…Походы служилых людей в Восточную Сибирь, на реку Енисей пролегали двумя северными маршрутами – морским и смешанным, водно-сухопутным.

Морской путь подразумевал большую водную «петлю», когда отряд сплавлялся по Оби до её устья, затем судёнышки плыли вдоль побережья Карского моря, пока не попадали в Енисейский залив. Повернув на юг, флотилия входила в разветвлённое устье Енисея и поднималась до таёжных мест, преодолевая течение могучей реки.

Это было очень долго и непредсказуемо, поскольку плавание даже в прибрежных водах Карского моря было опасным занятием, требовало морских навыков и, конечно, судов, способных выстоять на большой волне.

Для такого путешествия были нужны специальные лодки – поморские карбасы. Вести отряд по морю – не то же, что по реке. Погода, северные ветра и течения ломали все расчёты. И никто не мог угадать, на сколько навигаций растянется такой поход.

Малая северная «петля» была создана в 1601 году. Как три года взошёл на трон Борис Годунов. В отличие от прежних правителей Борис принялся расширять связи с заграницей. Для успешного ведения дипломатических переговоров требовались подарки, в первую очередь пушнина.

По инициативе предприимчивого царя на ненецкую реку Тасу-Ям направили отряд из сотни стрельцов. Поход был кровавый. На всём пути служивые люди подвергались нападениям «воровской самояди» – то со стороны ненцев, то – селькупов. Лишь половина отряда дошла до Тасу-Яма, которая с ненецкого переводилась как «большая река, текущая вниз». Оставшиеся в живых стрельцы построили деревянный острог и дали реке новое название Таз.

На карте Русского царства появился первый заполярный город, находившийся в 170 верстах от Северного Ледовитого океана. Конечно, его главной задачей был сбор ясака в «соболиную» казну. Но крепость была и опорным пунктом для дальнейшего продвижения в Сибирь.

Время от времени служилые и торговые люди из Мангазеи отправлялись за мягкой рухлядью на Енисей. Они поднимались на лодках в верховья Таза, затем волоком добирались до Туруханки, которая была одним из левых притоков могучей реки. Их стараниями в 1607 году в устье речушки было построено Туруханское зимовье, ставшее охотничьей факторией.

Этот путь был короче, нежели морской, но тоже долгий и ненадёжный. Периодически Мангазею жгли местные племена. Сборщики ясака пробирались через глухие таёжные места, постоянно рискуя попасть в засаду.

Ещё летом, за несколько месяцев до прибытия царского гонца в Тобольск, правителю Сибири донесли, что за Пегой Ордой, в местах, где обитают остяки – сельку́пы и ке́ты, похоже, существует маршрут до Енисея.

– Господин воевода, торговец Сашка Хохлов прознал, – докладывал старший подьячий. – Бахвалился, что в самую серёдку Енисея пришёл и назад воротился, – понизив голос чуть ли не шептал Головин. Тут же разочарованно добавил: – Утоп Сашка. По пьяному делу. С кружало идучи, утоп. Но сказывал, что шёл он с проводником по реке Кети.

«Вона как дело повернулось, – думал теперь Куракин. – Как же я раньше про южную стезю не прознал? Что ж, рисковать буде Селезнев. Пущай отряд разведает сию дорогу».

Теперь перед глазами боярина достаточно очевидно складывался южный маршрут. Словно ожила карта, разложенная на столе.

Отряду следовало спуститься на лодках по Иртышу до впадения его в реку Обь. Далее повернуть направо к Сургуту и плыть против течения полноводной реки – на юго-восток. Пройти весь срединный участок Оби. И далее, не доходя до Томска, свернуть на реку Кеть.

Для Куракина этот план выглядел настолько привлекательным, что воевода удовлетворённо потёр руки. Большая часть пути была хорошо изведана. Кроме того, на Кети сладили два острога – Нарымский и Кетский, в которых можно было пополнить запасы. Дальше служилым людям предстояло подниматься в верховья петляющей реки и, через тайгу, по неизведанным местам, найти путь к величавому Енисею.

– Как же мне без проводника стезю зрети? – спросил Радомир. – В болоте утопнем…

Встречи воеводы и сына боярского стали частыми. К предстоящему походу готовились основательно.

