В зелёном бархатном охабне с большим отложным воротником-козырем, опускавшемся на спину узорчатым прямоугольником, слегка прихрамывая, тяжёлой походкой, в полуденную пору седьмого числа осеннего месяца листопада в терем, возвышавшийся над хоромами прокуратора Сибири, вошёл тобольский воевода Иван Куракин.
Боярин любил сюда подниматься, чтобы выйти на гульбище и с самой высшей точки на Алафейской горе смотреть на нижний город. Вот и в этот раз, несмотря на ноющую боль, он прошёл из моленной в сени и, опираясь на перила с балясинами, делая остановки на лестничных переломах-площадках, поднялся в палату.
Боль в ноге начала преследовать воеводу еще с рассвета. Напомнила о себе старая рана, полученная летом 1608 года в бою у Медвежьего брода.
С воцарением князя Василия IV Шуйского смута на Руси не прекратилась. «Стародубский вор» и самозванец Лжедмитрий II контролировал значительную часть земель Русского царства. Его кавалерийские отряды под предводительством шляхтича Александра Лисовского весной 1608 года овладели Коломной, где захватили множество орудий.
Вдохновлённые успехом, литовские ратники намеревались соединиться с основными силами Лжедмитрия II, ставшего лагерем в Тушине и осадившего Москву, но застряли с обозами на переправе через реку. Тогда Куракин со своими полками неожиданно атаковал войско Лисовского. Один из литовских лучников пустил стрелу в боярина, и та попала ему в ногу. Но князь остался в седле, из сражения не вышел. Внезапный удар определил победу царской армии Василия Шуйского. Воины Лисовского бежали, потеряв обозы и коломенские трофеи.
С тех пор прошло девять лет, и перед непогодой застаревшая рана давала о себе знать. «Славно бились», – вспоминал добрую сечу Иван Семёнович. Мысли столичного боярина о прошлых заслугах переплетались с думками о его теперешнем положении на далёкой границе русского государства.
«Поди, дождь будет», – размышлял мужчина, растирая ногу. Ноющая боль прогнала сон, теребила тело и душу. Он поднялся в недобром настроении с мыслями о том, что наступивший день не обещал ничего хорошего.
…Воевода неторопливо прогуливался по гульбищу. «Ладно срубили», – думал Куракин и одобрительно хлопал рукой по украшенным резьбой колоннам, поддерживающим крышу деревянного балкона. Начавшийся дождь накрыл всю округу, но внутрь широкой галереи не попадал.
Внизу, под ногами князя, в излучине могучего Иртыша разместилась нижняя часть города Тобольска. В отличие от воеводского двора и Троицкой церкви, спрятавшимися за стенами крепости, возведённой на юго-западной части горы, нижний посад не имел стен и укреплений. Не стеснённый искусственными границами, он хаотично расширялся. Однако природа всё же поставила посадским людям свои препоны. На западе панорама тонула в волнах Иртыша, на востоке перед строителями вырастал Панин бугор, а если колонисты устремлялись на юг, то через полторы версты их встречало Козье болото.
Открывшийся взгляду нижний город, или Подгора, был сплошь деревянный и одноэтажный. Среди желтых и багряных деревьев, одевшихся в осенний наряд, разместились несколько сотен изб-усадеб, церквушки, мастерские, торжище. В большинстве своём в посаде обосновались служилые люди, переселенные в Сибирь из русских городов. Помимо детей боярских, стрельцов и казаков русского происхождения здесь также жили иностранцы, принятые на государеву службу. Как правило, это были выходцы из Речи Посполитой, которых именовали коротко и просто – литва. Для государевых людей вместе с домом-усадьбой выделялась земля под огородные места. Почти у всех колонистов там росла капуста и репа.
Среди разноязыкой массы переселенцев выделялись поморы. Вместе с семьями они перевезли в Тобольск свои северные традиции, в первую очередь демонстрируя умелые плотничьи навыки. Их избы, поставленные из толстых брёвен, отличались среди прочих внешним видом и прекрасно сохраняли тепло.
Кроме переселенцев, в нижнем посаде жило коренное население. Особняком выделялась татарская слобода. После того как у подножия Алафейской горы Ермак разгромил хана Кучума и занял столицу Сибирского ханства, местное население разбежалось. Но прошло несколько лет, и к завоевателям отправилось посольство местных татар, привезя в дар пушнину и съестные припасы. Подданные бывшего ханства признали власть русского царя, и сибирским татарам разрешили вернуться на прежние места. В слободе они обустраивались так же, как и их предки – в юртах.
Сквозь серую пелену дождя на окраине виднелись пашни, пожалованные служилому люду. Колонисты засевали их рожью, овсом, ячменем и пшеницей. Из ржаной муки делали хлеб для ежедневного потребления. Иногда в решетную ржаную муку добавляли ячмень.
Из пшеницы выпекали преимущественно тертые калачи, пряники и баранки, которые продавались на городском торжище. Специальные ремесленники-хлебопеки делали калачи из самой доброй пшеницы – крупичной муки. Их поставляли на воеводский двор.
