв, то прихватывало тазобедренный сустав, то замыкало шейные позвонки…
А ее руки! Они стали точно такими же, как у Кати, — крепкими, жилистыми, со вздувшимися венами, искривленными пальцами. Рабочие, натруженные руки, твердые, как копыта, и такие же нечувствительные.
Но все-таки она была рада своей новой жизни. Во-первых, ее работа хорошо оплачивалась — настолько, что она даже начала подумывать, что через пару лет усердного труда сможет накопить денег на небольшую квартирку рядом со свекровью, забрать Павлика, зажить с ним счастливо и забыть эти годы как страшный сон.
Во-вторых, ее тяжелый, изнурительный труд, долгие переходы пешком по жаре, встречи с новыми людьми, которых она постепенно перестала стесняться, не оставляли времени на грустные мысли. Она настолько уставала за день, что единственным ее желанием было принять душ, съесть наспех приготовленный ужин и завалиться спать.
Болеть нельзя, это прямой путь к гибели. Это разорение, нищета и позорное возвращение туда, откуда она сбежала несколько месяцев назад. Нет, она не может допустить такого! В жестоком мире победившего капитализма, где люди сжирают друг друга за возможность урвать еще одну подработку, на которой они будут ломать спину и задыхаться от бытовой химии, болеть нельзя! Здесь нужно быть здоровым, полным сил, с неизменной фальшивой улыбкой на физиономии и готовностью услужить. Чего изволите? Не постирать ли вам ваши засранные трусы? Не поменять ли ваши заляпанные спермой пижамы? Или вы хотите, чтобы я вам оказала другие услуги, погорячее? Чего там, не надо стесняться! Я же никто, прислуга, да еще и нелегалка…
Погорячее. Почему-то вдруг стало жарко. Слезы. Она не заметила, как заплакала. И дождь проклятый не перестает, и автобус никак не подходит… Господи, когда все это кончится?! А дождь идет и идет, и слезы льются и льются, и она все ждет и ждет, и кажется, что пытке этой не будет конца.
— Запомни, ты здесь никому не нужна, — сказала Катя в первые дни после приезда. — Живая ты или уже сдохла — никого не интересует. Ну, разве что похоронное бюро. Ты здесь никто. И выживают здесь только сильные…
Катя была права, как всегда. Она быстро стала общаться с Мариной в деловито-покровительственной манере. Как любой человек, привыкший работать в качестве обслуживающего персонала, Катя не могла упустить момента потешить свое самолюбие за счет подруги, находящейся на еще более низкой ступени социальной лестницы.
Однажды вечером Катя решила сообщить Марине, что пора бы уже начинать платить за постой. «Все-таки три месяца прожила на всем готовом, из лучших, так сказать, дружеских чувств», — рассуждала она. Это не учитывая того, что Катя помогла ей с работой, с одеждой и с важной информацией об устройстве местного быта. Она решила, что будет брать с Марины половину стоимости схирута, арендной платы, — так будет честно и справедливо.
Вечером, мрачно глядя друг на друга, подруги поужинали остатками вчерашнего обеда, которые представляли собой остывшие макароны, пару помидоров и стакан кефира. После еды Марина убирала остатки ужина и грязные тарелки. Катя затянулась сигаретой.
— Короче, пришло время платить, — в своей обычной деловой манере сообщила она. Марина аж задохнулась от неожиданности, так что чуть не выронила посуду из рук.
— То есть как — платить?
— Как все. Деньгами.
— Я не понимаю…
— Ну а чего тут не понять? Ты у меня жила — жила. Жрала — жрала. Пила — пила. Это ж все не бесплатно было.
— Но я… я же продукты покупала.
— Покупала. Но вспомни, когда ты их покупать начала? Сколько? Месяц назад? Полтора? А до тех пор?
— Ну, мы же договорились, что я пока поживу… И кроме того, ты же ничего не говорила…
— Думала, у тебя совесть проснется.
— Но, Катя… ты же знаешь мое положение. У меня нет денег.
— Ничего, заработаешь.
— Мне нужно помогать сыну. И кроме того, я хочу накопить…
— Да я тебя умоляю. Сколько ты ему отправляешь? Сто долларов? Двести? Да ты за день столько заработаешь. В общем, дорогая, пора и честь знать! То есть цену.
Марина была совершенно ошеломлена. Оказывается, Катя помогала ей не по доброте душевной и не из-за того, что прониклась ее плачевной ситуацией, а потому что хотела на ней заработать! Эта информация никак не укладывалась у нее в голове.
— Будешь работать. Да ты уже работаешь. Скоро найдешь себе еще никайонов, — продолжала рассуждать Катя. — По-хорошему тебе их нужно по три штуки в день. Всего пятнадцать в неделю. Это трудно, конечно, но ты сильная, потянешь. Половину будешь платить за схирут. Это справедливо, я считаю. Кое-что отправишь сыну. А остальное — на жизнь.
— Я же заработать хотела, — чуть не плача, пробормотала Марина. — Денег заработать, чтобы вернуться обратно.
— Дорогая моя, — усмехнулась Катя, вновь втягивая дым, — запомни: отсюда никто по доброй воле не уезжает. Всех или выгоняют насильно, или просто не впускают в страну. Понимаешь? Ты будешь работать день и ночь, ишачить за прокорм на жаре и под дождем. И так до того прекрасного дня, когда тебя выпрут отсюда. Дадут собрать свои трусы и банку с хумусом — и все, тю-тю, да здравствует бывшая родина! Ты тут никто, запомни это. И звать тебя никак. А я законная гражданка. У меня паспорт есть. И мне достаточно пожаловаться на тебя в иммиграционную службу, просто намекнуть анонимно, что ты тут проживаешь нелегально, — и все, прощай Израиль! — Марина не могла поверить своим ушам. Катя, единственная родная душа в этой чужой стране, угрожала ей так низко, так подло! И так жестоко! — Кроме того, я же не предлагаю ничего ужасного. Все по-честному. Пока живешь — платишь.
— Где-то я это уже слышала, — пробормотала Марина. Но Катя и ухом не повела:
— Так будет по справедливости.
— Да, ты права, — сказала Марина после долгого раздумья. — Я буду платить тебе за комнату.
Катя, довольно ухмыльнувшись, пошла спать. А Марина еще долго сидела, уставившись в потухшие окурки невидящим взглядом и не в состоянии понять: зачем она здесь оказалась и как теперь выбираться из этого бесконечного ужаса?
В субботу, свой единственный выходной, Марина мечтала отдохнуть и выспаться, но, к несчастью, такой возможности у нее почти никогда не было.
Каждую пятницу в квартиру вваливались незнакомые люди. Женщины накрывали стол на скорую руку: рыбные консервы, хлеб, соленые огурцы и много водки. Сначала Катя приглашала подругу поучаствовать в застолье, но та категорически отказалась.
В такие моменты Марина закрывалась у себя и слышала, как из соседней комнаты, гордо именуемой салоном, доносились чьи-то голоса, громкая музыка, смех… Бывало, гости даже устраивали танцы. Марина лежала в своей кровати в отчаянии, в то время как за стенкой звучало нечто задорное и до того тошнотворное, что хотелось провалиться под землю.
Иногда эти посиделки заканчивались громким скандалом с соседями, взаимными оскорблениями и приходом полиции. Чаще гости расходились по домам, не доводя ситуацию до мордобоя, но Марине от этого не становилось легче. Катя закрывалась в своей комнате с ухажером, и тогда наступало второе отделение концерта с отвратительными чавкающими звуками, вздохами и вскриками, от которых становилось невыносимо стыдно.
В такие моменты Марина мечтала сбежать или по крайней мере зажать уши так, чтобы не слышать эти отвратительные постанывания. Уйти, укрыться от этой пошлости, вульгарности, от этой гадости… Но уходить было некуда.
Однажды после вечеринки Марина проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Она открыла глаза и обнаружила возле себя неизвестного мужчину. От него несло перегаром и потом, в темноте она не рассмотрела его толком, но ей почудилось, что изо рта его свисает слюна, а глаза стали маслеными. Руки тянулись к ней, и вот она уже ощущала, как мужчина тискает ее грудь, лезет под одежду, она уже чувствовала на себе его тяжелое дыхание.
Марина заорала, оттолкнула его, отчего он кубарем свалился с кровати и обиженно взвыл. На крик прибежали остальные гости, с трудом подняли неудачливого насильника, и даже Катя, еле ворочая языком, пробормотала что-то про «развратную скотину» и «похотливого кобеля». Не дожидаясь утра, Марина оделась и вышла из квартиры. Оставаться здесь дальше она не собиралась. Нужно было срочно искать новое жилье…
Черное небо разрезает молния, раскат грома даже самого хладнокровного и бесчувственного человека заставит вздрогнуть и сжаться. Непрекращающийся дождь, электрические удары молнии, оглушающий гром — такие картины обычно показывают в фильмах про конец света. Но Марина теперь переживала свой личный, маленький апокалипсис, смахивающий на персональный ад.