– Будет тебе проводник в те места, – ответил князь и пояснил: – Я послал наказ кетскому воеводе Чеботаю, чтобы радел о походе и заполучил проводника у местного народишки. – Он расхаживал по палате и, утвердившись в мысли своей, уверенно сказал: – Дадут человека енисейские остяки, не откажутся. – Куракин хитро улыбнулся. Довольный собой, продолжил: – Днями доставят аманата. Звать Егырманко Ляркумов. Из тех краёв. Он сын кетского князьца Ляркума Гакова. Ради жизни сынка энтот остяк даст нам проводника. – Умудрённый жизнью боярин наставлял молодого дворянина: – Для пущей верности, чтобы на отряд не напали, возьмёшь княжича с собой. Он тебе за место щита будет. Поставишь на новом месте острог – держи его на дворе, бери других аманатов. При такой охранной грамоте народишки к тебе не сунутся.

…Дело предстояло нешуточное. Главная проблема заключалась в том, что в Тобольске был небольшой гарнизон, и нужного количества служилых людей для дальнего похода не набиралось. Поэтому колонистов стали собирать по разным городам и крепостям.

Весной 1618 года, как прошёл ледоход и открылись реки, в столицу Сибири прибыли тридцать стрельцов, отобранных из Пелымского острога и города Тюмени. Возглавлял ратников стрелецкий сотник Гришка Данилов.

– Буде тебе помощником, – распорядился воевода, представляя сотника сыну боярскому.

Ещё пятьдесят человек, большинство из которых были казаки, набирались в экспедицию из Берёзова, Сургута и Нарыма. Им было велено из своих мест прямиком плыть по Оби в Кетский острог и ждать там прибытия головного отряда.

– Княже, дозволь взять с собой Никишку Рваное Ухо. Опытный волжский кормщик, хочь и разбойничал, – обратился Радомир, думая о предстоящем походе. – Да и сосланные новгородские ушкуйники Ванька Чекан и Мишка Ярый мне бы пригодились.

«А что, может, и дело говорит, – задумался над его просьбой Куракин. – Речные разбойники да убивец… Чай, не на гулянье посылаю. Згодятся».

– Лады! Быть посему, – согласился боярин, – и вот ещё. Возьмёшь вместе с аманатом толмача Норгу Чингина.

Особняком стоял вопрос с провиантом. Вроде бы в сибирской тайге лесная дичь была в достатке и на обилие рыбы в реках жаловаться было не след. Но чем больше была численность отряда, тем тяжелее его было прокормить. И уже не спасали ни рыба, ни обитавшее в лесу зверье, которых еще надо было добыть в незнакомой местности, в сложных обстоятельствах или даже смертельно опасной обстановке.

Длительные походы, когда требовалось пройти не одну сотню вёрст, требовали продуктов, не поддающихся скорой порче. Не зная, на сколько дней уходят, служилые люди и торговцы брали с собой вяленое и копчёное мясо, хорошенько просоленных гусей, куропаток и зайцев местного приготовления. Ратникам также выдавали привозные продукты, в частности «мясо-ветчину».

В присутствии воеводы долго спорили дьяк Булыгин, старший подьячий Головин, сын боярский Селезнёв и сотник Данилов, чего из продуктов взять с собой и сколько их надобно.

Сошлись на том, что ратники возьмут в дальнюю дорогу 200 ведер вина, 150 полтей ветчины, пуд меду, пуд коровьего масла, 6 ведер конопляного масла, гречневую крупу, пшеничную муку, также муку овсяную и ржаную.

Между Булыгиным и Даниловым разгорелся нешуточный спор вокруг того, какое вино положено стрельцам и казакам. Разумеется, речь не шла о винах заморских, которые попадали в Тобольск среди привозных товаров и в небольших количествах. Заморское вино появлялось только на столах воеводы и его ближайшего окружения.

Перебивая друг друга, дьяк и сотник спорили о русской водке, которую также было принято называть вином. Её делали из пшеницы, ячменя и ржи. В зависимости от того, сколько раз перегонялась водка, различали вино простое, вино доброе, боярское и двойное. В два последних могли добавлять всевозможные травы и пряности.

– Хватит с вас и вина простого, – кипятился дьяк.

– На ратное дело идём, не скупись, – возражал стрелецкий сотник. – Надобно вино доброе.

