Для Ании Хафизовны и её сына не было важнее праздника. День Победы! Праздник, в котором переплелись радостные эмоции людей, поющих «Катюшу», танцующих в скверах и на площадях; молодёжи, поздравляющей ветеранов, несущей фронтовиков на руках по улице Горького, и, соседствующая с праздничным возбуждением, тихая скорбь по погибшим, которые приблизили Победу ценою своих жизней.

Удивительно, но на памяти Ильдара и, тем более, его матери, прошедшей войну от Москвы до Берлина, этот праздник, давший начало новой жизни, являлся таковым лишь последние четырнадцать лет. Да, вернувшись с фронта, Ания узнала от родных, как москвичи встретили 9 мая 1945 года. Долгие четырёхлетние переживания и ожидания людей выплеснулись на улицы столицы. Слёзы, поцелуи, громогласное «ура» и подхваченное людской эстафетой заветное слово: «Дождались!»

Германское правительство подписало акт о безоговорочной капитуляции. Солдаты и офицеры начали возвращаться домой, но для Ании служба в армии не закончилась. Вместе с сослуживцами она была включена в состав группы, обеспечивающей работу Потсдамской конференции. Находясь в Берлине, они узнали, как 24 июня 1945 года под проливным дождём на Красной площади состоялся Парад Победителей. Его принимал маршал Георгий Жуков. К радости добавилось чувство гордости.

Дальше для праздника наступили двадцать лет «тишины», нарушаемой лишь артиллерийским салютом. В 1947 году сталинское правительство отказалось от проведения торжественных церемоний и даже лишило 9 мая статуса выходного дня. При Хрущёве ситуация не изменилась. Никите Сергеевичу была не по душе популярность Жукова и других военачальников, отличившихся в годы войны. В большей степени День Победы стал памятным, нежели праздничным. Он переместился в семьи, где ветераны со своими родственниками или товарищами по оружию если и радовались, то тому, что выжили. Как рассказывала своему сыну Ания Хафизовна, за столом вспоминали товарищей, поминали тех, кому не довелось дожить до этого дня.

В октябре 1964 года Хрущёва сняли. Первым секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев. Приближался юбилей – двадцатилетие Победы. Леонид Ильич был фронтовиком, имел награды и понимал значение этой даты. Появился прекрасный повод продемонстрировать всему народу, что память о Великой Отечественной войне становится делом государственным, и вернуть людям большой праздник, объединяющий всех – от мала до велика. Новое руководство страны решило встретить День Победы с размахом!

Весной 1965 года Ания Хафизовна принесла домой газету «Правда», раскрыла её на столе и принялась вслух зачитывать постановления Центрального комитета и правительства. Семилетний Ильдар мало что понимал. Радостная мама погладила его по голове и сказала:

– Здесь пишут, что скоро мы все будем отмечать большой праздник – День Победы. Я не пойду на работу. Теперь это будет выходной день, и мы будем праздновать.

– Пойдём гулять в парк?

– Конечно. В парке будет играть музыка. Все вокруг будут радоваться. И ещё здесь написали, что на Красной площади будет большой военный парад.

– С танками?!

– С танками, пушками…

Довольная мама принялась звонить подругам-однополчанам, живущим в Москве, чтобы поделиться радостной новостью.

Известие о предстоящем параде на Красной площади всколыхнуло фронтовиков. Они устремились в столицу из разных концов страны с желанием быть участниками грандиозного праздника. И то, что парад состоится именно 9 мая, придавало особое значение юбилейному торжеству.

Зрелище получилось масштабным. Для ветеранов парад запомнился несколькими важными эпизодами. Самым значимым и волнительным стал момент, когда на Красную площадь вынесли Знамя Победы. Это право доверили участникам штурма рейхстага, Героям Советского Союза – знаменосцу, полковнику Константину Самсонову и его ассистентам, которых знала вся страна – сержантам Михаилу Егорову и Мелитону Кантария, водрузившим знамя Победы над рейхстагом 1 мая 1945 года.

Из опалы вернули Маршала Победы. Впервые за много лет Георгий Жуков официально участвовал в торжественных мероприятиях. Он присутствовал на параде и был приглашён в Кремль.

И, наконец, впервые с трибуны Мавзолея прозвучали слова о масштабах трагедии, которую испытал народ за годы войны. В своей речи Леонид Брежнев сказал, что страна потеряла «свыше 20 миллионов человек». Эти цифры, названные публично, потрясли общество.

