Жизнь в Енисейске оказалась медленной и тягучей. Каждый новый день был копией предыдущего. Одни и те же события сменяли друг друга по кругу, словно запиленная пластинка. И не было возможности вырваться из нудной, утомляющей колеи.

Для ребят день начинался с обеда, когда просыпалась бригада. Затем тянулся сквозь изнуряющую жару, уходил вместе с закатом и под конец смены накрывал каждого работника комариным звоном. Как ни старались московские студенты, но сплавщицкий опыт приходил не в одночасье. Он складывался по крупицам, набирался с помощью подсказок зэков, которые год за годом привычно перекидывали нескончаемую кубатуру. Чтобы выработать норму и хоть как-то закрыть наряд, молодым шабашникам приходилось работать до пяти утра. Потом они валились на койки, и барак замирал до обеда.

Только через месяц после приезда Ильдар смог втянуться в этот изнуряющий ритм. Он уже почти не вспоминал про Наташу. Москвич как-то обмяк в сибирской тишине. А хлебосольная Прасковья то приносила огурцы с огорода, то вдруг радовала столичных жителей вкуснейшей солониной, приговаривая: «Да вы кушайте. Как же вас в Москве-то кормят?»

Она стала по-особому смотреть на Ильдара. Внимательно приглядывалась, прислушивалась к его разговорам с ребятами. Смотрела и думала, пытаясь понять: «Эх, парень! Чем же ты завлёк мою Катеньку?»

Наконец, в один из больших перерывов, случавшихся в работе бригады, оставшись наедине с молодым человеком, Прасковья пригласила его домой:

– Пойдём. Я пельмени «по-таёжному» слепила. Пообедаешь домашнего. – И, помолчав, женщина добавила: – Ильдар, ты её не обижай…

Запахи мяса, запечённого на углях, различных приправ и солений разлетелись по дому. Дорогого гостя поджидали. Катя улыбнулась маме, затем ласково посмотрела на Ильдара.

– Ой, я же маслят не достала, – всполошилась молодая хозяйка и выбежала в сени.

На столе уже стояли соленья домашнего приготовления: огурцы с помидорами, квашеная капуста с клюквой, рыжики. Рядом разместилось блюдо с пирогом, предусмотрительно нарезанным кусками. В толстом слое начинки угадывались грибы. В центре поставили большой кувшин с морсом.

– Да ты садись-ка. Давай, покушай. А то впереди день долгий, – сказала Прасковья и аккуратно похлопала Ильдара по плечу, направляя его к столу.

Катя поставила перед гостем расписную глубокую тарелку с крупными и ароматными пельменями. Тут же рядом дымилась румяная запеченная картошка с брусникой. Изрядно соскучившийся по домашней еде, Ильдар принялся поглощать пельмени, захватывая ложкой один за другим.

– Молодец! Люблю тех, кто хорошо кушат, – одобрительно сказала Прасковья.

– Вкус необычный. Разобрать не могу.

– Тут, милок, дело в приправе. Это Катя закатывала в мясо. Кажный знат свой секрет. Мы кладём папоротник и черемшу. Оттого и таёжные пельмени.

Катя сидела рядом и радостно молчала, подперев кулачками рук свои щёки. А её мать всё говорила и говорила, иногда прерывая монолог вопросами о Москве, о маме Ильдара, о его учёбе.

Молодой человек слушал женщину, смотрел на девушку и думал: «Как же хорошо. Не надо притворяться, что-то придумывать и угождать другим».

…Взаимоотношения молодых людей перешли ту незаметную глазу черту, за которой с каждым днём возрастала потребность видеться чаще. Когда представлялась возможность, на обеденные перерывы в бригаду приходила Катя, которая помогала маме. Ей всё было внове. Свалившиеся аж из самой Москвы ребята перевернули жизнь городка. И Катя расцвела душой, ожидая встреч с Ильдаром. Прикипела к москвичу, вдруг осознав, что бывает другая жизнь, в которой были незнакомые до сей поры песни под бренчащую вечерами гитару, рассказы про столицу и руки, ласкающие её тело.

Наступивший выходной день был для неё особым. Ильдар высказал желание сходить в музей. Катя с радостью согласилась. С утра она пересмотрела свои наряды. Теперь девушка стояла перед зеркалом и раздумывала. Будет ли смотреться на шее тонкая золотая мамина цепочка вместе со старинным серебряным браслетом – одной из семейных реликвий.