Куракин слушал перепалку. Смотрел на спорщиков. А ведь прав Гришка! Доведётся ли ему со товарищи вернуться? Подождав, пока угомонятся, воевода повернулся к дьяку и сказал:

– Иван, пусть будет вино доброе, – и потом, развернувшись к другой стороне стола, добавил: – Гришка, блюсти себя строго!

– Господине воевода, благодарствую, – обрадовался служивый. – Так, мы понимат. За тебя душой радеем. Бдеть о деле будем.

…В конце весеннего месяца травеня для колонистов наступил день, которого они ждали все прошедшие месяцы подготовки. Солнечным утром на воеводском дворе перед входом в Троицкую церковь преклонив колена стояли ратники, отправляющиеся в дальний поход. Владыко благословил служилых людей, и отряд направился к пристани.

Флотилия состояла из дощаника и нескольких стругов, которые шли перед ним. На первом не сложном отрезке пути судам предстояло сплавляться по Иртышу, неспешно гнавшему свои воды на север. Ветер был попутный, и кормщик Никишка Рваное Ухо, находившийся на головном струге, показал всем ставить паруса.

Плавный разбег величественной сибирской реки скрывался за очередным поворотом. Правый берег Иртыша захватила тайга, возвышающаяся над серебристой, извивающейся лентой. Левый берег, напротив, был равнинный и сохранил озерца, оставшиеся после прошедшего половодья.

Эти места были изведанные, хорошо знакомые путешественникам. Широкий остров, закрывший большую часть реки, образовал вокруг себя стремнину, куда по бурлящей воде один за другим понеслись струги. Выскочив на простор, лодки замедлились. Миновав длинную косу, густо поросшую деревьями, флотилия потеряла набранный ход из-за вливавшейся в Иртыш речки Пурга, гнавшей свои волны на проходящие суда.

Шёл третий день пути. Гонимый течением и попутным ветром, отряд планомерно «поглощал» версту за верстой, приближаясь к Оби.

– Сейчас пойдём мимо селища Демьянов ям, – сказал стрелецкий сотник. – Тамо живе стрельцов десятник Федька Дружина, из новокрещенцев. Буде стоянку делать?

За излучиной показалась деревенька в несколько изб с маленькими лодками на берегу. Вышедший из-под навеса человек низко поклонился проходящим судам.

– Приставать не будем, – сказал своему окружению предводитель Селезнёв. Посмотрев на растянутый под ветром парус, добавил: – Ладно идём. Так бы далее.

За деревенькой река сделала петлю, чуть не развернув экспедицию назад, затем «передумала» и вернула свой бег на север. Почти половина пути по Иртышу была пройдена, до Оби оставалось чуть более 300 вёрст.

Снова по берегам «плыла» тайга, то опускаясь к воде, то поднимаясь на крутых ярах. Разбросанные половодьем, окрест реки, на склонах лежали стволы поваленных деревьев.

– Худое место, – сказал толмач Норга и показал на высокий правый берег. – Однако рям совсем близко подошёл.

Так на хантыйском языке называли верховые болота, выходящие из тайги на берег Иртыша. Незаметная глазу топь спряталась среди стволов сибирских кедров. Она прикрылась мхом и упавшими ветками. Зайдёшь в такой кедровник и пропал – не выбраться из трясины.

Болота в сибирской тайге – не редкость. Они были унылой, сумрачной обыденностью таёжных мест. Не будет преувеличением сказать, что тайга произрастала среди болот.

Отряд продвигался дальше по водной глади, и по всему чувствовалось приближение северных мест. Цвет воды становился темнее, воздух, наоборот, прозрачнее. Река стала более полноводной, её русло почти выпрямилось. С каждой пройденной верстой берега словно раздвигались. Они удалялись от небольшой флотилии, открывая взглядам колонистов множество островков и разбегающихся протоков. Если бы в отряде находился летописец, то окружающая природа могла подвигнуть его на следующие строки: «Приближаясь к величавой Оби, молодецкий Иртыш становился многоруким, словно хотел обнять сибирскую красавицу…»

Первый этап экспедиции завершился. Если и были у служилых людей лирические настроения, то с поворотом на Обь они улетучились.

Начинался трудный этап борьбы с речной стихией. Флотилии предстояло идти 1200 вёрст против течения. В узких местах реки колонисты поднимали суда бечевой, идя вдоль берега. Там, где русло расширялось и река становилась полноводной, они садились на весла.