Неподалеку, в пойменных лугах излучины реки, устроили подгородные выпасы – пастбища для скота. Они были общими для горожан, державших в хозяйстве не только крупный рогатый скот, но и овец, коз, свиней, а также разнообразную домашнюю птицу.
…От юрт на гульбище ветром заносило дымок, говорящий о том, что в татарской слободе начали готовить обед. К горьковатому дыму примешивался густой запах специй. «Палык шурба варят, – безошибочно определил воевода, успевший за годы своего правления познакомиться с кухней сибирских татар. – Может стать, из осетра затеяли уху».
В Тобольске было такое изобилие рыбы, что осётр, стерлядь и нельма стоили дешевле хлеба. В земельные наделы многих служилых и посадских людей включались также «рыбные тони» – места, где рыба ловилась в избытке. Улов свозили на рыбное торжище, находившееся рядом с пристанью. К утру, на базар и рыбные полки в Верхнем городе, привозили десятки бочек с только что пойманной и ещё живой рыбой.
Собравшийся уходить воевода вдруг замер, вглядываясь в излучину могучего Иртыша, огибающую низменность с разросшимся на ней посадом. Из-за широкого поворота реки показалась внушительная флотилия.
Купцы из Великого Устюга, Казани и Москвы частенько захаживали в Тобольск. То, что торговцы, передвигающиеся по рекам, объединялись в караваны до нескольких десятков судов, не вызывало удивления. Они постоянно подвергались нападению «воровской самояди», или остяков. Так в Московском царстве называли малочисленные народы и племена, некогда входившие в состав покоренного Сибирского ханства. Поэтому купцу полагалось быть опытным не только в торге, но и ратном деле – умело владеть и веслом, и мечом.
Внимание Куракина привлекли не торговые коломенки и каюки, а два судна, находившиеся в голове каравана. Впереди флотилии двигался большой коч. Следом за ним, в кильватерном строю – не менее внушительный казенный дощаник. «Пожалуй, не менее девяти печатных саженей будет, – подумал князь, оценивая длину плавучей „крепости“. – Из Тюмени идут, не иначе. Когой-то к нам несёт?»
Он вспомнил начало дня, свои нехорошие предчувствия и стал ждать, когда причалят оба внушительных корабля.
…Дождь прекратился, и воевода смог разглядеть пассажиров. Их одеяние, оружие, обращение между собой, приказы посадским, встречавшим суда на пристани, и даже походка – всё в них угадывало дворян, носивших чин – детей боярских. По помосту, перекинутому с кораблей на берег, они выводили своих лошадей.
Один из всадников был одет в дорогой красный терлик с козырем, расшитым золотыми нитями. Рукава и подол дорогого кафтана были обшиты жемчугом. На голове молодого дворянина красовалась шапка-мурмолка с меховой опушкой. Из-под терлика были видны золочёные сапоги. Он торопил своих спутников, крутился волчком по сторонам, и Куракин разглядел главную деталь в одеянии всадника. У особого рода кафтана на груди и на спине были вышиты золотом изображения двуглавого орла.
«Государев гонец пожаловал, – подумал воевода. – Никак грамоту привёз». Он кликнул подьячего и наказал дьякам и остальным собраться в Приказной избе. А сам остался наблюдать за отрядом, прибывшим из Москвы.
Вооружённая свита выстраивалась вокруг гонца. За плечами всадников остались тысячи вёрст трудного пути по самому быстрому сухопутному маршруту от столицы московской до столицы Сибири.
Те, кого не гнал в дорогу царский наказ – путешественники или люди торговые, – предпочитали отправляться в Сибирь по зиме, когда трескучий мороз сковывал всё вокруг, покрывая реки, болота, озерца толстой коркой льда. Ежели нужда гнала в дорогу в другие месяцы – плыли водными маршрутами. Это было очень долго, но не так тяжело.
С недавних пор царские указы, денежные мешки и почту стали доставлять по случайно разведанному, новому сухопутному маршруту – Бабиновской дороге, которая пролегла через Урал в Сибирь – от Соли Камской до бывшего вогульского поселения Нером-Кар, расположенного в верховье реки Тура.
«Как Ортюшка воровским манером о тайной тропе прознал, зачастили царские указы», – размышлял Куракин, наблюдая за приготовлениями служилых.
…А история с новой дорогой получилась не хитрая. Посадский человек Ортемий Бабинов из Соли Камской, отправившись за дровами, заметил в уральской тайге отряд местного народа манси, некогда входившего в Вогульское княжество. Для простоты все малочисленные племена, входившее в это княжество, русские называли вогулами.
Совершив религиозный обряд, вогуличи направились за Большой Камень. Но пошли не на Север через Чердынь, как привыкли русские купцы да служилые люди, а отправились прямиком на восток, через таёжные дебри. Бросил свою лошадёнку Ортемий и, прячась за деревьями да кустами, пошёл следом. А чтобы приметить секретный путь, ломал ветки больших деревьев.