Наконец подходит автобус. Он тяжело пыхтит и обдает волной грязной воды людей на остановке, что в нетерпении вышли из-под навеса прямо под жестокий дождь. Пассажиры недовольно ругаются и, немного нервничая, чтобы не пропустить этот автобус и не остаться без места в нем, толкаются, пытаясь пробраться вперед. Марина тоже толкается — это первая привычка, которую она приобрела здесь. Протискиваться вперед, расталкивая всех, не давая возможности оттеснить себя, отправить в конец очереди… Ей нужно успеть быть среди первых, среди сильных! Слабых здесь не жалеют, слабых добивают. Эта страна, жестокая страна, не терпит промедления, не знает жалости. Это страна, где выживают сильнейшие. Можно подумать, они, эти бедолаги, оказались здесь от хорошей жизни! Как будто они мечтали работать на квартирного хозяина, жить в каморках и тратить последнее здоровье, чтобы заработать деньги хоть на какое-то мало-мальски приличное существование.
Сколько раз за эти три месяца Марина мечтала бросить все и вернуться обратно, домой… Хотя куда ей возвращаться? Дома-то уже не было, как и прежней жизни. И она упорно, превозмогая боль, мучительно проживала каждый день.
Вероника шла домой после длинного рабочего дня. Ее сегодня впервые подпустили к рукам! Тамара барским жестом позволила ей накрасить ногти. Вероника нервничала, конечно, но сумела совладать с собой и, используя навыки, полученные в течение многочасовых тренировок на манекенах, справилась-таки с трудной задачей, чем была очень горда. До этого Тамара ее к людям не подпускала. Все принеси-подай-приготовь-обслужи… А теперь — настоящая работа! Профессиональный рост!
В тот момент, когда она была занята мыслями о своем карьерном продвижении, к ней подошли двое: улыбчивый мужчина, одетый в хороший костюм темно-синего цвета, и молодая женщина, тоже одетая необычайно опрятно и скромно, несмотря на жару. Женщина катила перед собой коляску, в которой спал младенец. Их приветливые улыбки, их необычные наряды, взгляды их, излучавшие доброту и искренность, сразу же насторожили Веронику. Что-то в них показалось ей странным: то ли эти нелепые костюмы в адском пекле, то ли излишняя доброжелательность. Но каким-то потайным нюхом она почуяла опасность.
— Вы читали Библию? — спросил мужчина, глядя на нее ласково.
— Нет, а что? — занервничала Вероника. Она почувствовала себя не выучившей урок школьницей, которую вызвали к доске.
— Это же прекрасно! — воскликнула женщина. Казалось, если бы не коляска, она бы захлопала в ладоши от восторга.
— Что же здесь прекрасного?
— То, что вам предстоит открыть прекрасный, восхитительный мир Библии, полный мудрости и добра. Я, если честно, вам даже немного завидую, — доверительно сказала она и подмигнула левым глазом.
Вероника не знала, что ответить. Она себе тоже немного завидовала, но совершенно по другому поводу. Уж точно не из-за открытия мира Библии.
— Вам обязательно нужно к нам прийти, — сообщил мужчина, продолжая ласково улыбаться. — Вот увидите, Библия согреет вашу душу и придаст силы в борьбе со злом. Сатана не дремлет, он все время посылает нам соблазны и пытается затащить в свои сети!
— Мне не нужны силы в борьбе со злом! — возмутилась Вероника. — Я вообще ни с кем не борюсь.
— А вам нужна душевная поддержка? К кому вы обращаетесь в тяжелые моменты жизни? — обеспокоенно спросила женщина.
— К зеркалу, — честно ответила Вероника. Потому что зеркало ее еще никогда не подводило.
Мужчина с женщиной переглянулись, недоуменно скривив физиономии.
— В трудные моменты нужно обращаться к Богу, — сказал он назидательно.
— И читать Библию, — нравоучительно добавила она.
— Знаете что, — ответила Вероника. — Шли бы вы дальше! Мне эти ваши библии не нужны. У меня и так все отлично.
Мужчина и женщина снова переглянулись, теперь уже многозначительно.
— Хорошо, — сказал он. — Только возьмите, пожалуйста, брошюрку. Вдруг пригодится. И приходите к нам, мы всегда рады новеньким. Вы знаете, сколько у нас прихожан? Миллионы по всему миру! А наш сайт переведен на сто с лишним языков. Это больше, чем «Гугл»! Вы знаете, что такое «Гугл»?
— Ну, допустим, знаю. Дальше что?
— А то, что вам откроется невиданный мир, о котором вы раньше даже не подозревали…
— Ну, давайте свою бумажку, — разрешила Вероника. — Но приходить не буду. Делать мне больше нечего.
Оба благодарно закивали и, распрощавшись, отправились своей дорогой. Вероника слышала только, как проснулся младенец и тихонько заскулил.
В магазине они работали втроем: Раиса в колбасном отделе, Фаина — в сырном, сам хозяин, старый Самвел Гургенович, всегда одетый в спортивный костюм, — на кассе. Как-то во время смены, когда посетителей не было, а Фаина от скуки ковырялась в своем телефоне, хозяин, взяв в руки иголку, подкрался к холодильнику и принялся прокалывать баночки с йогуртами.
Почувствовав на себе внимательный взгляд узких Раисиных глазок, он нисколько не смутился, а лишь подмигнул ей и прижал палец к губам: молчи, мол. Это позже Раиса догадалась, что он специально выпускал воздух из просроченных баночек, а потом умело маскировал их среди остальных, абсолютно точно зная, что кто-нибудь да возьмет по невнимательности или в спешке.
А салаты! Да это же просто надувательство и грабеж. Раиса быстро освоила науку выкладки салатов: если мясные или из крабовых палочек, то сверху побольше этих самых палочек наложить, чтобы красиво было, а когда в банку клиенту перекладываешь, так бери снизу, где мяса мало. Все в майонезе плавает, поди потом разбери, сколько не доложили! А консервы, соки, соленья, на которых наклейку с ценой ставят прямо на срок годности! А замороженный хлеб, который просто греют в микроволновке, выдавая за свежий! А сыры с плесенью — не той, отвратительной, французской, а с настоящей, родной плесенью залежалого товара…
Под умелым руководством многоопытного Самвела Гургеновича Раиса быстро освоила нехитрую науку торговли.
— Обвес — не отсос, к этому делу нужно подходить умеючи, тут сноровка нужна! Этому нужно учиться. Тут особое искусство.
И он показывал, как подкладывать два, а то и три слоя упаковочной бумаги на весы, а сверху ловко накидывал отрезанный ломоть ветчины или сыра.
— По граммику собираем, — объяснял он.
Старую, покрывшуюся нездоровой желтой пленкой сметану, продававшуюся на развес, он разводил водой и возвращал на витрину. Он смешивал красную икру с истекающим сроком годности со свежей. На один и тот же вид сыра ставил разные этикетки и продавал «элитный» в три раза дороже «обычного».
Но в некоторых случаях Гургеныч был настоящим поэтом.
— Колбаса — она ведь как девушка. К ней нужно относиться с нежностью. Ее нужно подвесить, чтобы она как следует набралась сока, подышала воздухом и созрела. Тогда она становится мягенькой, во рту тает. А чуть передержишь — и все, как перезрелая девица. Черствая, сухая и жесткая.
Раиса осваивала эти умения, как прилежная ученица. Ей даже нравилось, когда удавалось подсунуть покупателю несвежий кусок солонины или протухшую копченую рыбу. Потому что клиентов в целом, а особенно тех, которые заходят в магазин в грязных ботинках, да еще и с собаками, Раиса ненавидела. Иногда Фаина по доброте душевной, сообщала покупателям о многочисленных опасностях, подстерегающих их на прилавках, но Раиса этого не делала никогда из принципиальных соображений. Зато в перерывах, когда посетителей не было, они общались и, можно сказать, даже дружили.
— Слышь, тут пишут, что смертельно опасный канцероген обнаружен в туалетной бумаге, — сообщила Раиса напарнице последние новости, выловленные из телефонной рассылки.
— Да, как страшно жить, — поддакнула Фаина.
— А в зубной пасте нашли яд. Я теперь зубы вообще не чищу.
— Что, вообще? — испугалась Фаина.
— Практически, — подтвердила Раиса, ножом снимая целлофановую упаковку с колбасы. — Твари! Отравить нас решили, уроды! Мое мнение — все делается для сокращения количества человечества. Они давно это задумали, а теперь исполняют.
— Кто? — в ужасе спросила Фаина.