Остановки стали чаще. Намаявшиеся стрельцы, кто вповалку, кто на брёвнышке, устраивались вокруг костра, вечеряли и смотрели на заходящее солнце, которое опускалось на облака, нависшие над горизонтом. Разукрасив «одеяло» багрянцем, светило на несколько секунд вырывалось наружу и пропадало за островами.

Стоявшая на пути сургутская крепость оказалась как нельзя кстати. Радомир Селезнёв решил остановиться на несколько дней. Люди выбились из сил. Расслабиться в походе не получалось. Стрельцы нуждались в отдыхе, да и припасы надо было пополнить. Последующие события показали, что передышка в Сургуте сыграла решающую роль в сохранении жизней ратников.

Не прошли и ста вёрст от крепости, как в протоке Мугут, огибавшей одноимённый остров, наткнулись на разграбленный дощаник. В воде, на обгорелой палубе лежали тела десяти человек – купцы и охрана.

– Давнёхонько лежат, – сказал со знанием дела Мишка Ярый, осмотревший погибших. – В протоку их затащили опосля, чтобы от глаз подале.

Дальше шли с опаской. Но прошёл день, другой, за ним минула неделя – и никаких злоключений не случилось. Напряжение у стрельцов спало. Появились шуточки, и караульные стали дремать по ночам.

– Догребём до Нарыма, всё ладно буде, – увещевал на стоянке сотник Данилов, пропуская чарку вина.

Нарымский острог был очередной вехой на пути. С него начиналась водная дорога вверх по реке Кеть и далее – в неизведанные места.

Спокойствие отряда вновь нарушилось, когда за 200 вёрст до желанной цели, рядом с устьем небольшой речки Курья, они натолкнулись на 7 каюков, принадлежавших купцам. Тут же лежали два десятка убитых, среди которых угадывалось несколько казаков и стрельцов.

– А ведь они свеженькие. Незадолго до нас убиенные, – протяжным голосом сказал Мишка. Он посмотрел на командиров отряда, затем повернулся к напарнику. – Гляди, Чекан. Этих троих взяли в полон, но затем убили, – сказал новгородский разбойник, рассматривая тела. И уже без всяких сомнений произнёс: – Что на Мугуте, что тут – одна рука убивала. Я удар запомнил.

Отряд двинулся дальше. Как стало вечереть, причаливать к берегу не стали. Остановились ночевать на безымянном острове. Радомир с Гришкой расставили караульных, зажгли факелы, освещавшие подходы к острову.

Спустившаяся темнота только добавила страху. Похоже, никто спать не собирался. Чекан подошёл к воде, растёр на ладони пепел и, подняв руку, определил направление ветра. Удовлетворённо хмыкнув, Ванька глубоко потянул по-звериному носом, раскрывая речному бризу свои крупные, хищные ноздри.

– Чую, зрети на нас, – сказал Ванька, кивнув головой на берег. – Из того закутка в лесу.

Радомир внутренне напрягся, но ничего не ответил и пошёл проверять караульных.

…Воевода Кетского острога Григорий Челищев, по прозвищу Чеботай, уже как пять лет правил на реке Кети. Предводитель самого дальнего форпоста на восточной границе Русского государства считал себя полновластным хозяином этих мест. В отличие от князя Куракина он не рвался в Москву.

Кетский воевода напрямую перед Тобольском не отчитывался. Он подчинялся городу Сургуту, откуда для деятельности острога получал 20 служилых людей – стрельцов, казаков и литву. Через год-два в форпост направлялась новая смена, и небольшой гарнизон обновлялся. Другая особенность воеводского правления Челищева состояла в том, что Кетскому уезду дьяк не полагался и контролировать Чеботая было некому. Поэтому при сборе налогов в «соболиную» казну он не забывал о личной выгоде.

Челищев собирал мягкую рухлядь сверх того, что показывал в книгах. В карман воеводы с каждого ясачного человека «уплывали» две соболиные шкурки. Год от года число плательщиков налога менялось, но в среднем, с учётом восьми волостей Кетского уезда, их количество составляло почти 200 человек. Конечно, небольшая часть шкурок даровалась подъячему – за молчание и «правильные» записи в ясачных книгах. Но всё равно, утаенный доход не мог не радовать.