Традиции празднования Дня Победы только начали складываться. Один из его важнейших символов появился через пару лет.

…Осенью 1966 года в подмосковном Зеленограде и его окрестностях шло большое строительство. Создавая котлован, строители натолкнулись на затерянную со времен войны братскую могилу. Этой находке предшествовал ряд событий.

В декабре столица должна была торжественно отметить 25-летие разгрома гитлеровских войск под Москвой. Подготовка к этой дате началась в 1965 году – сразу после юбилейных празднеств, посвящённых 20-летию Победы. Тогда первый секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев выступил с инициативой установить к памятной дате монумент безымянным солдатам, погибшим за Москву. В начале 1966 года у него состоялся разговор с председателем Совета министров СССР Алексеем Косыгиным. После беседы с премьером проект памятника поднялся с московского уровня до всенародного. Речь пошла о мемориальном комплексе – Могиле Неизвестного солдата.

Надо было определиться с тремя вопросами. Первый – утвердить проект мемориала и заручиться одобрением Политбюро. Черновые эскизы памятника были показаны Суслову и Брежневу. Принципиальных возражений не было, но направленная в Политбюро записка долго не рассматривалась. Стало понятно, что к декабрю создать монумент не успеют.

Второй вопрос состоял в том, чтобы определиться с местом для памятника. Решили, что мемориал будет возведён у стен Кремля, под Арсенальной башней в Александровском саду. Но на этом месте с 1914 года стоял обелиск, поставленный в честь 300-летия Дома Романовых. Казалось бы, что за проблема? Убрать чуждый советской власти монумент! Однако закавыка была в том, что никаких царских фамилий на нём давно не осталось. Их затёрли по указанию Ленина. Председатель Совета народных комиссаров распорядился выбить на обелиске имена выдающихся революционеров. Трогать памятник-обелиск, который связан с именем вождя, было равносильно ереси. На это долго не решались. И, наконец, по-тихому передвинули обелиск на площадку у грота «Руины».

Третий вопрос – где найти останки безымянного солдата. Здесь ответ дала сама жизнь, направив строителей к железнодорожной станции Крюково, где и была найдена братская могила. На этом рубеже в конце 1941 года удалось остановить наступление пехотных и танковых частей вермахта.

Специалисты изучили могилу. Выбор пал на останки красноармейца в хорошо сохранившейся военной форме. Никаких документов при нём или рядом найдено не было. На форме отсутствовали командирские знаки отличия. Безымянный солдат – как и задумывалось авторами идеи создания памятника.

Тем не менее, на правительственной комиссии всплыли разные вопросы, имеющие политический подтекст. А вдруг это прах расстрелянного дезертира? Или раненого бойца, попавшего в плен и добитого немцами? После обсуждений версию с дезертиром отвергли. У расстрелянных перед казнью снимали ремень, а здесь он находился на поясе военнослужащего. После проверки отпала версия с возможным военнопленным. Как выяснилось, немецкие солдаты не смогли дойти до этого места. В итоге пришли к заключению, что это прах советского солдата, защитившего столицу ценою своей жизни.

Торжественное открытие мемориала состоялось 8 мая 1967 года. С той поры Могила Неизвестного солдата стала восприниматься как главный монумент в память о войне.

К середине 70-х годов праздник стал обретать новые черты. Постепенно День Победы видоизменился и, по сути, стал днем чествования ветеранов. Их поздравляла молодежь, которая в обнимку с фронтовиками пела военные песни. Молодые ребята делали это абсолютно искренне, без уговоров и принуждения. У каждого из них в семье или родне был участник этой кровавой войны, боль от которой никуда не делась, не стёрлась в памяти.

В 1975 году впервые прозвучала песня «День Победы». Ставшая популярной, она довольно точно передала суть торжества:

Парады больше не проводились. Многие ветераны ожидали, что к тридцатилетнему юбилею Победы военная церемония состоится, но этого не случилось. Несмотря на дату, масштабных празднеств не было. Даже отменили демонстрацию на 9 мая. Видимо, партийные идеологи решили, что проведение в мае двух шествий трудящихся – это будет перебор.

Зато окончательно сложилась и установилась традиция встреч однополчан. Стало привычным делом, что боевые друзья ежегодно собираются либо в Парке культуры имени Горького, либо в сквере у Большого театра.

…Хотя в 1979 году дата была не юбилейная, Ания Хафизовна готовилась к празднику тщательно. Она заранее достала из шкафа праздничный костюм, специально пошитый весной 1975 года.