— Они, — многозначительно ответила Раиса. — Они! — И подняла глаза вверх, таким образом обозначая, какие тайные силы стоят за геноцидом при помощи зубной пасты и туалетной бумаги. — Твою мать! — вдруг заорала она.
— Что?
Раиса, озабоченная разоблачением безжалостного заговора, сама того не заметив, воткнула нож себе в руку. Кровь хлынула на прилавок, пачкая колбасы, выложенные в ряд, банки со сметаной на разлив и творогом на развес. Раиса визжала от боли, Фаина рыдала от ужаса, Самвел Гургенович вопил от гнева, а все вместе они производили столько шума, что немногочисленные клиенты выбежали из магазина.
Первой пришла в себя Фаина — схватила полотенце и попыталась закрыть рану. Кое-как удалось перевязать руку, успокоить Гургеновича и заткнуть Раису. Масштабы бедствия были поистине катастрофические. Магазин, и без того грязненький, был весь забрызган кровью.
— Будешь работать без зарплаты два месяца, — вынес приговор Гургенович. А Раиса заскулила от боли и обиды.
Марина никак не могла раскусить эту страну. Ей все казалось чужим, непонятным, диким, глупым… Она шла по улицам, не понимая, почему, например, они завалены каким-то барахлом, которое валяется буквально под ногами, мешая пройти. Почему поношенные вещи выносят прямо на тротуар? Надеются, что эти отслужившие свое обноски кого-то заинтересуют? И старая мебель, и вышедшие из употребления электроприборы, которые если еще на что годятся, тут же подбираются специальными людьми — старьевщиками, которые разъезжают по улицам городов на своих видавших виды драндулетах и громким трубным голосом орут: «Альтезахен! Альтеза-а-ахе-е-ен!» В двадцать первом столетии, в век покорения космоса, по улицам ходят старьевщики и собирают вышедшие из моды сапоги, стулья с отломанными спинками, неработающие холодильники, книги, выброшенные на свалку, потому что надоели или не вписываются в современный интерьер…
Эта страна была полна контрастов. Здесь было перемешано так много времен и событий, так много народов и культур, столько личных трагедий и историй счастливого спасения, что разобраться в этом калейдоскопе не было никакой возможности.
Да она и не пыталась. В конце концов, кто она здесь? Случайный человек, оказавшийся в чужом месте, среди чужих людей из-за стечения каких-то неочевидных и нелогичных на первый взгляд обстоятельств. И зачем ей заморачиваться по поводу чужой страны, которую она не любит, не чувствует, в которой она не планирует провести ни минуты лишнего времени? Как только ситуация успокоится, она вернется домой, заберет Павлика и заживет снова, как прежде. Хотя нет, как прежде не будет, и она это знает. Без Сергея — какая жизнь как прежде? Но сын-то есть! Он ждет ее, он надеется на нее.
И поэтому каждую пятницу вечером она включала небольшой планшет — одно из немногих дорогих приобретений в ее скудной на покупки жизни — и звонила сыну. Когда она уезжала — в спешке, побросав первые попавшиеся вещи в чемодан, единственная мысль, которая вертелась в голове: «Не думать». Ни о том, что будет, ни о том, что было. Действовать инстинктивно, изо всех сил хвататься за жизнь, бороться за любую возможность выжить. И это была единственно правильная тактика: спастись самой, спасти Павлика, выбраться из того ужаса, который окружал ее.
Но теперь, по прошествии времени, ей начало казаться, что она совершила ошибку. Разве так уж плохо ей было в поселке, где жила свекровь? Мало-помалу наладилась бы жизнь, появилась бы клиентура…
Может быть, слишком быстро и неосмотрительно приняла она решение об отъезде? Другие ведь живут, и ничего. И Павлик… Разве для него лучше жить с престарелой бабкой в старом, покосившемся доме, где из всех развлечений только сельские дискотеки, пятничные разговоры и мультики в интернете, да и то с перебоями. И это при живой-то матери! Разве такого она желала своему сыну?
Материнство давалось ей нелегко. Марина вышла замуж рано, ей исполнилось всего двадцать лет. Сергею было немногим больше, двадцать три. Молодые, здоровые… Кто мог подумать, что им предстоит пройти такой сложный путь, чтобы стать родителями? Впервые Марина забеременела сразу после свадьбы, это было вполне ожидаемо и предсказуемо. Но через три месяца плод перестал развиваться. «Замершая беременность» — поставили диагноз врачи, констатировали сепсис и клиническую смерть.
Марину потом спрашивали: «Ну, что там после смерти? Есть что-нибудь?» — «Ничего там нет, — отвечала Марина. — Чернота, пустота и одиночество».
А потом были долгие годы отчаянных попыток забеременеть. Врачи, проверки, лечение… И пустые надежды.
И вдруг в тридцать восемь лет — беременность! Случайная, абсолютно непредвиденная, когда она уже перестала ждать, перестала верить, когда казалось, что дети ей не нужны, что можно и без них прекрасно прожить жизнь, наслаждаясь свободой и независимостью. И вдруг — беременность. И не простая, а беременность высокого риска.
Это был шок. Марина просто не могла поверить в произошедшее и всячески старалась не раскрывать свое интересное положение. Но плод рос, развивался, вскоре скрывать очевидное стало невозможно, и в положенный срок родила она сына.
Сложно сказать, была ли она счастлива… Скорее обескуражена. Марина совершенно не представляла себе, что делать с младенцем, как его кормить, пеленать и укладывать спать. Но муж проявил прежде не свойственную ему чуткость — нанял для нее помощницу по хозяйству, так, чтобы у Марины оставалось время и на отдых, и на сон, и даже на работу. Что сказать, у нее был действительно золотой муж, она была очень везучей женщиной. До тех пор, пока…
Нет, не надо думать об этом! Надо гнать от себя эти мысли — они разрушают, они мучают. Марина до сих пор не смогла привыкнуть к тому, что он «был». Как это «был»? Да разве такое возможно? Он есть. Он, конечно, где-то есть, он ждет ее и любит. Просто он далеко. Так где чернота, пустота и одиночество.
При звуке голоса сына сердце ее сжалось от тоски. И тут же закралась грустная мысль: она стала его забывать. Да-да, забывать голос единственного любимого человека, оставшегося у нее на этом свете. Даже его лицо с трудом всплывало в памяти — хорошо, фотографии были. Он, наверно, вырос, вытянулся… Не наверно, а точно, она же все-таки видит его раз в неделю, хоть всего лишь несколько минут. Но разговоры эти, раньше такие мучительные, такие долгие, со слезами и взаимными признаниями, теперь становятся все короче, все холоднее. Он привык жить без нее. Так же, как и она привыкла.
И все же когда личико сына появляется на экране, она не может сдержать улыбку. Как она любит его! Как тоскует! А ведь любовь пришла не сразу. Сначала был страх. Страх причинить ему боль, поранить, навредить… Страх потерять его, это маленькое, беззащитное, трогательное существо, которое тянется к ней крохотными ручками, ищет ее своим маленьким ротиком, нюхает ее, как зверек, и безошибочным чутьем отделяет от остальных. Тогда впервые она увидела, как близок человек к животному, как вживлены в него инстинкты стремления к жизни. Во второй раз она столкнулась с проявлением зверя через несколько лет, когда за ней пришли, чтобы убить.
Она смотрит на сына и улыбается. Несмотря на поздний час, уже около девяти, он не собирается спать. Всегда, даже когда был совсем маленьким, Павлик поздно ложился и поздно просыпался. Правда, ночью спал хорошо, да. В этом ей повезло. Почти с первого дня своей жизни он хорошо спал ночью. Только она не спала, все вскакивала, слушала: дышит ли? Плачет ли? А вдруг у него что-то болит и он не может ей об этом сообщить? Вдруг он голодный? Обмочился? Просто соскучился? А вдруг у него неизлечимая болезнь, о которой она не знает? Но он спит. Дышит глубоко, ровно, как будто подходит к этому процессу со всей серьезностью, на глупости не отвлекается.
Он вообще все делает тщательно: когда ест, делает это сосредоточенно, ответственно. Так и видно, как работает мощный механизм пережевывания и переваривания пищи. Челюсти старательно движутся, щеки подпрыгивают в такт. А она смотрит, затаив дыхание, любуется педантичной работой этой слаженной системы. Он, слава богу, всегда хорошо ел.
Ей вообще удалось счастливо избежать всех тех трудностей, с которыми сталкиваются родители маленьких детей: болезни, капризы, бессонные ночи и полные усталого раздражения дни. Послеродовая депрессия? Да она и слов-то таких не знала! Какая может быть депрессия после стольких лет ожиданий? Нет, что ни говори, а она везучая женщина. Счастливая даже.