Потирая руки, Григорий Фёдорович не «чахнул над златом» и не набивал соболями сундуки. Воевода понимал, что держать в остроге неучтённую мягкую рухлядь, да ещё в таком количестве, было рискованно. Будучи человеком умным, он продавал соболей по выгодным ценам проверенным купцам и промышленникам, отправлявшимся из Томска в Московию.

На международных рынках цена чёрных нарымских соболей доходила до 200–300 рублей за штуку. Кто же откажется от «лёгких» денег?! Деловые люди сворачивали с Оби на Кеть, и каждый участник сделки получал свой навар.

Чеботай был не только хитрым, но и предприимчивым воеводой. Он давно догадался, что на Енисее количество зверя превзойдёт все ожидания. Богатство пряталось в тайге, но при правильном подходе могло попасть в его руки. И он привлёк местную знать.

Стоящие во главе волостей селькупские и кетские князцы получили от воеводы различные поблажки и милости. С их помощью воевода узнал дорогу на Енисей, но сообщать об этом Тобольск не торопился. «Пусть пройдёт пару лет, – думал Челищев, подсчитывая возможные барыши. – С енисейских людишек ясак соберу, разбогатею, а потом дорогу на Енисей преподнесу. За сию доблесть и царская милость буде».

Но как это обычно случается, загад не бывает богат… Неожиданно пришла грамота от тобольского воеводы. Его решение направить отряд в неизведанные земли, чтобы на Енисее крепость поставить и ясак собирать, – спутало все радужные планы. Да что там планы! Контроль над нынешними крайними волостями, расположенными в верховьях реки Кеть, скорее всего, перейдёт голове нового острога. Неучтённый «соболиный ручей» будет перекрыт. Закончатся его доходы! Перестанет он быть владыкой над тунгусскими и кетскими народишками.

Было над чем задуматься наместнику Кетского уезда. Конечно, он выполнил наказ правителя Сибири. Не мог не выполнить, иначе бы потерял голову свою.

«А ежель отряд сгинет? Скажем, нападут в тайге воровские остяки, – размышлял Чеботай. – Новых ратников на Енисей соберут не скоро. Годы пройдут».

Эта мысль понравилась Челищеву. Раздумья воеводы стали приобретать отчётливую форму, обрастая новыми деталями. «Нет, не в тайге им надобно пропасть, – сообразил Григорий Фёдорович и отверг прежнюю мысль. – Вона в крепости сидят полста казаков, дожидаются головной отряд… Как соединятся, попробуй перебей такую ораву… Нет! Сын боярский с малым отрядом своим должо́н сгинуть на водной стезе в Нарымский острог, под луками остяков… Ладно думаю!.. Моей вины в том не буде. Всё скроет матушка Обь».

Довольный собой кетский воевода начал претворять в жизнь свой коварный план. У него были деловые связи с остякскими князьцами, которые время от времени бунтовали. Они вполне подходили на роль кровавых убийц.

Долго искать не пришлось. На срединном участке Оби – от Сургута до Нарыма начал разбойничать князец Кинема Бардаков. Был он из старого хантыйского рода. Власть русского царя не признал. Не мог простить строительство города Сургута на месте родовой крепости его отца, князя Бардака. Вернуть отобранные земли он был не в силах, поэтому, весьма кстати для Чеботая, взялся громить проходившие по Оби русские суда.

«Кинема – тать, но именно он и надобен», – решил воевода и направил посланника к речному пирату. Интересы обоих совпали. Остяцкий князь прибыл на тайную встречу и, получив небольшой мешок с деньгами, пообещал перехватить тобольский отряд.

– Мой кылынч вжик! Русский башка йок, – рассмеялся князец и потряс саблей над головой.

Теперь Кинема стоял в ночной темноте на лесистом берегу, наблюдая за стрельцами на острове. Пытался их сосчитать. Видел, как тщательно расставили охрану, и понял – незаметно ночью подобраться не удастся. Перестреляют с берега! Надо нападать утром, спускаясь по реке сверху. Перебить их стрелами, когда русичи будут бороться с течением. Удовлетворённый своим выбором, Кинема отправился с охранниками к лошадям, чтобы подняться в верховья, к устью реки Тым, где ждали его воины.

…Спозаранку стрельцы заняли места в лодках, и флотилия отправилась дальше вверх по реке.