Тогда, перед юбилейной датой, на бортах пиджака были закреплены боевые награды: два ордена – с правой стороны, и медали – слева.

Поскольку этой работой занялся Ильдар, женщина внимательно наблюдала за действиями сына. Для верности она принесла из библиотеки академии Указ Президиума Верховного Совета СССР, изданный в 1943 году, в котором четко регламентировались правила ношения наград.

– Не в том порядке вешаешь юбилейную медаль, – сказала Ания Хафизовна и зачитала строки из Указа.

Ильдар не спорил и перевесил медаль на другое место. Особое внимание у матери вызвал нагрудный знак «25 лет победы в Великой Отечественной войне». За доблесть и отвагу им были награждены все непосредственные участники войны. То, что знак должен располагаться с правой стороны – вопросов не вызвало. Но вот на какой высоте? Тогда, в 1975 году, между матерью и сыном развернулась оживлённая дискуссия.

После праздника боевые награды не стали убирать в коробку, они остались закреплёнными на пиджаке. С тех пор костюм доставали лишь раз в год. Всё остальное время он висел в шкафу, спрятанный в чехол, на изготовление которого Ания Хафизовна не пожалела почти новую простынь.

Вот и теперь женщина придирчиво осмотрела костюм с разных сторон, проверила, хорошо ли закреплены медали.

– Ильдар, по-моему, у нагрудного знака заколка болтается.

– Я посмотрю.

Мама успокоилась и села перед телевизором в ожидании показа очередной серии картины, которая захватила её целиком.

По обыкновению, незадолго до Дня Победы по центральному телевидению начинали показывать военные фильмы. За последние десять лет советский кинематограф создал много замечательных картин, проникнутых правдой о войне. Стало хорошим тоном приурочить к 9 мая премьеру специально созданного военного фильма. Но в данном случае Анию интересовала не художественная кинолента.

Год назад на экраны вышел документальный телевизионный сериал советско-американского производства, в котором подробно, начиная с 22 июня 1941 года, рассказывалось об участии СССР во Второй мировой войне. Это была киноэпопея из 20-ти фильмов, охватившая все ключевые сражения Великой Отечественной войны. По мнению создателей, она была рассчитана в первую очередь на западного зрителя, для которого события на Восточном фронте остались неизвестной войной.

Отсюда у картины появилось два названия – «Великая Отечественная» и «The Unknown War» («Неизвестная война»).

Для Ании Хафизовны было важно и то обстоятельство, что режиссёром киноэпопеи выступил известный советский кинодокументалист Роман Кармен, который сам прошёл войну.

В 1978 году состоялась премьера. Ания смотрела фильм за фильмом и словно заново повторяла свой боевой путь. Битва под Москвой, Сталинград, Курская дуга, освобождение Украины, Польши и Берлинская операция. Женщина всматривалась в кадры кинохроники и узнавала места боёв, улицы освобождённых городов. Спустя год телевидение начало повторный показ документальной эпопеи. Такую картину Ания Хафизовна пропустить не могла.

Второй фильм сериала назывался «Битва за Москву». Документалисты беспристрастно показывали первоначальное спокойствие жителей столицы, их веру в быструю победу над врагом. Но проходит несколько минут, и закадровый голос сообщает, что уже в середине июля части вермахта подошли к Смоленску, расположенному в 120 километрах от Москвы.

От беззаботности жителей столицы не осталось и следа. А 8 октября министр гитлеровской пропаганды Йозеф Геббельс объявил по берлинскому радио, что «солдаты Гитлера могут видеть кремлёвские башни со своих передовых позиций, и Москва падёт через пять дней». Но был ноябрьский парад на Красной площади и были солдаты, уходившие по заснеженной брусчатке прямо на передовую.

Ания Хафизовна смотрела на экран, слушала «Марш защитников Москвы», сопровождавший кинохронику, и еле заметно нашёптывала знакомый с 41-го года припев:

Как никто другой, Ания знала, что половина полка связи, в котором она начала свой военный путь, погибла в этих боях. На карту было поставлено всё, и молодых девчонок-связисток, специально обученных созданию командных пунктов между штабами дивизий, армий и фронтов, не разбираясь бросали в окопы, чтобы затыкать образовавшиеся бреши.