Марина смотрит на него, любуется. Она всегда любила наблюдать за ним, с того самого дня, когда он крошечным младенцем появился в ее жизни. Красивый мальчик, хотя похож на нее. Она по поводу своей внешности иллюзий не питала. Лучше бы в отца пошел.
У Павлика очень светлые волосы, серые глаза, круглый нос картошкой, пухлые губы… И длинные ресницы. Ну, зачем мальчишке такие ресницы? А вот ведь совсем по-девичьи длинные, закручивающиеся. И светлый пушок по всему телу. Видно, когда вырастет, станет мохнатым, как его отец. Тот-то был покрыт густой рыжеватой порослью от шеи до ног — даже на ступнях, на их внешней части, росли волосы. Она его так и называла: хоббит.
Марина вспоминает последнюю ночь перед отъездом. Она уложила сына рядом с собой. Он быстро заснул, она почувствовала, как расслабилось его тело, дыхание стало глубоким и спокойным. Рядом с ним сопит серый котенок. Они его подобрали всего несколько недель назад. Он жалобно мяукал в саду рядом с домом, крохотной и одинокий.
Марина знала, что кошки отказываются от больных котят, оставляя их умирать от холода и голода, но этот, хоть и был изможденным, на больного не походил: глазки синие, умоляющие, носик розовый, теплый и шершавый. И шерстка, хоть и редкая, но мягкая, пуховая.
Марина помнила, как сильно переживал Павлик, когда убили кота Франта. Да и она сама переживала, плакала очень, не понимала: за что? Его-то за что? С него-то что взять? А вот убили, и рука не дрогнула. Этот бездомный котенок, хоть и непохожий на их шикарного персидского кота, чем-то тронул их. И они молча, не обсуждая, подняли его и потащили домой.
Марина знала, что предстоит серьезный и неприятный разговор со свекровью. Но, в конце-то концов, сама Марина — мать и взрослый человек и хоть в этом-то вопросе может настоять на своем!
Настояла. Котенка привили, диагностировали отсутствие болезней и стали откармливать.
Павлик его сразу полюбил. Да и котенок вроде подобрел — разрешал себя гладить, а иногда даже руки лизал в знак благодарности.
Лежа рядом с сыном в ту последнюю ночь перед отъездом, она смотрела на Павлика — и не могла насмотреться. На глаза, которые бегали под закрытыми веками — снилось, наверное, что-то. На мокрую от пота прядь волос на лбу. На застывшую в уголке рта капельку слюны. На вдавленный красный след от одеяла, кончик которого был неудобно прижат к щеке.
Она слушала его дыхание, вдыхала его запах… Прижимала его к себе и целовала крепко-крепко. Целовала мягкую шею, руки с отросшими ногтями, ноги, каждый пальчик! Ноги натоптанные, грязноватые, на вкус кислые от пота, но от этого еще более трогательные. Она прижимала сына крепко-крепко и целовала быстро-быстро.
И чувствовала, как любит его — так сильно, как может любить только мать.
Теперь, глядя на него через экран, она его не узнает. Он все больше молчит, говорит мало, почти не смотрит ей в глаза. Куда пропал его веселый смех? Он так любил рассказывать анекдоты и сам так хохотал, что и другие смеялись, глядя на него. Куда исчезли искорки в его серых глазах? Он сидит, упрямо скрестив руки, надувшись, опустив голову вниз. На вопросы отвечает нехотя и даже не отвечает, а бурчит, фырчит и огрызается.
Марина понимает, что ему трудно. Ему обидно. Ему одиноко. Но она подбадривает его как может, пытается растормошить, рассказывает смешные истории. Он нехотя разлепляет губы. Но она не оставляет попыток. Смеется так заразительно, что ему ничего не остается, как улыбнуться — сначала через силу, но постепенно взгляд его светлеет, он раскрывается навстречу ей. И вот уже опять перед ней жизнерадостный мальчик, полный сил, энергии, планов. Никакой он не сирота! Она его вытянет, вырастит! Она станет для него и матерью, и отцом.
Тут на горизонте появляется свекровь.
Отношения с ней всегда были напряженными, свекровь ее сразу невзлюбила. А разве бывают матери, которые любят жен своих сыновей? Она уже ненавидит будущую невестку, эту вертихвостку, которая охмурила ее сына, ее нежного белокурого мальчика!
Свекровь Марину недолюбливает, но надо отдать должное — виду не показывает. Марина их с ребенком не бросает: деньги присылает, одежду, подарки всякие. Что там в своем Израиле Марина делает, свекровь не спрашивает. Для нее Израиль — это слово непроизносимое, вроде ругательства.
Поэтому она коротко благодарит Марину за помощь, но вопросов не задает. Так, только про бытовуху рассказывает да про то, что с сыном происходит. Жалуется, что он опять двойку принес из школы, на этот раз по физкультуре. И то, говорят, за поведение — баловался на уроке. Мать его ругает, но беззлобно, как будто щекочет. А он и не боится совсем, смеется вместе с ней, как будто ничего и не случилось. И оба счастливы, не могут насмотреться друг на друга.
— Мама, а у меня зуб выпал! — хвастается Павлик.
— Ты у меня все равно красавчик! — отвечает она, улыбаясь. Эх, жаль, что через камеру нельзя прикоснуться.
Марина выключает компьютер. При сыне она, конечно, сдерживается, чтобы не расстраивать его, но, как только гаснет экран, она чувствует, как сердце сжимается от боли. Вернуться бы домой, забрать сына и зажить с ним вместе… Она бы сама проверяла его уроки, собирала портфель в школу, штопала порванные штаны. Сама бы встречала его с обедами, а по субботам водила бы в парк кататься на коньках.
Стоп! Она себя останавливает. Какие коньки? Какой парк? Хватит себе врать! Нет уже ни дома, ни семьи, ни места, куда можно возвратиться. Прежней жизни нет. А что будет впереди? Как же тоскливо!
Марина чувствовала, что падает в пропасть, что еще чуть-чуть — и совсем пропадет, погибнет. Она не испытывала иллюзий — надеяться ей не на кого, помощи ждать тоже. Если не возьмет себя в руки — тоска поглотит ее и вместе с ней и ее несчастного Павлика, ставшего сиротой при живой матери. Нет, она должна, обязана взять себя в руки! Хотя бы ради сына.
Отгоняя от себя грустные мысли, Марина думала, чем бы заняться. Грязная комнатка, в которой она живет, давно не давала ей покоя. Каждый день она отмывает до блеска чужие сортиры, а в своем ни разу не брызнула хлоркой. Она оттирает чужие стены от копоти и грязи, а в своей квартире ни разу не потрудилась пыль вытереть. Нет, так можно совсем деградировать, думала Марина. И если уж придется здесь жить, то жить она будет достойно!
Она возненавидела эту комнатку сразу же, как только в первый раз зашла сюда. Дверь ей открыл невысокий мужчина с круглым животом, который представился как Моше. Он пытливо оглядел ее маленькими хищными глазками и проводил внутрь, где их ждал другой мужчина, по-видимому, хозяин квартиры, которого звали Йоси, — высокий, совершенно лысый. Через левую часть его лица проходил глубокий розовый шрам, одна рука была нелепо вывернута в сторону, и говорил он с трудом, почему-то закатывая глаза и слегка заикаясь… В общем, выглядел весьма непрезентабельно. Моше представился переводчиком, юристом и правой рукой Йоси.
Эта парочка почему-то напоминала Марине персонажей из мультика про Маугли — тигра Шерхана и шакала Табаки, только Шерхан был покалеченным, а Табаки чересчур шустрым. Моше ей сразу не понравился. От одного взгляда его маленьких хитрых глаз, плотоядно скользящего по ее телу, становилось тревожно.
Бизнес их заключался в том, что из вполне приличных трех-, а иногда и четырехкомнатных квартир они делали две или три крошечные квартирки. Первую квартиру, которую он разделил на части, Йоси унаследовал от матери, а когда сообразил, что таких каморок можно наделать множество и каждая будет приносить стабильный ежемесячный доход, начал скупать старые квартиры для сдачи внаем.
Жилище это выглядело жалким и убогим, особенно по сравнению с большим двухэтажным домом, в котором Марина жила когда-то, зато от желающих поселиться в таких квартирах просто не было отбоя.
Старое грязное строение на сваях, давно не крашенное, с дырами в стенах, уродливыми кондиционерами, подвешенными кое-как, с выпирающими канализационными трубами, с отвратительными потеками то ли от дождя, то ли от нечистот… Вокруг дома вечно стояли глубокие лужи.
Из-за отсутствия нормальной стоянки жителям негде было парковаться, и автомобили буквально громоздились друг на друге. Худые кошки, шмыгающие между мусорных баков в поисках пропитания, по ночам устраивали дикие концерты с драками, воплями и рычанием. Нет, Марина, конечно, тоже не из Парижа приехала, но такого тоскливого убожества никогда в жизни не видела!