…Енисейский краеведческий музей был торжественно открыт 1 октября 1883 года. Большую часть экспонатов пожертвовал один из его учредителей – краевед, ботаник и коммерсант Александр Кытманов. Это была этнографическая коллекция, составленная из предметов, собранных в Енисейском и Туруханском округах. Её разместили в одном из помещений Гостиного двора на берегу Енисея.

С ростом города увеличивалось число экспозиций, добавилась библиотека, и по решению властей в 1906 году музей переехал под одну крышу с городской управой. Трехэтажное здание находилось в центральной части города на Большой улице. Позднее, при советской власти, улицу переименовали, но музей трогать не стали. Идеологическую направленность учреждения культуры должна была подчёркивать фигура Владимира Ильича, установленная на постаменте перед фасадом дома.

Подходя к музею, Ильдар рассказал Кате о своих впечатлениях в день приезда. Дорожка проходила мимо памятника, и молодой человек поздоровался с вождём как со старым знакомым.

– Ой! Взаправду похож на купца. Как я раньше не замечала? – сказала Катя.

Они поднялись по крутой лестнице на второй этаж, и сразу же в глаза бросилось дуло пулемёта Максим, «защищавшего» вход в помещение.

– Строчит пулемётчик за синий платочек. Что был на плечах дорогих! – пропел Ильдар, поворачиваясь к Кате лицом.

– Здорово! – воскликнула девушка.

Увлечённая собой пара вошла в небольшой зал, в котором была собрана коллекция, отражающая быт и культуру коренных жителей этих мест – народа кетов. В центре этнографической коллекции оказался деревянный шкафчик со стеклянными дверцами, внутри которого умело закрепили кетский лук с наложенной на тетиву стрелой. Заострённый наконечник стрелы смотрел в центр комнаты. На нижней полке лежали колчан и налуч, украшенные орнаментом.

Московский студент остановился, рассматривая оружие, усиленное роговыми накладками на рукояти и на изогнутых концах. Ильдар ещё не отошёл от мистической истории, которую рассказала Катя, и порой, оставаясь один, думал о Радомире, его мечтах о боярской дочке и службе при московском дворе.

Молодой человек машинально поднял ладонь напротив смертоносного острия и дотронулся пальцами до стеклянной преграды. Вдруг ему почудилось, что кто-то задёрнул занавески в освещённой комнате. Он явственно увидел перед собой холм, стоящего на его вершине одинокого человека, одетого в красный плащ, и подсвеченную солнцем стрелу.

Катя, находившаяся рядом, увидела странные перемены на лице спутника. Она взяла его ладонь в свои руки.

– Ильдар, ты что? Замёрз? – взволнованно спросила Катя, стараясь согреть его похолодевшие пальцы.

От прикосновения девушки молодой человек словно очнулся. В комнату вернулся солнечный свет и видение пропало. «Фу ты, мать честная! – пришёл в себя Ильдар, – Привидится же такое…».

Он улыбнулся и отвёл спутницу в сторону от пугающего шкафа с видениями.

В углу комнаты, рядом с высоким чумом, внутри берестяной лодки лежал бубен шамана. Изготовленный из шкуры оленя, он был расписан красками с изображениями животных и человека.

– Говорят, если в него постучать и загадать желание, то непременно сбудется. Только надо, чтобы ладонь совпала с правильным тотемом, нарисованным на шкуре, – тихо произнесла девушка.

– Стучала?

– Нет, боюсь. Вдруг постучу не в том месте.

Набравшиеся впечатлений молодые люди не стали испытывать судьбу. Да и в зал вошли посетители.

Продвигаясь по музею, Ильдар остановился у штурвального колеса, подаренного полярным исследователем, вице-адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым. Мысленно поклонившись герою Русско-японской войны, московский студент отправился дальше.

Его внимание привлекла информация, отражающая летопись города, но не в части достижений, а иного рода. Оказывается, Енисейск, вошедший в XIX веке в десятку лучших уездных городов Российского государства, затем пережил трагические события, приведшие к его разорению.

Лето 1869 года накрыло город чёрным облаком опустошения и смерти. В июле случился крупный пожар, «слизавший» с улиц полтора десятка жилых дворов, несколько торговых лавок и множество разных построек. Оцененный ущерб в 50 тысяч рублей был первой платой на фатальном пути горожан.