Наконец, наступил момент, которого ждала Ания. Когда начался рассказ о декабрьских событиях разгрома немецких войск под Москвой, на экране показали кадры, запечатлевшие связисток-телеграфисток из её полка. Они передавали по спецсвязи донесение командующего Западным фронтом Жукова в Ставку Верховного Главнокомандования. Сам генерал армии стоял рядом со связистками и оперативно реагировал на телеграфные сообщения.

Вошедший в фильм эпизод длился 8 секунд, но этого было достаточно, чтобы Ания Хафизовна, узнавшая своих боевых подруг, радостно улыбнулась.

– Предстояли новые битвы. Много битв. Неизвестная война только начиналась. Впереди было три с половиной года сражений, – завершая второй фильм, обратился к зрителям американский актер и рассказчик Берт Ланкастер.

Взволнованная увиденным, Ания Хафизовна села на диван. «Это для вас она неизвестная, – думала женщина, – а мы её хорошо помним… Когда будут показывать про Сталинград? Надо не пропустить… Да, в январе это было… На войне как на войне».

À la guerre comme à la guerre. На войне жизнь и смерть ходили рядом, выбирая для каждого солдата свой путь, свою судьбу. Эту тонкую грань называли случаем. Для одних он становился удачей, о которой радостно вспоминали в блиндаже, для других – мог закончиться «похоронкой», летевшей чёрной птицей в родные края, чтобы там осесть незабываемым горем в глазах родных и близких.

…Развалины зданий, разбитые цеха, кучи кирпича и плит вперемешку с искорёженным металлом – всё, что осталось от крупнейшего металлургического гиганта «Красный Октябрь». Не так давно, «в весёлом грохоте огня и звона» здесь варили высококачественную сталь. Название гиганта гремело на всю страну. Теперь он лежал в руинах.

К сентябрю 1942 года западный склон Мамаева кургана, примыкающий к заводу, был захвачен вермахтом. Развернулись бои на подступах и в цехах «Красного Октября», которые носили ожесточённый характер. Борьба шла за каждую улицу, каждый цех, каждое здание, подвал или лестничный проход. Чтобы немецкая пехота не могла получить поддержку артиллерии или пикирующих бомбардировщиков, советские бойцы прижимались как можно ближе к позициям врага. Когда расстояние становилось предельно малым, дело доходило до рукопашной.

Штурмовые группы с обеих сторон проводили контратаки. То одни, то другие отбивали у противника утраченные накануне развалины и на следующий день снова их теряли, не успев закрепиться. Эти смертельные качели объяснялись просто. За территорией металлургического завода открывался правый берег Волги, где располагался командный пункт 62-й советской армии. Тут же рядом была переправа, по которой под непрекращающимися бомбёжками в город поступало пополнение, вооружение, продовольствие, топливо и происходила эвакуация раненых.

Наконец, наступил долгожданный рассвет 19 ноября. Полтора часа советская артиллерия и реактивные установки «катюши» разносили в клочья оборону румынских дивизий, прикрывавших фланги немецкой группировки, расположенной в городе. В сталинградский «котёл» попали наиболее боеспособные части вермахта общей численностью почти 300 тысяч человек.

Находившаяся в эпицентре событий, Ания Хафизовна передавала приказы командующего фронтом Рокоссовского, принимала донесения от наступающих частей, из которых следовало, что противник, с отчаянием обречённых, оказывает упорное сопротивление.

…Командный пункт 62-й армии перенесли с берега реки на территорию «Красного Октября», в единственное подходящее для этой цели двухэтажное здание. Там же разместили специальную группу полка связи особого назначения при ставке Верховного командования. В этот отряд включили Анию.

Корпус заводской лаборатории, в котором оборудовали командный пункт, стоял на холме. Девушка всматривалась в панораму окрестностей, скрывающуюся в последних лучах заходящего солнца. Где-то там в рабочем посёлке Баррикады, через несколько сотен метров находились немцы.

Днём доставили пленного из штаба окружённой северной группировки. Немецкий офицер выглядел крайне истощённым. Он сообщил, что ещё 24 января Паулюс передал по радио донесение в ставку. Делая длинные паузы, пленный попытался изложить суть послания.

– Единое управление войсками невозможно… Фронт разорван. Дальнейшая оборона бессмысленна… Прошу дать разрешение на капитуляцию.

– Что ему ответили?

– Гитлер запретил капитуляцию. Он ответил, что армия должна удерживать свои позиции до последнего человека и до последнего патрона!