Немного спустя подошли к острову Колгуяк, похожему на большой черпак с изогнутой ручкой, брошенный «хозяйкой» на середину реки. Естественная преграда раздвоила русло Оби, огибавшей остров двумя разными потоками. Для тех, кто поднимался вверх по реке, предпочтительной выглядела левая протока. Она была шире и спокойнее. Напротив, правое русло, омывающее остров, сужалось посередине изогнутого «черпака». Течение там становилось быстрым, образуя на стремнине клочья пены.

Никишка Рваное Ухо выбрал спокойную протоку, собираясь обогнуть остров с левой стороны. Флотилия стала заходить в речной канал.

Неожиданно кормщик замер, его лицо стало красным. Он взволнованно закрутил головой по сторонам, словно что-то искал, затем грязно выругался и, показывая огромной пятерней наверх реки, заорал:

– Та-а-а-бань!

Все гребцы по команде подняли вёсла и принялись грести в обратную сторону.

Сверху, из-за поворота реки в левую протоку зашла одна, затем вторая, третья лодки… Они выплывали из клочьев утреннего тумана, выстраиваясь в ряд, – и так полтора десятка илимок, на которых сидели остяки, вооруженные кто мечами, кто копьями. Следом показался дощаник, в котором сидели лучники. Спрятавшись за деревянными щитами, они готовились осыпать стрелами тобольскую флотилию.

Князец Кинема спрятал в засаде две сотни воинов, и теперь эта орда, перегородившая путь наверх, медленно спускалась по течению, надвигаясь чёрной тучей на малочисленный отряд стрельцов.

Поняв расчёт нападавших, Никишка Рваное ухо подбежал к сыну боярскому Радомиру и взволнованно, радостно сказал:

– Ну, что, боярин, трясёсси? Туточки они нас порешить задумали. Ярый, Чекан, подь сюды!

Подельники подбежали к Селезнёву, почему-то дико хохоча и подталкивая друг друга.

– Есть мысль, можно судьбину исправить, – быстро пояснял Никишка и показал рукой на соседнее быстрое русло, омывающее остров с правой стороны. – Дощаник с пятью стрельцами оставь здесь. Пусть затворят вход в клеть, далее из пищалей стреляют. Мы на стругах обойдём остров. Станем над ворогами и опосля разобьём.

– Любо, – подхватил Чекан. – Будет дело! Повеселимся.

– А как же стрельцы на дощанике? – спросил Радомир.

– На всё волюшка божья, – развёл руками Никишка, – может и сгинут. Других сохранишь, выполнишь волю боярскую. Решай быстрея!

– Веди в правую! – обречённо согласился Радомир. С перекошенным лицом он кинулся отдавать приказ стрельцам на дощанике, понимая, что оставляет их на погибель.

Никишка Рваное Ухо показал всем следовать за ним и стал огибать Колгуяк с другой стороны. Прикрываясь от вражеских стрел естественной защитой, струг за стругом, цепочкой шли за головной лодкой, обходившей встречные буруны.

– Налягай, мать вашу! – кричал кормщик гребцам.

Сцепив зубы, с красными лицами, по которым текли ручьи, стрельцы дружно работали вёслами, сажень за саженью преодолевая быстрое течение.

– Братцы, наддай! Вином зальёмся, опосля, – перекрикивал шум воды Никишка. В мокрой, разорванной рубахе он стал похож на водяного.

Тяжело дыша, измотанные гонкой и борьбой со стихией, стрельцы обогнули речной «черпак». Ещё не видимые врагу, гребцы перестали грести, набираясь сил для атаки. Понимая, что впереди предстоит кровавая сеча, Радомир дал всем перевести дух.

– Ну, будя, – сказал Мишка Ярый, повернувшись к сыну боярскому. – Надобно спасать товарищев своих.

Перекрестившись, Радомир отдал команду на боевое построение. Струги служилых людей вышли из-за острова и теперь оказались за спинами нападавших. Их взгляду открылась трагическая картина. Часть остяков окружила тобольский дощаник и, уже захватив судно, перебралась на него. Оставшиеся на нём стрельцы не подавали признаков жизни.

– В ширину вставай! – орал на всю реку Чекан и, грозно размахивая топором, показывал кормщикам на других судах их место в строю.

Развернулась боевая флотилия. Обретя второе дыхание, злые гребцы разгоняли струги, направляя их сверху на остяцкие суда.

