…Берега по обе стороны Кети были низкие, окружённые множеством болот. Они скорее обозначали, нежели ограничивали водный поток, ставший густого тёмного цвета, что бросалось в глаза путешественникам, привыкшим к мутной, но светлой Оби. Кто-то из казаков зачерпнул ковшом, сделал несколько глотков, утоляя жажду, и передал ковш соседу. Заметивший это проводник Тега что-то сказал толмачу.

– Говорит, дурной башка у казака, – перевёл Норга, – пить нельзя. Теперь заболеет.

Хоть плыла экспедиция по Кетскому уезду, весь этот край можно было смело назвать нарымским. На языке селькупов слово «нарым» означало болотистую местность. Болота, болота и снова болота… Какое-то разнообразие вносили многочисленные протоки, звенящие своими перепадами.

Время от времени на заболоченных пространствах появлялись лесистые островки, но не на каждом можно было остановиться без риска не попасть в топь. Проводник отрицательно размахивал руками, и флотилия плыла дальше, минуя поворот за поворотом.

Ширина реки в 200, а иногда и 400 саженей, позволяла гребцам держаться середины русла. Но спокойно плыть не получалось из-за больших и частых поворотов. Кеть словно металась среди болотистых кочек, окружавших её «ленты».

Чем выше поднимался отряд, тем у́же становилась река. От мелких боковых протоков остались пересохшие русла. Безлесые пространства сменились тёмнохвойными, изредка берёзовыми полосами, которые выросли вдоль реки зелёными коридорами, тянущимися на десятки вёрст. Здесь было где остановиться и передохнуть.

На одной из таких неприметных стоянок случилось происшествие, повлиявшее на дальнейшие события.

…Большая часть уездных земель была пройдена. Отряд, разбившись на несколько костров, отдыхал после длинного перехода. За время похода кетский княжич Егырманко стал понимать русскую речь и даже пробовал общаться. Он наклонился к стрелецкому сотнику и попросил отлучиться в лес по нужде. Норга тоже услышал его слова и решил помочь.

– Очень надо. Большой нужда у Егырманко, – пояснил сидевший рядом толмач.

Принявший вина Гришка позволительно махнул рукой.

– Пущай се́рет, но подале идёт, – сказал сотник и, посмотрев на двух казаков, один из которых был его давним приятелем, попросил: – Степан, сходите вдвоём. Проводите, чтоб не сбёг!

Троица удалилась в тёмную чащу. Один из казаков полез в кусты, рассмотрев на них крупные ягоды. Но тут раздался треск. Из соседнего кустарника вылезло седое туловище. Наступившие сумерки скрадывали черты крупного животного.

– Гляди-ко, лось, – обрадовался Степан и сделал несколько шагов навстречу мохнатому зверю.

Егырманко замахал руками, призывая казаков бежать.

– Корг! – закричал он на родном языке.

Охранники повернулись к нему лицом, пытаясь понять, что так напугало княжича. В этот момент из-за куста показалась оскалившаяся морда огромного медведя. Седой самец размером с лося в два прыжка очутился рядом с казаками, стоявшими к нему спиной. Зверь навалился на Степана, раздирая кафтан, а затем и кожу, оставляя на спине глубокие кровавые следы от сабельных когтей.

Его товарищ, видя, как хищник вцепился клыками в шею напарника, закричал диким голосом, попятился и упал навзничь. Медведь отбросил в сторону окровавленную плоть и набросился на второго казака.

Сидевшие у костра вскочили и бросились в чащу. Кто-то захватил факелы. Подбежав к месту трагедии, они увидели Егырманко, лицо которого застыло от ужаса, два растерзанных тела и громадного медведя. Грозный «хозяин тайги» не обращал внимания на княжича, проходил мимо него, раскачиваясь на лапах, затем принялся ритмично поворачиваться – словно танцевал вокруг убитых им казаков. Он крутил по сторонам окровавленной мордой, без какой-либо боязни рассматривая сбегающихся людей.

Раздались выстрелы. Седая, ставшая грузной, туша замерла и через несколько мгновений повалилась на бок, уставившись застывшими глазами на собравшихся вокруг колонистов, будто спрашивая: «Зачем вы здесь?»

Тега с Норгой осмотрели окрестности и увидели на берёзе обезглавленную тушу оленя.

– Помешали коргу. Священный корг своя добыча защищал, – пытался объяснить Норга сотнику.

Но Гришка Данилов стоял над телом старого товарища и ничего не слышал. Проводник что-то запальчиво говорил толмачу, тот в ответ кивал головой.

– Священный корг был любимый младший сын бога Нума, – сказал Чингин, обращаясь к Селезнёву. Тяжело вздохнув, мужчина показал на мёртвого гиганта и добавил: – Теперь должны пять дней здесь стоять. Будем проводы делать, чтобы корг нашёл дорогу на небо.