Ночью Анию поставили в боевое охранение. К январскому морозу добавился ледяной ветер, от которого не спасал длинный полушубок. Девушка притоптывала у стены здания, вглядываясь в темноту. Луна освещала железнодорожные пути, расположенные полукругом и уходящие в мрачную черноту мартеновского цеха. Несмотря на бомбардировки там в некоторых местах сохранилась кровля. Она колыхалась под порывами ветра, ей вторили цеховые стены, обшитые листами железа. Они гудели на разный лад.

Непогода разбушевалась. Очередной шквальный порыв сорвал с крыши цеха кровельный лист. Изгибаясь и грохоча, он взлетел и вдруг с диким свистом понёсся на девушку. Ания бросилась на землю и одновременно с её падением из развалин раздалась автоматная очередь. Она веером пронеслась по стенке, у которой секунду назад стояла девушка. Тут же из-за остатков водонапорной башни появился немецкий автоматчик, стреляющий на ходу. За ним из развалин цеха выбежала большая группа немецких солдат, которые устремились к зданию штаба.

Началась сплошная стрельба. Ошарашенная Ания сдернула с плеча автомат и начала отстреливаться короткими очередями. Она лежала на открытом возвышении, у всех на виду, и пыталась найти укрытие. До ближайшей кучи мусора надо было проползти десяток метров, но времени на это не было.

Немецкие автоматчики залегли лишь на несколько секунд, потом снова устремились вперёд короткими перебежками. На склоне перед девушкой взметнулся снег, пули засвистели над головой.

«Сейчас закончатся патроны – и мне каюк», – подумала Ания.

Рядом загрохотал автомат. За ним другой. Бойцы из роты охраны выпрыгивали из окон и бежали навстречу немецкому отряду. Один из солдат, пробегая мимо девушки, хлопнул её по плечу и бросил на ходу:

– Молодец, дивчина!

Ания поняла, что будет жить. Она обернулась назад. Лист железа, спасший её от смерти, лежал рядом, уткнувшись в стену.

…Всю майскую неделю в Москве стояла жаркая погода. Температура поднималась до 26 градусов, что не могло не радовать Анию Хафизовну. Она привела в безупречный вид праздничный костюм и ждала дня, когда пойдёт в нём на встречу с однополчанами. Но на 9 мая похолодало. Набежали облака, сквозь которые пробивалось солнце.

«Нет, не буду одевать плащ. Всё равно придётся держать распахнутым», – подумала женщина.

Фасад Большого театра выглядел торжественно и нарядно. Прямо по центру восьмиколонного белокаменного портика повесили огромный Орден Победы. Ещё выше, уже над треугольным фронтоном, прямо на его двускатной крыше, закрепили вытянутые кверху пятнадцать кумачовых стягов с гербами союзных республик. Их равномерно расположили по обеим сторонам от находящегося на фронтоне покровителя муз Аполлона, управляющего колесницей с четвёркой запряжённых коней.

Сквер перед театром постепенно заполнялся людьми. Они прибывали и вставали под цветущими деревьями. Белые цветки яблок и вишен чередовались с фиолетовыми пятнами сирени. Праздничную картину дополняли взмывающие над головами струи фонтана.

– Смотри, Ильдар. Хоть дата и не круглая, а народу много, – обратилась мать к сыну.

Вокруг палисадника и на его дорожках собирались фронтовики. Теперь их называли ветеранами. Женщины облачились преимущественно в костюмы. Пожалуй, только на них можно было разместить свои награды. У мужчин наряды были разнообразнее. Кто-то нарочито пришёл в гимнастерке 45 года, другие надели военные мундиры или предпочли всё те же идеально пошитые костюмы со степенными галстуками. Под стать наряду был и головной убор. Солидные строгие шляпы обнимались с фронтовыми пилотками, хлопали по плечу обладателей кепок, приветствовали офицерские фуражки или бескозырки, лихо отодвинутые на затылок.

В разных углах сквера поднимались таблички, растягивались самодельные транспаранты, на которых были написаны номера и названия воинских частей: «54-й Клинский ордена Кутузова авиационный полк», «9-й танковый Бобруйско-Берлинский корпус», «5-я Орловская стрелковая дивизия», «21-я дивизия народного ополчения города Москвы»…

Ильдар вытащил из большого пакета табличку с надписью: «116-й отдельный полк связи особого назначения (ОПСОН) при ставке Верховного командования». И тоже поднял её высоко над головой. Через несколько минут к ним подбежала радостная женщина.

– Анечка, здравствуй, дорогая!