Едва Марина подошла к дому, напротив которого находился небольшой аккуратный скверик, путь ей перегородил безногий калека в инвалидном кресле.
— Девушка, дай денежку! — попросил он жалобно.
Марина оглядела несчастного. Одет он был в лохмотья, лицо заплывшее и красное, волосы — спутанные и грязные, вид — жалкий и убогий.
— Да, конечно, — сказала Марина и вытащила из кошелька пятишекелевую монетку. — Вот.
Калека протянул грязную мясистую руку с черными ногтями и воспаленной багровой кожей, ловко поймал монетку, спрятал ее в карман, улыбнулся, демонстрируя гнилые зубы, и, фальшиво напевая себе под нос, укатил.
Марина увидела, как он припарковал свою коляску рядом с кучкой опустившихся местных маргиналов — бомжей и алкоголиков, выудил из кармана монету и указал пальцем на Марину. Те довольно закивали, и Марина поняла, что ее тупо развели на деньги, хоть и небольшие. А главное — теперь она станет постоянным объектом попрошайничества. Ей стало противно и еще более тоскливо, чем раньше.
Она попыталась отбросить брезгливость, сделала глубокий вдох и пошла навстречу новой жизни.
«И это благоустроенная квартира с видом на парк, с ресторанами и детскими площадками?» — подумала она, озираясь вокруг, когда вошла в «дом своей мечты».
— Прекрасная квартира, — подтвердил ее слова толмач Моше с сильным смешным акцентом, который выдавал в нем человека, давно не говорившего по-русски. — Тебе здесь понравится, вот увидишь.
Марина уставилась на него ненавидящим взглядом: так врать, да еще прямо в лицо! Но, оглядевшись вокруг, взвесив все обстоятельства и тяжело вздохнув, она смирилась с неизбежным.
— Ты чем занимаешься? — спросил Моше. Марина в этот момент подписывала документы на аренду квартиры.
— Работаю.
— Документы есть?
— Нет пока. То есть они в процессе. Мы подали прошение…
На самом деле, как только Марина приехала, Катя доходчиво объяснила ситуацию с документами:
— Слушай сюда. Легализоваться в Израиле ты можешь только одним способом: выйти замуж. Больше никак. Тебе будут предлагать сделать рабочую визу, подать прошение о статусе беженца. Не верь.
— Почему?
— У тебя есть лишняя тысяча долларов?
— Нет.
— Тогда объясняю один раз. Господи, все приходится объяснять, — вздохнула Катя. — Ты пойдешь к адвокату. Он тебе предложит за какую-то жалкую тысячу долларов сделать красивую «синюю бумагу». «Синяя бумажка» — это разрешение на работу. На год.
— Так хорошо же.
— Слушай и не перебивай. Это хорошо только для работодателя, потому что с этой синей бумажкой он будет в шоколаде. Мол, нанимает человека по закону, а не нелегала какого-нибудь. Для тебя это — жопа. Потому что ты как миленькая оставишь свои паспортные данные и отпечатки пальцев. И каждый месяц будешь приходить отмечаться. А через год тебя выпрут отсюда с запретом на въезд на десять лет.
— А статус беженца? — с надеждой спросила Марина.
— Это еще хуже, — терпеливо объясняла Катя. — Потому что тебе дадут статус «просителя беженства», который не дает разрешения на работу. И через год выпрут.
— И что же делать?
— Живи пока так. Нелегально.
— А если поймают?
— Тогда не повезло тебе. Но ты не расстраивайся. Некоторые так годами живут, и ничего. Может, и тебе повезет.
Так Марина стала нелегалкой с туманными перспективами.
— Ты надолго приехала? — спросил Моше, продолжая бесцеремонно разглядывать ее.
— Не знаю. Как пойдет, — ответила Марина. Она действительно не знала и планов никаких не строила. Предыдущая жизнь научила ее жить одним днем и надеяться на лучшее.
Моше, не отрывая от нее глаз, сказал:
— А ты красивая.
— Спасибо, — ответила Марина, краснея под его взглядом.
Когда они ушли, Марина села на кровать, которая занимала почти всю комнату, и осмотрела свое новое жилище. Как она будет здесь жить? В этой крохотной каморке с плесенью на стенах, с огромным окном, заляпанным грязью, с вонючим унитазом, с отстающей от пола плиткой… Разве это дом? Ее дом был большой, с садом и огородом, с маленьким бассейном, куда собирали дождевую воду, чтобы пользоваться ею летом для полива и мытья. Нет, это не квартира! Это издевательство какое-то. Марина не стала сдерживать слезы. «Добро пожаловать во взрослую жизнь!» — усмехнулась она мрачно…
Она придирчиво оглядела свое жилище — жалкое, запущенное, неухоженное… Даже стыдно стало и противно. Нет, она не будет так жить! Сколько бы ей ни пришлось провести здесь времени, она будет жить по-человечески, будет строить свой дом даже в этом убожестве.
И несмотря на поздний час, на усталость, на опустошенность, Марина взялась за работу.
Первым делом она отмыла окно. Это было непросто, потому что оно покрылось толстым слоем грязи, пыли, жира и черт знает еще чем. Когда же оно очистилось, то благодарно засверкало, пропуская тусклый свет от уличного фонаря.
Марина вымыла унитаз, душевую кабину, кафель в ванной и на кухне, и с каждым отвоеванным сантиметром чистой поверхности, с каждым выброшенным на помойку предметом и без того скудного интерьера в комнате становилось уютнее и теплее.
Через несколько дней, сама не узнавая себя, она притащила выброшенный кем-то на улицу, но вполне приличный мраморный столик и поставила возле своей кровати вместо тумбочки. Ей было стыдно брать вещи с мусорки. «Докатилась!» — думала она. Но столик оказался еще в достаточно приличном состоянии, и она засунула свой стыд подальше.
Чем дольше Марина жила в Израиле, тем больше понимала, что понятия «стыд», «приличие» и «норма» не имеют отношения к этой стране. Здесь они неуместны. Здесь нет ничего стыдного, неприличного и ненормального. Здесь все ненормально. Вместо зимы — дождливая осень. Вместо отдыха в воскресенье идут на работу, а в субботу никуда не выберешься, потому что автобусов нет. Здесь пишут справа налево, молятся Богу и постоянно воюют. Странная, непостижимая страна… Но по-своему очаровательная.
И эта мысль понравилась Марине.
Вскоре она купила дешевый симпатичный торшер с зеленым абажуром. Как-то на помойке ей попался обшарпанный, но крепкий комод, она его тоже притащила, оттерла, отмыла, отполировала… Получился оригинальный, почти антикварный предмет интерьера. Вскоре появились в ее доме деревянная этажерка, небольшой коврик, цветы за окном, красивая, несколько старомодная посуда, которую подарила ей Роза, и даже маленький аквариум, удачно купленный на распродаже. Откуда-то возникли и другие вещи: стеклянный семисвечник, который понравился ей своим классическим дизайном, глубокая деревянная чаша, картины-репродукции.
«Только штор не хватает», — печально вздыхала Марина. Впрочем, и без штор убогая комната стала походить на дом. Так впервые за много месяцев она стала возвращаться к себе в квартиру с удовольствием, а будни ее теперь занимал дизайнерский азарт. Ей вдруг стало неожиданно интересно жить.
Веронике работа нравилась, да и жизнь ее в целом тоже складывалась удачно. Она чувствовала себя взрослой, самостоятельной женщиной с хорошей зарплатой и прекрасными перспективами.
Каждое утро поклонник Эдуард с черными печальными глазами отвозил ее на работу. Она чмокала его в губы, посылала томные, многозначительные взгляды и тут же забывала о нем напрочь, уносясь в вихрь нового рабочего дня.
Кроме Вероники в салоне работали еще две девочки — Лена и Наташа. Лена, блондинка огромного роста с грубоватыми чертами лица и низким, почти мужским, голосом, была такой же туристкой, как и Вероника. Она была прекрасно, почти безупречно сложена, хотя слегка полновата. Казалось, она рождена для подиумов и съемок в дорогих журналах, но вместо этого пилила ногти, терла пятки, а по выходным убирала квартиры. По всей видимости, Лена не вполне осознавала, какой уникальной внешностью обладала, потому что никак не пользовалась преимуществами своей молодости и привлекательности, а высокий рост использовала исключительно для того, чтобы вытирать пыль с крышки шкафа, до которой никто без лестницы не доставал.
Наташа, тоже блондинка, была полной противоположностью Лены — маленькая, хрупкая, с девичьей фигурой, и при этом мать троих детей и примерная супруга. Кстати, она была единственной из девочек, имевшей израильское гражданство, которое получила по мужу, за что пользовалась среди коллег уважением и вызывала легкую зависть.