– Какие проводы? – спросил Радомир, плохо понимая, что хочет Норга. Затем, отведя взгляд от убитых, пришедший в себя дворянин резко возразил: – Нет у нас пяти дней! Река замёрзнет!

– Надо проводить сына Нума, – сказал толмач уже окрепшим голосом. – А то худо будет! Рассердится дух Тайги…

До сей поры безмолвно стоявший сотник что-то промычал, затряс головой, посмотрел на погибших, затем – на княжича и вдруг набросился на Егырманко:

– Посрал?! – орал Гришка и стал трясти молодого человека за плечи. – Степана ни пуля, ни стрела не брала… Рядом ляжешь!

Радомир оттащил Данилова от аманата, который до сих пор находился в ступоре. Окровавленные тела прикрыли ветками, оставив погребение до утра.

С рассветом погрузились в лодки. Роковая царская грамота не оставляла времени ни для проводов, ни для поминок.

…Прошло четыре недели как суда, оставив за кормой Кетский острог, направились вверх по реке. Судя по описанию, близилась граница уезда. Аккурат напротив устья примыкающей речки Озёрки русло Кети резко повернуло на юг. И сама река, и окружающая обстановка изменились. Изгибы на водяной дороге стали более плавными, но при этом на пути появились песчаные мели, которые дощаник проходил с трудом.

Проводник и толмач стали больше уединяться. Озирались по сторонам, словно чего-то ждали. Да и настроение среди колонистов тоже поменялось. Погибшие в стычке с медведем как будто открыли своими именами смертельный список. Ещё двое служилых, пивших воду из Кети, слегли в горячке. Промучившись несколько дней, сургутские казаки умерли – один за другим. Было ли это случайным совпадением или дурным предзнаменованием, но слова Норги оказались пророческими. Служилые люди, вроде бы привыкшие к смерти, тоже напряглись в непонятном для себя ожидании.

Похоронив товарищей, отряд вышел к границе русских владений.

На высоком обрывистом берегу стояло городище князьца Урнюка, подчинявшегося кетскому воеводе. Построенный остяками, маленький острожек служил им защитой от набегов тунгусов. На этом участке описания земель заканчивались, и далее начиналась неизведанная тайга. До самых верховий было плыть и плыть.

Фарватер всё ещё извилистой реки сузился, возникающие на пути коварные мелководья проступали пеной и барашками на воде, заставляя кормчих выстраивать флотилию в петляющую нить. Уходя за поворот, первые струги пропадали из виду гребцов на лодках-илимках, выгребающих против течения следом. Однообразие торфяников и заболоченных чахоточных лесов нарушали речные дюны. Иногда русло настолько уменьшалось, что прибрежная полоска берега вовсе исчезала. Тогда суда колонистов двигались по коридору, образованному высокими песчаными ярами, покрытыми сосновым лесом.

Очередная напасть ждала отряд за ближайшим поворотом.

Поваленные ураганом деревья с вывернутыми корнями обрушились с высокой горы и перегородили неширокую реку. Ослабший, большой кусок грунта сполз сверху на стволы сосен, словно специально уложенных в разные стороны. Получилась добротная плотина, через которую пробили себе дорогу ручейки, оставляя на пересохшей протоке мокрые следы.

– Не было здесь такого ветра, – перевёл Норга слова проводника. Видимо, сам немало удивлённый, он от волнения вставлял в русскую речь селькупские названия. – Откуда сильный мярг взялся?

– Было, не было, – сказал Радомир и махнул рукой. Затем, повернувшись к товарищам, задал вопрос, который крутился у каждого в голове: – Как будем разбирать завал?

– Тут не на один дён работы, – посетовал Мишка Ярый. – Застрянем…

До сих пор молчавший проводник быстро затараторил, показывая рукой назад. Селезнёв повернулся за разъяснениями к толмачу.

– Тега говорит, завал можно обойти по речушке, что внизу впадает, – перевёл Норга и, подкрепляя слова жестом, провёл рукой над головой. – Петля будет. Однако её вода сверху идёт, и через протоки вернёмся на Кеть.

Выбора у колонистов не было. Дощаник пришлось бросить и двигаться наобум по примыкающей речушке. Набежали облака, заморосил мелкий дождь. Неизвестная река потеряла свои берега и стала обширным болотом, на кочках которого приютились деревья. Их стволы, росшие под наклоном, образовывали над головой причудливый шатёр. Вскоре ориентироваться на местности стало невозможно. Солнце скрылось за облаками, и проводник не знал, в каком направлении плыть. Отряд двигался наугад.

С каждым взмахом лопасти вёсел поднимали из глубин кочкарника мотки зелёных водорослей. К ним добавились гниющие коряги. Идти на веслах стало невозможно. Гребцы перешли на шесты. Где-то удавалось отталкиваться от плотной, вязкой топи, где-то – от соседних кочек. Казалось, плаванию по сонному бесконечному водоёму не будет конца.