Через месяц, 27 августа, на Барабинской улице полыхнуло вновь. Сильный ветер разогнал пожар, направив его на дома и постройки, расположенные в центре, а затем раскрутил пламя и перекинул его на округу. Весь город превратился в большой факел.

Люди пытались укрыться от огня в Енисее и реке Мельничной. Потом выяснилось, что полсотни из них утонули. В то пятничное утро сгорели две тысячи домов и страшной смертью погибли несколько сотен человек.

Словно не насытившись, пожар повторил свою «пляску» в начале октября, стерев с уцелевшей части города ещё три десятка домов.

На следующий год случилась другая напасть. Во время весеннего ледохода возникшие заторы на Енисее и реке Мельничной стали причиной сильного разрушительного наводнения. Катя показывала Ильдару старинные фото, на которых по улицам города плыли его жители, спасая свой скарб – кто на лодках, кто на плотах, кто на воротах своих усадеб.

К концу XIX века Енисейск стал городом-банкротом. Резко упала торговля, многие жители подались в другие места.

Наконец, экспозиция музея обратилась к современности. Среди множества фотографий, представленных на стенде, молодой человек увидел нечто знакомое, ставшее для него повседневностью. На снимке несколько мужчин, вооружившись длинными пиками, выталкивали из плота брёвна, направляя их в протоку.

– Ну, чё, – подражая сибирскому говору, сказал Ильдар и показал на фото. – Это мы маненько понимаем…

…Ещё в начале XX века умы коммерсантов и царских чиновников начала будоражить идея заработать на сплаве строевого леса в устье Енисея и его отправке северным морским путём на рынки Европы.

Купцы быстро прикинули, что расходы по доставке в Англию, так называемого стандарта пиловочной ели – это чуть более 4,5 куб. м., составят 65 рублей. На лондонской бирже этот же объём пиловочного леса уже оценивался в 75 рублей. «А ежели вместо ели привести кедр, сосну или, скажем, лиственницу, – размышляли предприимчивые дельцы. – Это какой-же будет барыш?»

На бумаге было складно. А на деле вывоз леса пароходами не выглядел увеселительной морской прогулкой к портам Западной Европы. Карское море считалось труднопроходимым.

Но и прожектёрством эта идея тоже не выглядела. Её сторонники демонстрировали грузовые манифесты, из которых следовало, что всю вторую половину XIX и начало XX веков в устья Оби и Енисея приходили иностранные суда, гружённые мануфактурой. Обратно они забирали в Европу тюки с пушниной, конским волосом, мамонтовую кость, зерно и сливочное масло.

Думая о возможных капиталах, руки чесались у многих, но попытки создания крупных лесных концессий терпели крах. Как-то не срослось. И не только по вине сложного морского фарватера.

В Восточной Сибири строевой лес заходил гораздо севернее, чем в Европейской России и даже – чем в Тобольской губернии. Хотя в этих местах всё же были свои «плюсы» для коммерции.

Скажем, Туруханский край, расположенный на севере Енисейской губернии, был прошит на тысячи верст отличными сплавными реками. Да вот только валить и сплавлять нетронутые массивы леса было некому. Ни мужиков в достатке, ни гужевых лошадок под руками.

Пришлось купцам забыть про северные делянки и обратить взоры на южную часть губернии, где вдоль красавицы Ангары и впадающей в неё речки Тасеевой пролегали места, освоенные под землепашни. Какая-никакая рабочая сила там имелась.

В результате летом 1914 года по Северному морскому пути всё-таки отправился норвежский пароход, загруженный енисейским лесом. Хотя это был единственный рейс, но сама идея экспорта лесоматериалов по северному маршруту захватила аж самого Александра Васильевича Колчака, который был не только флотоводцем и политическим деятелем, но и учёным-океанографом и полярным исследователем. Весной 1919 года Верховный правитель России создал комитет Северного морского пути, названный сокращенно «Комсеверпуть».

Примечательно, что впоследствии колчаковский комитет не был ликвидирован советской властью и даже не был переименован. Его члены сохранили свои должности, продолжая выполнять поставленную задачу – экспорт древесины.

Стало понятно, что большая часть леса должна вывозиться из Приангарья. Оставался проблемным вопрос с имеющейся в наличии рабочей силой. Новая власть решила его кардинально и, в отличие от царского правительства, не стала никого агитировать переезжать в Сибирь.