Девочки поначалу приняли Веронику не очень доброжелательно, но она и не думала обижаться. Она давно пришла к выводу, что главная движущая сила женских эмоций — зависть, поэтому относилась к коллегам спокойно, с пониманием. Впрочем, благодаря ее искренности, добродушию и веселости девочки вскоре приняли ее в свою компанию и вместе ходили в соседнюю закусочную во время обеденного перерыва, где покупали бутерброды, булочки и кофе.
По настоянию Тамары Вероника выучилась на курсах маникюра и педикюра, совмещая их с практикой в салоне. Вскоре она стала вполне сносным мастером: отлично умела подпиливать, вырезать, полировать и красить ногти, а позже научилась выдергивать и выщипывать все, что следовало выдергивать и выщипывать.
Ее жизнь стала насыщенной и разнообразной: перед ней проходили чужие руки, скрюченные артритом, или, наоборот, изнеженные, мягкие; испещренные татуировками и утонченные, изящные; с изгрызенными ногтями и никогда не знавшие клацающих кусачек…
Перед ней проходили ноги — диабетические, распухшие, с синими вздутыми венами, и мягкие, у которых и проблем-то — лишь сухие пятки и облезлый лак; были ноги стоптанные до крови, натруженные, твердые, как копыта; были пальцы, свернувшиеся внутрь, со стертыми ногтями; были ноги с выпирающими косточками и переплетенными пальцами, были занозы, грибок, экзема и прочие кожные напасти, о которых Вероника раньше понятия не имела.
Но работа ей нравилась. Во-первых, это вам все-таки не полы мыть, а хорошая специальность, всем нужная и всегда способная прокормить. Почти как врач, только еще лучше: с врачом не поговоришь о жизни, не расскажешь о сокровенном… Врач — человек занятой, перед ним не будешь душу выворачивать, а маникюрша — почти как священник на исповеди.
На нее ежедневно обрушивается такой поток интимной информации, что при желании можно заняться шантажом и вымогательством. Шутка, конечно. Но мало кто выдерживает полтора часа возни с собственными конечностями, не раскрывая рта. Кроме того, мастер ногтевого сервиса — это ведь почти неодушевленный предмет. Ее задача — пилить и вырезать, шлифовать и красить… А главное молчать. И, расположившись в удобном кресле с массажем и подушкой под поясницей, размякнув от теплой воды в ванночке, от убаюкивающего однообразного шума кондиционера и несколько раздражающего бренчания фоновой музыки, клиенты расслаблялись и доверяли свои тайны.
Потихоньку Вероника начала понимать иврит. Сначала схватывала пару слов, со временем научилась переводить целые фразы. Говорить, правда, ей было сложно. Хотя сам по себе язык не был ей особенно нужен, потому что самые интересные разговоры велись на родном, на русском.
— Мы разъехались, — сообщила как-то клиентка, сидевшая у Вероники на педикюре.
Моложавая, подтянутая, довольно симпатичная. Возраста неопределенного. Наверное, за сорок, прикинула Вероника. Усталый взгляд и несколько морщин на лбу выдавали прожитые годы, а так вполне еще ничего.
— Вот просто в один прекрасный день решили расстаться.
— Боже мой! После десяти лет! — притворно вздохнула Тамара. — А жили-то душа в душу!
— Ага, — подтвердила клиентка. — Детей вместе растили. Вот сын недавно в армию пошел. Но мы интеллигентно разошлись, все же не гопники какие-то. У нас квартира, машканта, машину недавно поменяли.
— Слышь, — Вероника толкнула локтем свою соседку Лену, которая была занята вырезанием вросшего ногтя, — а машканта — это что?
— Ссуда, — буркнула она недовольно, не отрываясь от работы.
— А из-за чего разошлись-то? — участливо спросила Тамара.
— Как обычно, — ответила клиентка, и в голосе ее послышалась дрожь. — Измена.
Тамара охнула.
— Как? И у вас тоже?
— А что, мы не люди, что ли? — усмехнулась рассказчица.
Потом все замолчали. Только слышалось клацанье кусачек, хлюпанье воды и жужжание электропилки. Вдруг к этому оркестру присоединился еще один звук — громкие всхлипы. Клиентка заплакала.
— Она себе другую нашла! Десять лет жизни коту под хвост!
— Как же так, как же так?! — причитала Тамара. — А такая пара хорошая была!..
Вероника теперь глядела на свою клиентку другими глазами и с открытым ртом. Даже от работы отвлеклась: какие уж тут пятки, когда такое дело! А та продолжала всхлипывать:
— Мы же все вместе делали, сына в армию отправляли…
Девушки сочувственно кивали. Остальные клиенты тоже внимательно слушали захватывающий рассказ.
— Сына, говорит, я не оставлю. Она его всегда любила. Сына, говорит, я вырастила, он такой же мой, как и твой.
И она снова затряслась в рыданиях.
— Да, непросто… — вздохнула Тамара.
— А я ей говорю: ты что ж, к своей шлюхе ребенка приведешь? А она говорит: не к шлюхе, а к любимой женщине. И не ребенка, а взрослого мужика, солдата. И пусть он сам решает, с кем ему лучше! А я ж его сама родила, сама!
— А от кого родила-то? — спросила Вероника и тут же поняла, что совершила ошибку: все взгляды, осуждающие и неодобрительные, были направлены на нее.
— Как от кого? — удивилась клиентка. — От мужа. Второго. От первого-то у меня дочка.
— Ой, как у вас все запущено… — пробормотала Вероника. Зал на секунду замер, после чего разразился бурным хохотом. — А че я сказала? Я разве что-то не то сказала? — занервничала Вероника и покраснела. Но от ее жалких попыток оправдаться хохот только усилился.
— Ты на нее не обращай внимания, — утирая слезы, сказала Тамара. — Она ж новенькая. Не местная.
— А-а, понятно… — протянула клиентка. — Ну, привыкай. У нас тут так. Демократия.
И девушки снова погрузились в молчание, уткнувшись в чьи-то ноги и руки.
Вечером, вернувшись с работы после долгой и тяжелой смены, Вероника обнаружила неприятную картину. Вернее, неладное она заподозрила, еще подходя к квартире. Острый запах нечистот ударил в нос, но она до последнего надеялась, что эта неприятность, как и все прочие, обойдет ее стороной. Увы, реальность оказалась еще хуже, чем можно было себе представить. Пол ее маленькой комнатки был залит экскрементами, а из унитаза с задорным чавканьем бил канализационный фонтан.
— Твою мать! — выругалась Вероника и бросилась за помощью к соседкам. Как назло, обеих не было дома, и бедная девушка даже не могла выяснить, коснулось это несчастье только ее одну или постигло всех жильцов дома.
Тем временем зловонный поток набирал силу. Нужно было быстро что-то решать. «Стасик!» — пришло в голову Веронике. Этот странный сосед уже давно проявлял к ней внимание, что неудивительно, конечно. Но она, сначала нежно, а потом и более жестко, объяснила:
— Я для тебя слишком дорогая женщина. У тебя, Стасик, даже денег на губную помаду для меня не хватит.
Грубовато получилось, конечно. Зато справедливо и доходчиво.
Этот плюгавый мужичок лет сорока с небольшим имел вид сильно пьющего бездельника. Он единственный из всей компании был счастливым обладателем настоящего израильского теудат-зеута, удостоверения личности, чем хвастался при всяком удобном и неудобном случае. Наличие столь важного документа позволяло Стасику впадать в запой не по собственной бездарности, а «по инвалидности», официально признанной и обеспечивающей его небольшим, но стабильным пособием. Поэтому Стасик считал себя везунчиком и счастливчиком.
Ему было чем гордиться. Он приехал в Израиль, как и все, на заработки. Но тут засияла его счастливая звезда — он встретил свою будущую супругу, на тот момент разведенную даму, прибывшую в страну вместе с бывшим мужем. Стасик с дамой, можно сказать, нашли друг друга. Они вместе сняли комнату в квартире у пенсионерки, которую иногда поколачивали и обзывали «старой жидовкой», а сами жили дружно и проводили время в любви и удовольствии.
В результате их романа наступила беременность, и Стасик, как порядочный мужчина, предложил жениться. Дама согласилась, после чего родился сын.
Но разлад в семье не заставил себя ждать. Через пару месяцев молодая мать впала в депрессию, которая сопровождалась долгими запоями, полным игнорированием нужд ребенка и потребностей Стасика, за что была бита нещадно, но справедливо.
В результате Стасик успел два года отсидеть в израильской тюрьме, что придавало ему, в придачу к теудат-зеута и инвалидности романтический ореол. Жена его спилась окончательно, а сына забрали в интернат. Бездетная еврейская семья пыталась усыновить несчастного мальчика, но Стасик проявил характер и сказал категорично:
— Чтоб мой сын евреем вырос! Да никогда!