На переднем струге плыли стрельцы. Один из них разглядел на ближнем островке крупного пятнисто-коричневого бекаса. Птица крутила длинным прямым клювом, но, по мере того как лодка приближалась, не взлетала.

– Гляди, какой жирный, – восхитился один из стрельцов и повернулся к товарищу. – Дай-ка весло. Щас я его прихлопну. Будет нам ужин.

– Улетит аль убежит.

– Мог бы, так улетел. А бежать ему некуды!

С этими словами стрелец размахнулся веслом и опустил его на кулика. То ли лодка качнулась, то ли охотника подвёл глазомер, но лопасть весла шарахнула по рядом стоящему дереву. Его наклоненный ствол рухнул на корму. От неожиданного удара сидевшие в лодке стрельцы отпрянули разом на один борт, и она перевернулась, опрокинув в трясину шестерых седоков.

Перевёрнутый струг накрыл целиком одного из стрельцов. Пока он в полной темноте хватался руками за борт лодки, его товарищ вскарабкался на днище и утопил находящегося внутри. Другие четверо пытались добраться до струга, но с каждым движением всё больше погружались в топь.

Отставшие лодки пытались приблизиться к месту трагедии, но им перегородило дорогу другое дерево, рухнувшее следом. Перед членами отряда разворачивалась драма, в которой им была уготована роль наблюдателей, не способных изменить ход событий.

Один из тонущих стал опираться на товарищей, барахтающихся рядом с ним, и утопил обоих. Наконец, смышлёный вояка добрался до последнего стрельца, держащегося на поверхности. Они вцепились друг в друга без какой-либо возможности сдвинуться с места. Под истошные крики, мольбы о помощи болотище неторопливо засасывало людей.

Брошенные с соседних лодок верёвки лежали перед тонущими головами, пока еще торчащими над гибельной топью. Вытащить руки из вязкой болотной массы не получалось. Попытка одного из них схватить верёвку зубами лишь ускорила ужасный конец. Финал драмы обозначили несколько пузырей, поднявшиеся из глубин трясины.

Единственный оставшийся в живых стрелец пережил такое потрясение, что, когда его снимали с перевёрнутой лодки, он не давался, до крови царапал ногтями днище и затих только после того, как обессилел от этой борьбы. Спасённый мужчина не слышал своих товарищей. Тихонько покачиваясь, стрелец отрешённым взглядом смотрел куда-то в глубину леса и бессвязно бормотал:

– Ко… ко… корг…

Наступила темнота. Сбившись в кучу, потрясённые колонисты провели ночь на смрадном болоте.

На следующий день экспедиция, потерявшая ещё пятерых человек, нашла протоку, ведущую на верхнее русло Кети.

…К концу месяца листопада отряд добрался до верховья реки. Маршрут от устья до истока занял более девяти недель. Наступил ледостав. Вода в реке стало тёмной, почти чёрной.

– Со дня на день схватится льдом, – сказал сотник, окуная руку в воду. – Вона какая вязкая. Как далее пойдём? – спросил он у Селезнёва.

«Если верить проводнику, то до реки Кемь, впадающей в Енисей, не менее 60 вёрст, – размышлял Радомир. – Волоком тащить на себе еду, оружие, струмент всякий… По снегу да морозу… Дойдём ли?.. Упустили время».

– Вот что, сотник, ищи место для зимовья, – отдал приказ сын боярский. – Надобно ставить срубы. Даст Бог, на травень откроются реки. Тогда далее пойдём.

– Добре сказано, – улыбнулся в ответ Гришка. – Сладим несколько клетей.

Выбрав место рядом с рекой, казаки принялись за дело. Довольные тем, что в походе наступил перерыв, они с радостью взялись за топоры. Через пару недель поставили зимовье. Для безопасности обнесли его тыном. Мера предосторожности была не лишней. Периодически в этих местах появлялись отряды тунгусов, совершающие набеги на дальние волости Кетского уезда.

Остановившиеся на зимовку колонисты приходили в себя после пережитых событий и случившихся потерь. Они расслабились. Как ни пытался Селезнёв поддерживать дисциплину в отряде, сколь ни ограничивал питейные устремления своих подчинённых, вынужденное безделье, словно ржа, разъедало служилых людей.

Правая рука сына боярского – сотник Гришка – примером для остальных не служил. Он более других налегал на вино, вспоминая своего друга Степана. Затем божился перед Радомиром, заверяя, что норму знает и «боле ни-ни».

Шла неделя за неделей. Под равномерное завывание вьюги колонисты забыли о неуспокоенной душе священного медведя, так некстати оказавшегося на их длинном пути. Забыли о неутолённой мести духа Тайги.