В 30-е годы на Ангару под конвоем стали прибывать спецпереселенцы – раскулаченные семьи. Их распределяли по посёлкам, которых не было не только на карте, но и в наличии. Приходилось расчищать лесные участки и строить землянки, бараки. Недостатка в дешёвой рабочей силе не было, люди работали за еду. Чтобы кормить младших братьев и сестер, вместе с отцами валили деревья и трудились на воде их сыновья-подростки.

В результате с минимальными затратами начали сплавлять по течению круглый лес, добытый на берегах Ангары, Енисея, Бирюсы, Чуны, Усолки, Тасеевой.

Москва требовала увеличить объёмы лесозаготовок. Кроме того, на Ангаре и Енисее стали развивать лесозаготовительные предприятия, на которые требовалось доставлять не только древесину, но и различные грузы. Бывший колчаковский комитет такие задачи не потянул. И по решению властей в 1934 году «Комсеверпуть» был ликвидирован. Вместо него появился трест «Севполярлес», который, в конечном итоге, создал пять крупных сплавных контор. Они были расположены в ключевых местах Красноярского края, в том числе в городе Енисейске. Это обеспечило достижение желаемого результата.

С середины 60-х годов ускоренными темпами начали строиться новые лесоперерабатывающие предприятия на Енисее и Ангаре. В 70-х годах действующий на территории Енисейска крупный лесозавод преобразовали в Нижне-Енисейскую сплавную контору, в которую подрядились шабашить московские студенты.

…После долгих мытарств на «полка́х», скитаний на разных участках бревнотаски Ильдар прочно закрепился в той части бригады, которая работала на воде. И здесь тоже была своя специфика.

Как правило, плоты, буксируемые мощными катерами и теплоходами, приплывали в Енисейск в «конвертах». Так называли связку или «пучок» из двадцати или тридцати брёвен. Этот способ сплава леса назывался плотовым.

Зимой на береговых складах в леспромхозах, примыкающих к Ангаре и Енисею, вся древесина без сортировки складывалась на берегу в штабеля. А с наступлением весны она лебедками скатывалась в воду, в предварительно установленные запани.

Работавшие в верховье Енисея или Приангарье зэки перевязывали стволы проволокой. Увязать в пучки всю заготовленную кубатуру зэки не успевали, поэтому с наступлением навигации объявлялся аврал. Всё работоспособное население, включая пацанов из ближайших поселков, привлекалось на рейдовые лесосплавные работы – составляли и перевязывали проволокой «конверты», из которых на акваториях уже собирались плоты.

Таких связок в одном плоту были сотни. К примеру, деревянная «змея» на 7 тысяч кубических метров леса могла нести в своём «чреве» 15 тысяч брёвен или около 800 «конвертов». А если план лесозаготовок был под угрозой, то могли сплотовать и 1200 «пучков», увеличивая численность кругляка до 25 тысяч единиц и более.

Дальше все эти разные, теперь уже голые стволы, простившиеся с ветками и сучьями, верхушками и корнями, буксировали по реке. Но умершие деревья пытались сопротивляться своей будущности – превратиться в тарный кряж, шпальник или напиленный тёс, разрываясь под пилой и разбрасывая во все стороны горы обречённых на гниение опилок.

Отяжелевшие от воды стволы тянули на дно реки своих собратьев, ещё державшихся на плаву. Они цеплялись друг за друга, разрывали «конверты», перекручивая деревянную «ленту», и тихо тонули. А плот, принуждаемый тросами и мощными двигателями буксиров, плыл дальше. Тонущие брёвна накрывала енисейская волна, удаляющийся «состав» уменьшался в размерах и, наконец, полностью исчезал за поворотом реки.

Неизмеримо большее число «утопленников» появлялось при молевом сплаве. При таком способе транспортировки древесина направлялась по реке отдельными брёвнами. Никто «пучки» не вязал, кругляк плыл как попало – россыпью.

Обычно молевой сплав проводился на реках или даже неглубоких речушках, бравших своё начало в глухих местах, петляющих по тайге и, в конечном итоге, выходивших к большой воде. По сути, они являлись многочисленными притоками Ангары и Енисея.

Сухопутьем, где на автомашинах, где трелёвочными тракторами, а иногда по узкоколейке, срубленный лес доставляли с лесосек к сплавным складам, организованным на берегах этих речек. Там деревья очищали от веток и пилили на брёвна определённой длины. Подготовленный к сплаву кругляк укладывали штабелями на берегу реки. После пика весеннего паводка эти штабеля попросту сбрасывали в воду. Для вылавливания брёвен в устьях речушек, уже на большой воде, строились запани.