Такова была его принципиальная позиция.
Сейчас Вероника отчаянно нуждалась в помощи, а никого поблизости, кроме Стасика, она не знала.
— Стасик! — закричала она в трубку. — Ты дома?
— Ну, дома. А че? — вяло, но несколько удивленно ответил Стасик.
— Стасик, ты мне нужен! Срочно! — заорала она, уже находясь на грани истерики. Зловонная жижа все прибывала.
— А че случилось-то? — испуганно спросил Стасик.
— Стасик, у меня канализацию прорвало! Унитаз забился! О, я сейчас сдохну! — Вероника уже по-настоящему плакала.
— Ладно, иду.
И действительно, через пару минут Стасик появился на пороге, одетый в легкие хлопковые шорты, майку без рукавов и резиновые тапки.
— Че тут у тебя такое? — спросил он.
— А то ты сам не видишь! — огрызнулась Вероника. — Унитаз забился или еще что-то в этом роде. В общем, я по уши в дерьме.
— Ну а я че могу сделать?
— Как что? Вантуз у тебя есть?
— Ну, есть. Ну ты че, хочешь, чтобы я в твое говно лез?
— Во-первых, не мое, а наше общее, — обиделась Вероника, — а во-вторых, ты тут единственный мужчина!
Это сообщение заставило Стасика всерьез задуматься. Пока он думал, содержимое канализации затопило комнату, и бедная Вероника залезла на стул, чтобы не угодить в дерьмо. Ее ощутимо подташнивало.
— Ладно, сейчас что-нибудь придумаю, — наконец сказал Стасик. — Только мне надо помолиться.
— Стасик, мать твою! Ты че, охренел совсем? Какой там помолиться?
— Надо, — упрямо повторил Стасик. — Перед каждым важным делом надо молиться.
Надо сказать, Стасик был человеком очень набожным. С тех пор, как вышел из тюрьмы, он решил начать новую жизнь и теперь как минимум дважды в неделю — и это не считая праздников! — ходил в церковь, которая располагалась в соседнем Яффо.
— Стасик, родненький! Не надо молиться! — застонала Вероника. — Надо спасаться!
— Нет, — твердо сказал Стасик и вышел из комнаты.
В отчаянии Вероника была вынуждена влезть в зловонную жижу, чтобы достать телефон. На этот раз она звонила толмачу Моше, в чьи должностные обязанности входило помогать жильцам, попавшим в критическую ситуацию.
— Моше, Моше, что делать? Я умираю! Я тону!
Моше тяжело вздохнул. Возиться с бытовыми проблемами, которые то и дело возникали в старых домах с латаными-перелатаными коммуникациями, он не любил и с удовольствием спихнул бы эту малоприятную обязанность на кого-нибудь другого, но подходящих кандидатов вокруг не оказалось.
— Я сейчас пришлю тебе одного человека, он все решит.
И действительно, через полчаса в проеме двери появился огромного роста мужчина с явной нехваткой зубов во рту, зато с решительным настроем.
— Это здесь нужен спасатель?
— Не спасатель, а спаситель! — льстиво сказала Вероника.
К тому времени она уже смирилась со своим положением и, взявшись за тряпки, начала собирать воду, смешанную с дерьмом, которая лилась отовсюду: из-под стиральной машины и шкафов, из раковины и унитаза.
— Вам повезло, что я пришел, — сообщил он. — А то никто другой с вашими проблемами не справится.
И это была чистая правда. Учитывая, что Стасик отправился молиться, а Вероника не умела решать сантехнические проблемы, надеяться было не на кого.
— Так-так, — сказал он.
Теперь Вероника его рассмотрела получше. Это был огромный мужчина средних лет со вставными зубами. Причем вставной была только верхняя челюсть, а внизу торчали жалкие осколки натуральных зубов.
— Кто это трогал? — спросил он строго и указал на смеситель.
— Честное слово, никто! — Вероника почти плакала, но ее оправдания не вызвали никакого интереса.
— Вам повезло, что я пришел. Тут никто, кроме меня, работать не умеет.
— Да, вся надежда на вас, — призналась Вероника, чтобы убедить спасителя в его великой миссии.
Сантехник залез под раковину.
— У вас больные почки? — сочувственно спросил он.
— Нет.
— А зачем тогда вам этот фильтр для воды?
— Да как-то не знаю. Я ж тут снимаю… Как было, так и въехала. Я тут ничего не меняла, честное слово.
— Ага, надули! — В голосе его прозвучало торжество. — Вот на таких, как вы, они и наживаются!
— Боже мой, кто?
— Жулики и мошенники. Вот ко мне бы обратились, я бы вам такой фильтр в жизни не продал.
— А какой?
— Другой.
— А почки здесь при чем?
— Такие фильтры ставят только люди с больными почками. А для здоровых это яд. Отрава.
Вероника почувствовала, как ее почки подозрительно зашевелились. Но к горлу подкатила новая волна тошноты, и она решила не отвечать.
— Ага! А это что? — вдруг спросил он укоризненно.
— Кран.
— Разве это кран?
— А что?
— Сопля на палочке, вот что!
— А я думала, кран.
— Зря думала. Я единственный на рынке распространитель качественных кранов. Все остальное, что вам пытаются впарить, — фуфло и подделка!
— Как я жила раньше?!
— То-то же! — блеснул зубами спаситель. — У меня тут где-то затерялся один кран…
— Слушайте, сейчас не до крана. Мы тут утонем скоро! — взмолилась Вероника.
— Не переживай! — ободрил ее Зубастик. — Сейчас спасем тебя!
И он, ничуть не смущаясь, нацепив на руки перчатки, достал какую-то длинную трубку с мотором, всунул ее в бурлящий унитаз, завел мотор, и она, как змея, с визгом вгрызлась в нутро канализации.
Наконец засор в унитазе был устранен. Тут же обнаружилось, что у Вероники еще забилась раковина, а также неисправные трубы, ржавые шланги, убитые кухонные шкафчики и совершенно ни к чему не пригодная прокладка. Да, всем известно, что сантехники и зубные врачи — самые богатые люди. Ковырять гнилые зубы и разгребать чужое дерьмо — дело доходное.
— Да, и ситечко для задержки мусора в раковине — полный дрек.
— И что же делать?
— Как что? Покупать у официального представителя!
После того как Веронике пришлось последовательно отказаться от фильтра, крана и шлангов, он немного разочарованно спросил:
— Ну а ситечко хотя бы возьмете?
— Ситечко возьму.
— Отлично! — просиял он. — С вас тысяча двести шекелей. И это, учтите, я сделал вам большую скидку. Другие воры взяли бы две с половиной тысячи. Можете мне поверить!
Вероника со вздохом достала кошелек. Хорошо еще, только вчера зарплату получила… Хотя все равно денег было жалко. Ведь она работала целых три дня за ту сумму, которую этот беззубый заработал за полчаса.
— Вы, наверное, очень богатый человек!
Его лицо мгновенно изменилось:
— Да как вы смеете?! Я бедный человек, не то что всякие… Мне семью содержать надо!
Тут Веронике стало стыдно за то, что она по-хамски оскорбила порядочного человека.
— Да вы извините. Я не то чтобы… Просто дорого очень этот запор, то есть засор, обошелся…
— Ей дорого! Нет, ей дорого! — Он на полном серьезе обиделся. — А я-то с чистой душой! А ей дорого! Ну что за люди?!
— Да я не хотела обидеть… Так, с языка слетело.
— Я тут вожусь битый час и даже стакана воды не выпил!
Вероника с готовностью налила воду.
— Пейте на здоровье. Чистый яд!
Тот взглянул на нее злобно, но воду пить отказался, собрал свои вещи и вскоре ушел.
Вероника обреченно огляделась. Комната ее, и без того видавшая лучшие времена, потерпела серьезный ущерб. Кухонные шкафчики были испачканы нечистотами, под кроватью собралась лужа, но что самое поганое, жижа затекла под неподъемный платяной шкаф, где Вероника хранила свои наряды, и теперь все ее жилище будет смердеть, как выгребная яма. Бедная девушка в полном отчаянии кинулась на кровать и громко, в голос, заплакала.
В этот момент дверь в комнату бесцеремонно распахнулась
— Это я! — заявил с порога Стасик. — Я вернулся!
От вида этого наглого самодовольного идиота, от безнадежного положения, в котором она оказалась, все внутри Вероники заклокотало.
— Пошел отсюда, урод! — заорала она и, схватив лампу с прикроватного столика, изо всех сил швырнула в бедного Стасика. Тот только успел увернуться, захлопнув дверь. Лампа с жалобным звоном разбилась вдребезги.
— Это че за хрень? — послышался недовольный голос Раисы. — Вероника, это у тебя, что ль? — Она бесцеремонно ввалилась в комнату к Веронике, которая задремала, сморенная усталостью и отчаянием.