Однако стёртая из памяти драма напомнила о себе.

Очередной зимний вечер ничем не отличался от предыдущего. Разве что Гришка решил, что доброе вино надобно пить в добром количестве. Осуществив свой план сполна, Данилов собрался завалиться спать. Но тут в избу вошли княжич и его соплеменник.

– Вовремя пришёл, – воскликнул сотник и, показав княжичу на свои сапоги, потребовал: – А ну ка, сыми. И онучи тоже.

Егырманко покраснел. Челюсти молодого человека сжались, и на щеках проступили желваки.

Увидев реакцию своего княжича, Тега бросился к ногам Гришки исполнить его сумасбродный приказ. Но сотник ударил его пяткой по лицу, разбив нос переводчику.

– Пошёл прочь, супостат! – перешёл на крик Данилов и, смотря на княжича пьяными глазами, сказал: – Ишь, зарделся… Надобно за Степана ответ держать. Будя таперя моим холопом. Сымай мои сапоги, сучья морда!

Княжич в одночасье вспыхнул костром. Дико озираясь по сторонам, он схватил с лавки нож и бросился на сотника. Но Гришка даже в пьяном состоянии оставался опытным бойцом.

Он кубарем перекатился в другой угол клети, где находилась его сабля. Выхватив клинок из ножен, бездумно следуя приобретённым в схватках рефлексам, сотник нанёс удар в шею. Егырманко схватился руками за рану. Сквозь пальцы, из горла, брызнула кровь. Молодой человек судорожно открыл рот и рухнул замертво.

Гришка выпустил саблю из рук. Все находившиеся в избе буквально обомлели. Первым пришёл в себя Тега. Он вышиб ногой узкую дверь зимовья и устремился к бочкам, стоявшим рядом с тыном.

– Держи, суку! Уйдёт, – спохватился Данилов, трезвея на глазах, и бросился следом. За ним ринулись стрельцы. Увязая в снегу, они пытались догнать кетского проводника.

Но Тега благополучно перемахнул через тын и скрылся в ночном лесу.

Из соседних изб сбежались колонисты. Бездыханное тело княжича вынесли на снег. Ещё тёплая кровь, шедшая из глубокой раны, растопила ледяную корку и добралась до мёрзлой земли, отдавая смертельную дань духу Тайги.

– Таперя жди гостей, – только и смог сказать протрезвевший сотник. Он поник головой, отдавая свою саблю предводителю отряда. – Не ведаю как свара деяти…

Радомир ничего не ответил стрелецкому сотнику. Сын боярский смотрел в сторону тайги. Через несколько мгновений он вздрогнул. В лунном свете Селезнёву померещился силуэт священного корга, который всё это время шёл за отрядом по пятам.

…Наступил 1619 год. Большая часть зимы осталась позади. Встав на стоянку, люди поначалу расслабились. Хотелось снять усталость, напряжение, накопившееся на длинном пути – когда колонисты преодолевали течения своенравных рек, воевали с пиратами и теряли своих товарищей. Наступившее спокойствие оказалось недолгим. Убийство аманата и, главное, побег проводника засели одним и тем же вопросом в головах служилых людей.

Они занимались повседневными обязанностями, но в минуты перерыва, отвлекаясь от порученного дела, неожиданно замирали перед не дающей покоя мыслию: «Добрался до своих аль нет? Слыхано ли дело, зимою, в одиночку по тайге… Вона, сколь снегу навалило. Да мороз трескучий… А ежель дошёл? Кетский князец смерть сынка не простит… Пока тихо. Бог даст, пронесёт!»

То, что на дворе стояла зима, никого из колонистов не успокаивало. Для кетских охотников это не было препятствием. Они прекрасно передвигались по снегу на лыжах, подбитых снизу камусом – шкурами с голени оленей или косуль. Благодаря этой специальной противоскользящей подкладке, кеты быстро шли по глубокому снегу или поднимались по склону, не испытывая отдачи при движении.

Ко всему ещё кеты были непревзойдёнными лучниками. Били белку точнехонько в глаз. Знаменитые кетский лук и стрелы ценились всеми сибирскими племенами.

После случившегося Селезнёв приказал выставлять ночную охрану. Членов отряда разбили на караульные смены. Вино выдавалось только с его разрешения. Непонятная будущность заставляла людей быть настороже.

Похожие друг на друга, сменялись дни, за ними – недели. С того драматичного вечера прошло более четырех месяцев, и народ, решивший, что худшее осталось позади, снова расслабился и повеселел. На порог зимовья начала заглядывать весна, появились сосульки.

– Не-е, не дошёл… Кишка тонка! – в открытую начал балагурить Гришка.

Сидевшие вокруг него стрельцы улыбались, кивали головами, отпускали шуточки про мальчишку-покойника и хвалили твёрдую руку сотника.