На первый взгляд такой сплав казался лёгким и привлекательным. Рабочая сила использовалась в ограниченных количествах, без объявления авральных сборов. Именно, благодаря своей кажущейся лёгкости, половина транспортируемой водным путем древесины доставлялась молевым сплавом.

Но, как выяснилось, у этой привлекательности была оборотная сторона «медали». Свободно плывущие по реке брёвна быстро намокали. Первыми набирались воды и отправлялись на дно берёзы, осины, лиственницы. За ними ныряли хвойные «тяжеловесы». Каждая вторая столетняя сосна, срубленная в тайге, уплывала в никуда.

Отправленные в свободное плавание, стволы не вписывались в повороты реки, и лес оседал на её берегах. На отмелях выстраивались баррикады из брёвен.

В засушливое лето притоки Енисея пересыхали, и глазам открывалась картина погибшего в глубине реки леса. Он, словно паркет, выстилал примыкающие русла и сгнивал, порождая тучи мошки́.

…Ильдар караулил с бланками нарядов у правления конторы, но ни директор, ни его секретарь не объявлялись. Бесцельно слоняясь, он подошёл к пожелтевшему агитационному плакату. Рабочий с трафаретным угловатым лицом смотрел на Ильдара и показывал рукой на лозунг, призывающий увеличить доставку лесных грузов до 7,5 миллиона кубометров за навигацию. «Даёшь 1300 плотов!» – призывал стахановец.

Но Ильдар ничего и никому «давать» не собирался. Его уже просветили, что за сезон по Ангаре и Енисею сплавляется от 800 до 1200 плотов.

«Благодарим покорно! – подумал молодой человек, мысленно комментируя призыв. – Я и на ваших восьми сотнях ухайдакался!»

– Загораешь? – раздался голос за спиной.

Директор с плохо скрываемым раздражением взял наряды и добавил:

– Скажи своим. Сегодня ночью плот не придёт. Сел на мель, прямо перед Стрелкой.

Так назывался городской посёлок, стоящий в устье Ангары на перекрестке двух знаменитых российских рек.

Проблема заключалась в том, что в последние годы уровень воды в Ангаре был очень низким. За то время, что москвичи влились в трудовую жизнь Енисейска, это был десятый случай посадки плота на мель.

Скрыть такую новость было невозможно. Слухи разлетались ветром по протяжённой реке. Да и как утаишь? Нередко севший на грунт плот полностью перекрывал русло и останавливал все судоходное движение по реке.

В бригаде каждый по-своему оценил эту новость. Мужики в самых витиеватых выражениях охарактеризовали капитана теплохода, промахнувшего мимо фарватера. Студенты обменялись радостными взглядами, понимая, что вкалывать всю ночь не придётся. Как бы то ни было, план на предстоящую смену пришлось перестраивать.

– Теперь вся округа бегат будет, – процедил Тимоха и сплюнул сквозь зубы.

Опытный зэк знал, что говорил. Чаще всего после аварии, случившейся на плоту, брёвна выносило в Енисей. Это была реальная опасность для плывущих по реке, особенно для судов на подводных крыльях.

Если на топляк налетала моторка, то для людей, находившихся в ней, столкновение заканчивалось трагедией. Они погибали сразу либо через несколько минут, утонув в ледяной воде.

Древесину вылавливали всем миром. День или ночь – значения не имело. В поисках участвовали специальные бригады на катерах и жители прибрежных сёл и поселков, выгребающие на своих лодчонках аж на середину реки. Они всматривались в тёмные волны и выписывали замысловатые круги на воде. Обнаруженных «беглецов» арканили и своим ходом доставляли на рейды сплавных контор.

…Ширина Енисея на участке, где работала бригада, достигала четырёх километров. Ниже по течению она увеличивалась.

Параллельно с берегом вытянулся дугой небольшой остров. Он образовывал естественную запань, в которую загоняли плот, чтобы его задержать на своенравной реке.

Проведя деревянную «змею» через эти природные ворота, плот подгоняли к протоке, над которой от берега были проложены узенькие мостки. Задача была нехитрой – бегать по мосткам и, толкая «киянкой» бревно, направлять его в сторону движущейся зубчатой цепи. Она крутилась постоянно, начиная своё движение глубоко под водой, и поднималась по склону берега на сотни метров, затаскивая на «полки́» приплывшие брёвна.