Вероника продрала глаза. Ее взору предстала картина разрушенного жилища. На полу аккуратными кучками лежали фекалии, от луж из канализационной воды остались подсохшие пятна, черные грязные следы мужских ботинок невероятного размера довершали это безобразие.
— Это у меня засор в унитазе, — простонала Вероника, чуть не плача. — Полторы тысячи заплатила, чтобы это дерьмо остановить!
Тут в дверях появилась уставшая и злая Марина.
— Это что такое? — упавшим голосом спросила она.
— Так это у нее говно поперло, — объяснила Раиса. — Хорошо, что я запахи не слышу. У меня это после болезни.
— Твою мать! — Марина профессиональным взглядом оглядела картину стихийного бедствия. — Как же ты в продуктовом магазине-то работаешь? — бросила она Раисе, тем временем оценивая масштабы катастрофы.
— Так а мне что?! Я ж это не жру, я ж только продаю…
— Девочки, помогите убраться! — застонала Вероника.
Раиса и Марина переглянулись. Несчастная Вероника уткнула свое хорошенькое личико в подушку и зашлась в рыданиях. Было ясно, что сама она с катастрофой не справится.
— Я пошла за ведром и тряпками, — сообщила Раиса.
— А я пошла переодеваться, — вздохнула Марина. Она страшно устала за день, спину ломило, руки еле шевелились, ноги вообще не двигались, но выхода не было. Надо срочно спасать ситуацию.
Соседки трудились до самой ночи: отодвинули мебель, вымыли полы и стены, продезинфицировали раковины на кухне и в туалете, выдраили швы между плитками, чтобы избавиться от запаха канализации, который пропитал квартиру. Наконец около полуночи, обессиленные, потные и грязные, они закончили уборку и свалились на кровать.
— Девочки! Я вам так благодарна! — Вероника по очереди расцеловала обеих соседок. Теперь, когда ситуация была спасена и можно было спокойно ложиться спать, у нее открылось второе дыхание. — А давайте устроим пир!
— Вероника, солнышко, — застонала Марина, — какой пир? Мне завтра вставать в шесть тридцать. И весь день пахать.
— Ну и что? — не унималась Вероника. После уборки она преобразилась. Глаза снова загорелись задорным блеском, щечки заалели розовым цветом. — Девочки, дорогие, мы должны это отметить!
— А что? — Раисе эта идея пришлась по душе. — У меня и выпить найдется.
— Вы охренели, что ли? — заорала Марина. — Ночь на дворе!
— Ну, Мариночка, ну, пожалуйста! — по-детски умоляла ее Вероника. — Ну будь добренькой, ну не вредничай!
Марина взглянула на умоляющее личико Вероники, на улыбающуюся морщинистую физиономию Раисы.
— Делайте что хотите, — махнула она рукой. — У меня все равно сил нет.
— Ура! Ура! — Вероника захлопала в ладоши, как пятилетняя девочка. — Я сейчас быстренько на стол накрою!
В комнате у Раисы, которая была самой большой в квартире, накрыли стол. Раисин муж попытался было протестовать, но его и слушать не стали — великодушно позволили провести этот праздничный вечер с его друзьями-алкашами. Общими усилиями стол накрыли вполне прилично: Раиса вытащила небольшой магазинный улов; Гургеныч сегодня был злой как черт. Оказывается, сообщил он, в Израиле обнаружили разновидность свиного гриппа, и тысячи свиней пошли под нож.
— Уроды! — ворчал Гургеныч. — Где теперь, по-вашему, я колбасу буду брать? Что мне, свои кишки туда засовывать?
Атмосфера в магазине стояла нервная, поэтому Раиса до конца не была уверена, что удастся умыкнуть продукты. Но в итоге, проявив ловкость рук, она все же вынесла самую малость: спертый кусок сала, упаковку копченого лосося и несколько банок рыбных консервов.
Марина, единственная из всех умеющая стряпать, достала из холодильника запеченную курицу, оставшуюся еще с позапрошлого вечера, и салат оливье; Вероника сгоняла в ближайший киоск, где днем торговали цветами и конфетами, а ночью — гашишем и спайсами, и на всякий случай прихватила еще бутылку шампанского, шоколадки и коробку клубники.
— Фу, я эту шипучку не пью! — поморщилась Раиса, кивая в сторону шампанского. — Вот! — Она вытащила бутылку с мутной жидкостью, которая страшно воняла спиртом.
— Это что? — спросила Марина.
— Чистейший самогон! — с гордостью ответила Раиса.
— Господи, где ты в Израиле самогон нашла?
— Места надо знать! — Она многозначительно улыбнулась, обнажив давно требующие лечения зубы.
Тут же появился Стасик.
— Девочки, а я слышу, тут у вас весело, — заявил он. — Можно к вам? — Он хитро подмигнул.
— Проходи, — барским жестом разрешила Раиса. Вероника бросила на него злобный взгляд, а Марина никак не отреагировала — ей было все равно.
Прежде чем вкусить яств со стола, Стасик смиренно опустил голову и произнес длинную молитву. После чего поднял глаза к потолку, громко поблагодарил Господа за посланное угощение и поглотил все, на что хватило длины его рук и упал его взгляд. Нажравшись, он снова тихонько отблагодарил Бога и, громко икнув, грохнулся прямо на Раисину кровать. Та лишь недовольно скривилась, но возмущаться не стала.
Подруги хорошо выпили и закусили. Мутная дрянь в бутыли на вкус была еще отвратительнее, чем на вид. Обжигающая, вонючая, она сразу ударила в голову, вызвала головокружение и тошноту. Марина сто раз прокляла себя, что решилась выпить эту гадость, но после тяжелого рабочего дня, который закончился не менее тяжелой уборкой Вероникиной комнаты, сил сопротивляться уже не осталось. Марина обреченно отдалась действию алкоголя, который замутил сознание и согрел уставшие члены.
Раиса с Вероникой тем временем, разомлев от спиртного, вели беседу.
— Як же ж менi цi жиди набридли. — Раиса вдруг перешла на украинский язык. — Сил же ж моїх нiяких нiт.
— Та да, — согласилась Вероника.
— I ходять тут, i ниють. У життi б їх не бачила.
— И я тоже, — поддакнула Вероника.
— Ой, и не говори!
— Да могла ж я ж когда-нибудь подумать, что мне придется с этими обезьянами жить! И жопы их обезьяньи подтирать! — Раиса заговорила уже на всем понятном наречии.
— Ага.
Раиса вошла в раж. Отхлебнув еще мутной жидкости, она продолжала:
— Отец мой их бив. И дед мой их бив. И прадед мой их бив. А я тут, ссыкаю от них, пресмыкаюсь перед ними, за подачками их бегаю, как собачка. — В голосе Раисы послышалась гневная дрожь, будто она сейчас разрыдается. — И вот что интересно: они нам, русским, своей жизнью обязаны! Ноги целовать должны за то, что мы их жизнь сраную спасли. Кто войну выиграл, а? Кто от фашизма мир спас, а? — Раиса с вызовом взглянула на Веронику, требуя ответа.
— Ну советские солдаты, естественно.
— Во! — Раиса подняла вверх сухой палец. — А они что? — И она со всей силы грохнула кулаком по столу. — Никакой благодарности!
— Как будто тебя кто-то сюда специально тащил, — не утерпела Марина. — Вообще-то, это не они к тебе приехали, а ты к ним. И не они тебя просили им жопы подтирать, а ты сама приперлась из своего Мухосранска, чтобы тут на их жопах зарабатывать!
К такому удару Раиса была явно не готова.
— А че это ты их защищаешь? — заорала она. — Ты ж сама сюда приперлась! А зачем ты сюда приперлась, а? Хочешь здесь с жидами жить? А? — И вдруг Раиса замолчала и изменилась в лице. — А че это у тебя рожа такая подозрительная? Ты, случайно, не из ихних будешь?
— Да что ты несешь такое, Раиса?! — ответила Марина. — Украинка я. При чем тут это?
— А че ты тогда их защищаешь? Сионистка, что ль?
— Ну просто я считаю, что это неуважение и хамство. Ты приехала сюда, чтобы зарабатывать деньги для себя и своих голодранцев, и при этом ты поливаешь грязью тех, кто позволяет тебе это делать. Я считаю, это как минимум непорядочно.
Конечно, будь Марина трезвой, она бы ни за что не ввязалась в эту дискуссию. Но распитая на троих бутылка шампанского, запитая самогоном, давала о себе знать.
— Ах ты, сука! Жидовская подстилка! — заорала она.
Вероника нервно поежилась, а Марина невозмутимо ответила:
— Я от евреев ничего плохого не видела.
— Не видела? — завизжала Раиса. — Так еще увидишь! — пообещала она.