…Кетские воины атаковали зимовье ранним утром. Обнесённый тыном острожек выходил западной стороной к реке. Это было открытое пространство, и спрятаться там было негде. Три другие стороны прямоугольной ограды окружала тайга. Ближе всего она подходила к восточной стене. В этом лесу князь Ляркум Гаков разместил большую часть нападавших. Но сначала надо было убрать караульных.

Спрятавшиеся в тайге лучники с трёх сторон обстреляли служилых людей. Не успев пробудиться от утренней дрёмы, ближний к лесу караульный упал со стрелой в горле. Этого никто не заметил. Обзор перекрывали избы, стоящие внутри зимовья.

Наблюдатель на северной стороне тоже был удобной мишенью. Он караулил, находясь на сооружённом помосте. Но, в отличие от своего товарища, не спал и временами прогуливался по доскам, чтобы согреться. Предназначенная для него стрела попала в грудь, пробив епанчу из верблюжьей шерсти и находящийся под ней кожух – зимний кафтан на меху.

Видимо, та же участь ожидала караульного у южной стены. Он пританцовывал и, наступив на ледяную корку, поскользнулся. Направленная в голову стрела сбила шапку. Это спасло жизнь казаку и спящим в избах колонистам. Выдвинувшиеся из леса остяки беспрепятственно двигались к зимовью.

Поднятые по тревоге, стрельцы, казаки и литва рассредоточились вдоль ограды и открыли стрельбу из пищалей. И вовремя! Кетские воины уже подошли к тыну. Находившиеся в тайге лучники осыпали стрелами оборонявшихся. В результате перестрелки обе стороны понесли потери.

Перезаряжать пищали было некогда. Дождавшийся своего часа Гришка бросился со стрельцами на кетов. Живя все последние месяцы с чувством вины, сотник норовил кровью смыть случившийся грех. Не одев кольчуги, без кафтана, в одной окровавленной рубахе с саблей в руке он носился по зимовью в поисках очередного врага.

Наблюдавший из леса глава племени Ляркум понял, что план неожиданного нападения сорвался. Он отдал приказ воинам отступить.

Отбив нападение, отряд посчитал потери. Двое казаков, стрелец и литовец погибли. Семеро служилых людей получили ранения. К середине дня четверо из них, в кого попали кетские стрелы, покрылись сыпью. Потом началась лихорадка. С лиц казаков текли ручьи пота. У всех появились рези в животе.

Норга приготовил отвар из трав, заставляя раненых делать большие глотки. Чекан и Ярый помогали толмачу, ставшему лекарем отряда. Вскоре у казаков началась сильная рвота, которая выворачивала их наизнанку.

– Братцы, не вижу ничего, – кричал один из них.

– Это яд. Очень худой яд, – сказал Чингин, поворачиваясь к Селезнёву. – Наконечники стрел смазали жиром тухлой, гнилой рыбы. Сердце может не выдержать.

Подтверждая смертельный диагноз, двое стали задыхаться. Ловя воздух, они промучились около часа и скончались.

Следующий день высветило весеннее солнце. Стоявшие над могилами колонисты щурились от ярких лучей. Под ногами начала оттаивать земля. Наступивший месяц снегогон выметал белый ковёр, на котором проступили черные проплешины. Зима покидала эти места, оставляя знаки, предупреждащие путешественников – скоро им предстоит собираться в дорогу, чтобы продолжить свой путь к берегам Енисея.

…Ранняя весна наполнила зимовье разнообразными запахами и звуками. Из леса доносилось щебетание птиц. Открывающиеся реки добавили музыку журчащих потоков воды с хрустом ломающегося льда. С каждым днем разноголосица нарастала, приобретая новые тона.

Пробуждающаяся природа выплёскивала энергию новой жизни. Свежие ветры пригнали первую грозу, после которой всё вокруг расцветилось яркими красками. Ночью еще подмораживало, но поутру прогретый солнцем воздух наполнялся весенними ароматами.

Настало время выступать. После нападения остяков в отряде остался 71 человек, из которых четверо ещё не оправились от полученных ран. Князец Ляркум больше не объявлялся. Но рисковать не стали. Раненые и больные остались в острожке с шестью казаками.

Еще в кетской крепости сотник предложил Радомиру допросить проводника и записать приметы урочищ и рек, расположенных на предстоящем пути.

– Не ровен часть остяка убьют или в болоте сгинет, – рассуждал Гришка и, покручивая ус, делал вывод: – У нас «сказка» останется. По ней пойдём.

Теперь Радомир оценил предусмотрительность своего помощника.

Где-то впереди пряталась речка Таха. Дорога к ней шла волоком, через небольшие ручьи и буераки. Переход оказался недолгим. Петляющая на несколько десятков вёрст Таха то позволяла колонистам разместиться в стругах, то высаживала их на берег, заставляя тащить лодки за собой.