– Неля! Дай поцелую. Ты не меняешься!

– Да, ладно… С последнего раза поправилась на три кило. Стыдно сказать…

Женщины обнимались, расспрашивали о тех, кто сможет прийти в этот раз, вспоминали тридцатилетний юбилей Победы.

Четыре года назад в этом сквере у Большого собрались не только москвички, а почитай все, кто смог, кто остался в живых из их особого полка. Прилетели из разных уголков Советского Союза, куда после войны забросила их судьба. Галина Кондратюк примчалась из Полтавы, Валя Никифорова – из Минска, Ольга Зариньш – из Елгавы, а Клава Семицветова, уехавшая с мужем за Урал, добиралась из Свердловска. В 1975 году, несмотря на тяжёлую болезнь, из Грозного прилетел их командир полка генерал-майор Николай Торкунов. Радовался, что увидел своих девчонок, плакал вместе с ними и был счастлив. Через год его не стало.

Тем временем праздник, словно раскрученный маховик, набрал обороты, и в сквере началось народное гулянье. Десятки людей разных возрастов образовали круг, в который, одного за другим, зазывали ветеранов. Их приглашали в центр радостного, поющего, выплескивающего эмоции «вулкана» – туда, где без устали играл аккордеон, где пели, плясали, сменяя друг друга, фронтовики и те, кто пришёл их поздравить в этот святой для народа день.

На этот раз у стен Большого встретились десять человек из их особого полка. Бойкая Нелли Стефанская, выучившаяся после войны на кинорежиссёра, повернулась к Ание и спросила:

– Анечка, так мы будем «снимать кино»? Какие дальнейшие планы?

– Всё готово! Полки построены и ждут команды, – ответила подруга и показала рукой на Ильдара.

– Полагаю, в ресторане «Будапешт» уже накрыт стол, – среагировал Ильдар, взглянув на часы.

– Прекрасное место. Идём туда.

До известного московского ресторана, расположенного на Петровских линиях, было рукой подать. По просьбе мамы, Ильдар заранее договорился с дирекцией, что их будут ждать. Так и случилось.

Место для праздничного застолья ветеранов предоставили в фешенебельном полукруглом зале, украшенном мраморными колоннами и хрустальными люстрами. На сервированном столе стояли вазы с цветами. По распоряжению директора, к женщинам вышел шеф-повар и лично у каждой принял заказ.

Праздничный шум остался за дверьми ресторана, и боевые подруги вдруг перестали шутить, как-то сразу посерьёзнели. Для них это был праздник и не праздник. Помянули командира полка. Предались воспоминаниям. У каждой из них было что-то своё, крепко засевшее в памяти.

– А помните ту молоденькую девочку? Пришла с пополнением. Которая в июне 44-го напутала с донесением. Как её звали? – спросила Галя Кондратюк.

Никто из женщин не смог припомнить имени той девушки. Слишком мало времени провела в полку совсем ещё юная связистка. Но все сидящие за столом явственно вспомнили её конец.

Летом 1944 года начались тяжёлые бои по освобождению Белоруссии. Напряжение было огромное, связистки-телефонистки валились с ног от усталости. Во время очередной смены в сообщениях наступила пауза и девушка, о которой вспомнила Галя, заснула. Через какое-то время по её каналу от командира дивизии пошла информация в штаб корпуса. Спросонья связистка пропустила первую часть сообщения. В результате был отдан неверный приказ. Потеряли несколько населённых пунктов, были серьёзные потери личного состава. После этого, по приказу Жукова, молодую девушку показательно расстреляли перед всем полком.

Наступившая грусть накрыла стол тишиной и тягостными раздумьями. Вдруг Ильдар услышал, как одна из сидящих рядом женщин, опирающаяся на трость, тихо упрекнула его мать:

– Аня, а ведь ногу я потеряла по твоей милости… Ты, как старшая, должна была ехать с опергруппой под Львовом. Помнишь, как в последний момент тебя сняли с задания и мне приказали возглавить группу? А дальше мы попали в засаду бандеровцев. Почти все полегли…

Видимо, Ания всё это помнила. Она в одночасье побелела лицом.

– Раечка, я же тогда руку повредила. Мне её в столовой кипятком обварили.

– Ты руку ошпарила, а я без ноги осталась…

Обе женщины расплакались и сидели зарёванными, не слыша утешения подруг. Потом обнимались, извинялись, пили водку и молчали, каждая погружённая в свои мысли.