Настал решающий момент. Сближаясь с пиратами, стрельцы сделали залп из пищалей, нанося урон и нагоняя страх. Словно сорвавшаяся лавина, флотилия, гонимая частыми взмахами вёсел и течением, вставшим теперь на их сторону, понеслась вниз – на остяков. Ещё залп. Наконец, гребцы бросили ненужные вёсла, ощетинились саблями и бердышами.

– Сары́нь на ки́чку! – закричал Никишка Рваное Ухо, подавая команду стрельцам бежать на носы своих стругов.

Словно два разъяренных медведя, Мишка Ярый и Ванька Чекан в диком, зверином кураже перепрыгнули на дощаник остяков и стали крушить топорами головы лучникам. За ними ринулись стрельцы, беря на абордаж разрозненные илимки.

Ужас охватил пиратов. Часть лодок устремилась вниз по течению. Пытаясь покинуть сражение, они сталкивались друг с другом, ударяясь бортами и переворачиваясь.

Не ожидал Кинема такого поворота событий. Остяцкий князь и его немногочисленная охрана свернули в широкую протоку, уходящую в глубь тайги.

Поднявшееся над рекой солнце высветило еще не остывших от боя ратников на стругах, плывущие по воде тела пиратов, два дощаника – один, разорённый, с убитыми стрельцами, лежавшими на палубе, и другой, весь залитый кровью лучников. Тут же рядом качались на волне сбившиеся в группу лодки-илимки с остяками, сдавшимися в плен.

Чекан да Ярый уже где-то раздобыли вина. То ли от качки, то ли от спиртного оба пошатывались. Подельщики переговаривались друг с другом и вытирали руки о свои рубахи, оставляя на них красные пятна.

– Исполать тебе, сын боярский, что в поход нас взял, – сказал Чекан, поклонившись Радомиру. Новгородский ушкуйник посмотрел хмельными глазами на дворянина и, наклонившись к его уху, произнёс: – Житие прежнее вспомнил.

Мишка Ярый через толмача расспросил пленных остяков. Затем подошёл к молодому дворянину и стрелецкому сотнику.

– Норга выведал, напали они не случайно, готовились к встрече, – сказал Ярый, заглядывая в глаза предводителям отряда. – Двое пленных доносят, князец Кинема ждал наш отряд и знал сколь в нём ратников.

Нападение приобретало совсем иной оборот. Эту новость нельзя было оставить без внимания.

– До Нарыма мало идти осталось, – сказал Селезнёв и, повернувшись к Данилову, отдал приказ: – Ценных пленных под охраной семи стрельцов направишь в Сургут. Назначь старшего. Пойдут быстро, на остяцком дощанике. Пусть сургутский воевода доставит их в Тобольск для дознания. Я отпишу память князю Куракину. Опосля пусть стрельцы возвращаются в Нарым и далее на Кеть.

– Людишек мало останется. Пятерых потеряли, – было возразил сотник.

– Гриша, дойдём… До Нарыма оставшихся пленных посадим на вёсла, – пояснил Радомир. Он посмотрел на лодки пиратов и твёрдым голосом добавил: – Осмотри илимки. Добрые возьмём с собой. Остальные сжечь!

Стрелецкий сотник далее перечить не стал. Данилов кивнул головой и пошёл отдавать распоряжения.

…В Нарымской крепости задерживаться не стали. Надо было торопиться. Через два месяца Кеть замёрзнет. Предстоял подъём в верховья сибирской реки, которая протянулась по тайге на полторы тысячи вёрст.

Летний месяц зарев вступил в свои права, и половодье, как правило затяжное в этих местах, уже прекратилось. Устье изобиловало протоками, которые замысловатыми кружевами выходили из главного русла и, вдоволь накрутившись, возвращались обратно.

Суда тобольской флотилии уже 10 недель находились в пути.

– Вона река Елтыр, – сказал Норга Чингин. Он показал рукой на речушку, вливающуюся в Кеть, и несколько раз уважительно поклонился на левую сторону. – Здесь был последний коч хозяина Нарыма. Великий князь Воня над всей Пегой Ордой правил.

Сын боярский Селезнёв, стрелецкий сотник Данилов, да и другие колонисты слышали, а кому-то довелось и воевать против этого князьца. Он долгое время был «занозой» для русских властей.