Через несколько дней пути река соединила свои воды с Тыей. В этом полноводном потоке можно было двигаться вплавь.

– Гляди-ко, не обманул остяк, – обрадовался сотник. – Вона деревья обтёсаны, на другую реку кажут.

Радомир тоже повеселел. Желанная цель приобретала зримые очертания.

– Да, помню, – согласился Селезнёв. – Проводник сказывал, что по Тые надобно идти. Энтот приток выведет на Кемь. А далее – дорога водная на Енисей.

Уже плывя по Тые, путешественники сталкивались с развилками реки и дальше двигались по наитию. Но не каждая догадка оказывалась удачной. Свернув в очередной раз на восток, отряд через несколько вёрст попал в болото, которое расширялось буквально на глазах.

Наученные горьким опытом, колонисты остановились на островке, чтобы понять, как двигаться дальше.

Один из стрельцов, рекрутированный из кетского острога, подошёл к костру, где сидел Радомир с Гришкой, и, переминаясь с ноги на ногу, преодолев то ли робость, то ли испуг, обратился к сыну боярскому:

– Извиняй, воевода. Дозволь тайный сказ молвить.

Селезнёв поднялся и отошёл со стрельцом в сторону.

– Говори.

– Прямо идти не след. Не выберемся, пропадём! – сказал стрелец с выражением испуга на лице.

– Откуда знашь?

– Прошлым летом ходили здесь с воеводой Челищевым, – запинаясь признался служилый. Понимая, что полуправдой уже не отделаешься, продолжил окрепшим голосом: – С нами был местный проводник. Он и поостерёг.

Радомир молча смотрел на стрельца, ожидая продолжения. Тот воспринял его молчание по-своему и плюхнулся в ноги:

– Не вели казнить. Поворот нужный покажу. Моя память крепкая.

– Встань. Как звать?

– Ивашкой кличут. Насекиным, – закивал головой стрелец, поднимаясь с колен и прижимая шапку к левой стороне груди.

– Так вы с Челищевым дошли до Енисея? – спросил Селезнёв, боясь спугнуть удачу.

– Точно, дошли, – кивнул головой Насекин и радостно махнул рукой, подтверждая свой рассказ: – И с местных людишек соболя взяли с избытком.

– Дорогу хорошо помнишь?

– Помню и покажу. Не сумлевайся, – подтвердил Ивашка, кивая головой. Понимая, что его рассказ будет иметь последствия, стрелец еще раз поклонился и добавил: – Господине воевода. Опосля оставь меня в новом остроге али отправь в Сургут. Сживёт меня со свету Чеботай за мой сказ про его дела.

– Не кручинься, Ивашка, – сказал Радомир, успокаивая стрельца. – Подале тебя отправлю. Доложишь сказанное воеводе в Тобольске. А пока перебирайся в мой струг. Буде рядом.

«Ну, дела! Вона ты какая птица, – размышлял Селезнёв о кетском воеводе Челищеве, – ишь, как со мной речи вёл… Соболей хотел даровать… Выходит, ещё в прошлом году ему был ведом путь в эти места».

От нахлынувших размышлений молодого боярина бросило в жар. «Чеботай знал о дороге на Енисей ещё до прибытия царского гонца, – крутилась одна и та же мысль в голове Радомира. – Был на Енисее, собрал ясак, но не сообщил об том Куракину… Почему?».

Одна догадка ужаснее другой рождались в голове сына боярского. Но он не торопился поделиться рассказом с сотником, понимая всю опасность услышанных слов.

На следующий день отряд воротился к повороту, который чуть было не завёл колонистов в глухие таёжные дебри.

– Тута на север надобно идти, – показывал дорогу Насекин. – Вёрст через тридцать, на пятой петле, река повернёт на восток.

До этих слов молча наблюдавший Данилов подошёл к Селезнёву и тихо произнёс:

– Господин воевода, может, скажешь, откель новый проводник сыскался.

– Скажу. До Енисея потерпи, – ответил Радомир и, внимательно посмотрев собеседнику в глаза, также тихо произнес: – Опасный сказ. Узнашь, сболтнёшь кому лишнее, потом зарю не встретишь. Разные люди с нами плывут.

Брови у Гришки удивлённо поднялись, но он промолчал и отошёл в сторону. На нового проводника обратил внимание и кормщик Никишка Рваное Ухо. Однако приученный держать язык за зубами, он молча правил и без лишних вопросов исполнял команды.

Наконец, Тыя прекратила самостоятельный бег. Её русло стало левым притоком широкой и полноводной Кеми. И опять отряд поплыл на север. Река то бурлила, разделяясь на два потока, которые омывали немногочисленные острова, попадающиеся на пути, то затихала, сужая своё русло, ожидаючи, пока другие, мелкие речушки и ручьи не пополнят её чрево. Через 50 вёрст флотилия вышла к Енисею.