«Киянкой» местные называли длинную четырёхметровую пику, на конце которой было не только остриё, но и крюк. В зависимости от ситуации, ею либо подтаскивали бревно, либо толкали вперёд, по направлению к цепи.

Но «киянка» была не только инструментом. При правильном обращении она могла спасти жизнь сплавщику. Потому что смерть на воде была делом обычным, к которому енисейцы привыкли и не удивлялись очередной трагедии.

Особенность работы на воде заключалась в том, что пригнанные по реке стволы имели обыкновение быстро заканчиваться в непосредственной близости от мостков. А плот был длиннющий, и каждый его «конверт» надо было разобрать по брёвнышку. Освобождённые стволы, «нахлебавшиеся» в енисейской купели, норовили идти ко дну протоки, чего допустить было нельзя.

Одним словом, наступал момент, когда ребятам, вооружённым «киянками», следовало спрыгивать на брёвна. Обычно ближайшие к протоке стволы давались легко. А дальше всё было сложнее.

«Ильдар, ты запомни. Одно бревно держит весь плот, – поначалу наставлял авторитетный зэк. – Как это бревно сдвинешь, беги. Или стой, как будто тебе в жопу кол засунули. „Киянку“ ни за что не выпускай. С нею выберешься, без неё – утопнешь».

Увы, на рафинированного московского студента предостережения про енисейский «кол» не подействовали.

Подсвеченный луною плот пришёл к Енисейску весь «перекрученный» течением реки. Всё перепуталось, перемешалось. Лишь торчащие среди стволов заржавевшие проволочные «усы» обозначали некогда сложенные воедино «конверты».

На ту ночную смену пошла пятая неделя этой странной «шабашки», больше похожей не на заработки, а на отбывание срока. Но Ильдар уже втянулся и внутренне ощущал себя бывалым сплавщиком. Он легко перепрыгивал с бревна на бревно, толкая их в протоку.

Чем дальше молодой человек отдалялся от спасительных мостков, тем грознее, упрямее, неподатливей становились умершие деревья.

Вытащить очередное бревно не удалось и со второй попытки. Ствол сильно притоп, и где-то там, под водой, его конец словно клещами держали другие деревья. По-хорошему, Ильдару надо было плюнуть на него и двигаться дальше. Но уязвлённый москвич навалился что есть мочи на «киянку». Притопленный ствол остался неподвижным, а бревно, на котором он стоял, вылетело из-под ног в обратном направлении.

В телогрейке, в кирзовых сапогах Ильдар нырнул в студёную воду Енисея, выпустив из рук «киянку». Словно сотни иголок пронзили тело. Когда болевой шок отступил, молодой человек почувствовал, как прибрежное течение плавно развернуло его и тихо потащило за собой. Оказавшись под водой, в полной темноте студент закрутил головой, соображая, в какую сторону выплывать на поверхность. И надо же такому случиться! В этот злосчастный момент кто-то из ребят сдвинул то самое главное бревно, что держало в неподвижности грозную деревянную массу. Плот стал «раскрываться».

Ильдара охватил страх. От ледяного холода тело на несколько секунд оцепенело. Затем оно стало наливаться тяжестью. Удобные сапоги сделались грузными, а телогрейка повисла гирей на плечах.

Погружаясь на глубину, молодой человек успел заметить, как из-за туч вышла луна, осветившая холодным мертвенным светом речную гладь, как над головой «полынья» медленно заполнялась стволами деревьев, как что-то с берега кричали ребята…

Пробежавшаяся по телу дрожь вновь вернула сознание. «Что делать? – с бешеной скоростью метались мысли в голове Ильдара. – Куда меня тянет? Дико холодно… Но ведь так не может всё закончится… Где „киянка“? Бревно наплывает. Огромное… Нет, в двадцать один год нельзя умирать… Телогрейка… Тяжелая, зараза… Руки задубели… Вон луна качается. Тихо здесь под водой… Что они кричат? А что скажут маме?.. Ребята, Катя, я здесь!.. Жизнь или смерть… Катя…».

И, стащив с себя телогрейку, Ильдар рванул наверх – к лунной дорожке, оставившей, словно нить Ариадны, блики предстоящей судьбы.