У главы племен селькупов Вони был военный союз с сибирским правителем Кучумом. Но даже после падения Сибирского ханства князец продолжал сопротивление. Чтобы сделать его сговорчивым и заставить жителей Пегой Орды вносить ясак пушниной в царскую казну, взяли в заложники его сына Урунка. Родовитый княжич содержался на аманатском дворе в Тобольске. Но эффект получился обратный. Воня призвал под знамёна 400 воинов-селькупов и грозил пойти на Сургут.

Угроза была реальной, и к организации похода против Пегой Орды царские власти отнеслись очень серьёзно. По многим сибирским городам и волостям собрали 550 служилых людей. Их дополнительно вооружили орудиями – полковыми пищалями. Из Тобольска рекрутировали 100 сибирских татар. Рать получилась внушительная. Она не уступала силам, которые боролись против сибирского хана Кучума.

Успех операции русских войск был предопределён. Воня потерпел поражение. После того как в 1598 году на исконных землях селькупов был поставлен Нарымский острог, сопротивление было подавлено. Орда прекратила своё существование, большинство её жителей подчинились московскому царю. Часть селькупских племён отправилась в северные земли на реку Таз. Поскольку они стали граничить с народами Крайнего Севера, то впоследствии им дали прозвище «остяки-самоеды».

Князец Воня не желал бежать на север или кланяться русскому царю. Будучи воином, он с остатками войска скрывался в елтырском коче. Так у селькупов называлось укреплённое селение. Оно было обнесено частоколом, за которым насыпался вал, уходящий в глубокий ров. По сути, это была небольшая крепость. Подступы к ней охранялись засеками, на которых ставились луки-самострелы и давящие ловушки.

– И где ж таперя этот Воня? – с насмешкой спросил Гришка Данилов.

– Плывёт на семивёсельной лодке «ронтык» к Старухе Жизни, – философски рассказывал толмач. – Она его отправит к доброму духу Нуму – господину Неба. Или отдаст духу зла Кызы – властителю Загробного мира.

Все переглянулись. Каждый задумался о том, когда Старуха Жизнь уготовит «лодку» для него. Затянувшееся молчание прервал Норга:

– Ещё две петли – и выйдем к острогу.

…Воевода Кетского острога Челищев слушал рассказ сына боярского Селезнёва и смотрел на него так, словно увидел привидение. Он невпопад поддакивал, а когда услышал про пленных, отправленных в Сургут, то и вовсе лишился дара речи.

Глотнув воды, он немного пришёл в себя и сказал:

– Горазд ты, сын боярский! Про бранную удаль твою сейчас отпишу воеводе тобольскому, князю Ивану Семеновичу Куракину. Буде тебе велелепие и запись в Разрядный приказ о службе твоей.

Радомир поклонился в ответ. Пришедший в себя Чеботай потёр подборок рукой и задумчиво добавил:

– Остяки ведают, кто злочинство сие учинил?

– Короток был сказ, – ответил дворянин.

– Может, кто из сургутских донёс ворогу? – продолжал воевода. – Как думаешь, отписать мне об этом в Тобольск?

– Мне сие неведомо. Надобно сыск учинить, – сказал Селезнёв, разводя руками.

Челищев сделал круг по Приказной избе, затем остановился у большого сундука и достал две соболиные шкурки.

– То из воеводских поминок, – пояснил Чеботай. – Прими за изрядную доблесть.

Радомир ещё раз с уважением поклонился.

– Не гневайся, господин воевода, – ответил молодой дворянин, приложив шапку к левой стороне груди. – Не по чину мне. Моя награда на Енисее стоит. А дай ты мне пятерых стрельцов. Мои из Сургута вернутся, в твоём гарнизоне останутся.

Воевода недовольно пожал плечами, но возражать не стал.

Соблюдая договорённость, кетский князец Ляркум Гаков прислал в острог проводника, которого звали Тега. Соплеменник аманата Егырманко выказывал всяческое уважение княжичу, был постоянно рядом с ним, выполняя роль слуги.

В экспедиционный отряд влились служилые люди Берёзова, Сургута, Нарыма и пятеро стрельцов из кетского острога. Теперь он выглядел грозной силой. Захваченные в бою илимки оказались как нельзя кстати. Растянувшаяся на реке флотилия отправилась в многовёрстный путь через реки да болота, урочища и грязи великие.