…Две пары внимательных глаз следили за лодками, приближающимися к могучей реке. Два сосредоточенных взгляда ощупывали струг за стругом, рассматривая сидящих в них колонистов.

– Который? – спросил сухой старческий голос.

– На первой лодке плывёт, – ответил уверенный молодой голос. – На плечах красная длинная накидка. Сейчас рядом с кормщиком стоит.

Кетский князь и его слуга спрятались на краю лесной поляны, выходившей к устью реки Кемь. Оба смотрели во все глаза на стрелецкого сотника Данилова, одетого в красную епанчу из овечьей шерсти. Проводник Тега показывал Ляркуму убийцу его сына.

Долго ждал князь этой встречи. Желание отомстить за смерть дорогого его сердцу Егырманко затмило всё вокруг. Казалось, возмездие вот-вот настигнет стрелецкого сотника и других колонистов. Однако хорошо подготовленная атака на зимовье потерпела неудачу. Промахнулся один из лучших стрелков кетского князя, а в рукопашном бою казаки оказались сильнее.

Князец Гаков отказался от повторной попытки захвата острожка и не стал караулить служилых людей на дороге. Зная конечную цель экспедиции, он двинулся с воинами к Енисею, где кеты разбили временное стойбище.

В таёжном лесу спрятались несколько кусов – чумов из жердей, покрытых берестой и оленьими шкурами. Помимо кусов вырыли два бана – углублённые прямоугольные землянки с надёжными перекрытиями, присыпанными землёй. Устраивались надолго, заботясь о теплоте и удобстве. Внутри чумов на земляной пол выложили берестяные подстилки и пихтовые ветки. Обязательной частью кетского жилища были низкие столики из берёзы. Их называли ламы. Поэтому для каждого чума сделали несколько ламов, за которыми сидели по 3–4 воина.

На пропитание отстреливали оленей и лосей. В енисейской тайге, богатой пушниной, добывали зверя не только для еды. Занимались промыслом, чтобы вернуться в родные места не с пустыми руками. Охотились и на привычную белку, горностая, лисицу. Енисейские угодья оказались богаты соболем. Но охотились осторожно, стараясь не быть на виду.

А как открылись ото льда реки, перестали жечь костры. Ловили нельму или хариуса и ели их сырыми. Тала бодрила дух воинов, добавляла храбрости. И хотя вокруг была безлюдная тайга, таились, чтобы свой след не показать, чтобы не выдали птицы прячущихся в лесу воинов.

Наконец, разведчики донесли князю:

– Идут!

Умудрённый жизнью предводитель Ляркум не стал торопиться. Он решил действовать наверняка и нанести убийце смертельный удар.

…Настроение у колонистов было прекрасное. Трудный и кровавый поход остался позади. Нужно было определиться с местом будущего Тунгусского острога. Название родилось само собой, поскольку окрестные места были заселены преимущественно тунгусами.

Недолго рассуждая, сын боярский и стрелецкий сотник отвергли устье Кеми для возведения крепости. Берега реки были затопляемы, и отряд направился вверх по течению Енисея, удаляясь в южном направлении – подальше от полноводной реки Кемь. Через 10 вёрст поиски подходящего места привели их на возвышенный берег, окружённый тайгой.

– Здесь будем острог ставить, – решил Селезнёв.

– Да, лучше места не сыскать, – согласился Данилов.

Работы предстояло немало. В первую очередь расчистить от деревьев площадку для строительства. А затем выходить за пределы крепости, захватывая таёжную землю.

Колонисты поставили шатры и получили несколько дней отдыха.

Оставшись с сотником наедине, молодой дворянин пересказал ему историю, услышанную от сургутского стрельца Ивашки Насекина.

– Вона как! – только и сказал сотник, обдумывая рассказ. – Таперя тебе Ивашку беречь надобно. Чтобы в Тобольске сыск учинили.

Селезнёв качал головой, соглашаясь с его словами. Собеседник, отхлебнув из фляги, продолжал:

– В горле сухота, – сказал Данилов и снова сделал глоток. – Так получше будет… Как острог поставим, ясак соберём. И отправишься под охраной с докладом к боярину и князю Куракину. И стрельца таво с собой прихватишь.

Гришка посмотрел на задумчивого Радомира и хлопнул его по плечу.

– Да не кручинься, сын боярский, – уверенно и по-свойски заговорил сотник. – Острог сладим – дело знакомое! Тогда жди от боярина награды… Аль не рад?!

– Да рад я, Гриша, – откровенно признался молодой дворянин. – Он расстегнул ворот кафтана. – Душно чего-то. Пойду подышу.

– Вечор уж скоро. Холодат, – предостерёг Данилов. Он по-дружески положил руку на плечо Селезнёва, ставшего за этот год испытаний близким для него человеком. – Чуешь, ветер с Енисея наскакивает. Епанчу одень.

Молодой человек начал смотреть по сторонам.

– Куда я её задевал, – ходил в раздумьях сын боярский, заглядывая в углы шатра. – Должно быть, в струге оставил…

– Мою возьми, – сказал Гришка, бросая товарищу накидку. – Глянь, какая нарядная. Чисто рубин бесценный. Тебе к лицу, ты именинник! В гору пойдёшь!

Молодой дворянин улыбнулся. Надев красную епанчу сотника, вышел на холм.

«Всё-таки сдюжил, – думал счастливый Селезнёв, смотря на Енисей. – Добрался я до твоих волн… Прав Гришка, худшее минуло. Через годик увижу Ольгу, прятаться не придется… Затем свадьба… А тама, глядишь, на московский двор переберёмся».

Вдруг он услышал хлопанье крыльев. Большая птица с голубым оперением, разведя по сторонам гигантскими крылами, села на толстую ветвь рядом стоящего дерева. Она повернула голову, уставилась глазищами на молодого человека и вдруг издала громкий клёкот. Ей в ответ заухал филин, и затем уже другая птица, спрятавшаяся в тайге, заголосила протяжными, жалобными переливами.

Все цвета перед глазами Радомира стали серыми, очертания – размытыми.

«Что это за напасть? – тревожная мысль закрутилась, зазвенела в голове. – Будто мрак настал… Ктой-то плачет… Иль чудится мне?.. А ежели это вещая птица Сирин явилась предо мною… Известие шлёт… Уж не случилось ли что с Ольгой?.. Почему не могу сдвинуться с места?»

Сына боярского словно взяли в крепкие объятья. Он стоял неподвижно, не в силах пошевелиться. Силуэт молодого человека в красной накидке оказался в лучах заходящего солнца, которые образовали вокруг фигуры кровавый ореол.

…Прячущийся в тайге кетский князец увидел одинокого человека на холме, одетого в уже знакомый красный плащ.

«Вот он, убийца моего сына! Наступило время возмездия, – радостно и злорадно вспыхнула костром беспокойная мысль, долго сидевшая в голове старика. – Спасибо, великий Нум, что позволил мне дожить до этого дня».

– Дай налуч, – сказал Ляркум, обращаясь к Теге, стоящему за спиной.

Слуга передал с поклоном кожаный чехол с тиснёным орнаментом, внутри которого находился княжеский лук.

Словно зная, что его враг в красном плаще никуда не денется, седовласый Ляркум неторопливо достал из колчана заранее подготовленную стрелу и наложил её на тетиву.

Резко и жалобно запела отпущенная пальцами натянутая струна. Находившиеся рядом птицы вылетели из леса испуганной стайкой. Их крик вернул Селезнёву цвета и звуки. Он вздрогнул и в последнее мгновение, не успевая среагировать, увидел подсвеченную солнцем стрелу, вырастающую на глазах.

Острая боль в груди перехватила дыхание молодого дворянина. Предводитель колонистов закачался и опрокинулся навзничь. Упав, он успел заметить, как к нему бросились стрельцы, как солнечный диск превратился из золотого в багряный, как что-то кричал Гришка, склонившийся над ним…

Пробежавшая по телу дрожь вернула угасающее сознание. «Что это? – метались мысли в голове Радомира. – Ой, как больно!.. Холодно ногам… Куда я плыву? Нет, так не можно… Мне нельзя умирать… Я же должен увидеть Ольгу… Не слышу, что они кричат… Странно, какая вокруг тишина… Вон там в небе… Да, это качается голова медведя… Ольга, я здесь… Прочь, мохнатый… Где солнце? Жить хочу…».

С неимоверным усилием сын боярский махнул рукой, прогоняя корга, висящего над головой, и, теряя последние силы, схватил сотника за руку. Грозившая сверху голова стала распадаться, и облако вскоре растворилось, исчезло в небесной синеве…

– Да, грозившая сверху голова распалась, и облако растворилось в небесной синеве, – сказала Катя.

Ошарашенный рассказом, Ильдар оглянулся по сторонам. Убедившись, что они сидят на лавочке, и перед ним снова открылась пристань, а перед глазами вырос почерневший Богоявленский собор, облегчённо вздохнул.

«Вот так история, – подумал московский студент, изумляясь, – словно сон какой-то. Вот уже и вечер наступил».

– А этот дворянин… остался жив? – спросил Ильдар, ещё не отошедший от героев, проживших перед его глазами целую жизнь. – Свадьба с боярской дочкой состоялась?

– То нам неведомо, – ответила девушка.

Наступившая темнота поглотила всё вокруг, включая героев – реальных и мнимых.