Долго шёл посадский, исхудал. Вначале пути пришлось переправляться через речки Усолку, Яйву, Косьву. Нарубал кустарник, связывал пучками и на хиленьком плоту выгребал вниз по реке, пока не приставал к другому берегу. Дальше шёл по следам через урочища да болота. И под конец слежки своей вышел к верховьям полноводной реки Тура, за которой стояло вогульское поселение Нером-Кар.
Смекнул посадский крестьянин: вот она удача. Воротившись назад, отправился в Москву с челобитной к царю Фёдору Иоановичу. Главный царёв советник и родственник Борис Годунов сразу понял выгоды от строительства новой дороги.
Путешествие по действующему Чердынскому тракту растягивалось на две речные навигации. Двигавшиеся на восток караваны судов поначалу отправлялись на север из Соли Камской по руслам рек до города Чердыни, расположенного в глубине таежных лесов в Северном Предуралье. Там купцы и служилые люди останавливались на зимовку.
С приходом весны они покидали Чердынь, перетаскивая торговые суда волоком через Большой Камень до речки Лозьвы. Плыли по ней долго, минуя многочисленные повороты, попадая в небольшие озерца. Петляющая Лозьва выносила суда в извилистое не широкое русло реки Тавда.
Ранее эта плавно текущая водная дорога проходила через Вогульское княжество, и народы манси назвали её «Тавда», что означало «большая вода». Родовое княжество кануло в лету под нашествием отрядов Ермака, а название реки осталось. И теперь по «большой воде» шли русские суда, которые сплавлялись до Тобола, где ширина русла раздвигалась до трёхсот саженей. Принявшая караван многоводная река доставляла его к Тюмени.
Чердынская дорога тянулась аж на две тысячи вёрст. Разведанная Бабиновым тайная тропа была явно короче. Главный советник и опытный царедворец Борис Годунов преподнёс царю Фёдору Иоановичу эту находку как подарок свыше, укрепляющий Божией милостью его власть и царствие.
Посему, по царскому указу Ортюшке Бабинову надлежало построить новую дорогу. Под его начало поступили два целовальника да сорок крестьян. В награду бывший посадский получил царскую грамоту на управление этой дорогой, освобождение от податей.
Два года, теперь уже исполнитель воли царской, Бабинов со товарищи расчищал да расширял тропы, прокладывал мосты через реки и ручьи, встречавшиеся на пути, строил заставы.
Новый царский путь шёл из Соли Камской уже не кружным путём по северным рекам, а напрямую на восток. Его протяжённость составила 260 вёрст.
На месте вогульского поселения, на высоком и скалистом берегу реки Тура заложили город, названый Верхотурье. Для защиты дороги в разных её местах расставили караулы.
Бабиновский тракт был короче, но и труднее для путников. Весной, когда тающий от солнца снег образовывал болота и грязные, непроходимые топи, для проезда царских посыльных с большим трудом настилали деревянные гати. В осеннюю распутицу большая часть дороги заливалась водой.
Дальше, от Верхотурья до Тюмени, царский отряд преодолевал почти 700 вёрст. И уже от тюменского града до столицы Сибири плыли по реке Тобол, впадающей в могучий Иртыш.
…После долгих приготовлений охрана выстроилась вокруг царского посланника. Конечно, он мог не ждать свою свиту и проскочить через посад в одиночку. Но приехать одному на воеводин двор – царскому посланнику было невместно. Да и не хотел он рисковать. За сохранность грамоты гонец отвечал жизнью, и свита ни на минуту не оставляла его.
Словно распрямляемая пружина, долго находившаяся в сжатом состоянии, вороной отряд с красным всадником на гнедом резвом аргамаке во главе понёсся от пристани через неширокие кривые улочки посада – мимо рыбного торжища, юрт и домишек, церквушек, мастерских и кузен. Посадские, оказавшиеся на пути чёрной лавины, шарахались по сторонам, жались к деревянным стенам. Отходи, не стой! Снесёт, затопчет вооружённая стража!
Вырастающий перед глазами всадников верхний город представлял собой крепость, построенную на Троицком мысу Алафейской горы. С нижнего города в острог вела единственная дорога, называемая Базарным взвозом.
Так уж распорядилась природа, что подняться на гору можно было только по сухому логу, рассекающему надвое Троицкий мыс. Вытянувшийся на 200 саженей, крутой овраг сжимали высокие мрачные стены. Почва под ногами была глинистой и в дождливую погоду подъём по нему был очень трудным.
Проскочивший первую половину длинного яра, царский отряд затормозился в природной расщелине. Стройные ряды детей боярских смешались. На крутом и скользком подъёме передние лошади встали, а некоторые животные заскользили вниз, наталкиваясь на догоняющих всадников.
Высокий мускулистый аргамак под седлом царского гонца поначалу занервничал, озираясь дикими азиатскими большими глазами в поисках твёрдой дороги. Широко поставленные уши задрожали. Его мускулистый корпус и длинная шея напряглись. Высокий в холке с длинными и тонкими ногами, он стал похож на разгорячённую борзую или даже гепарда.
После недолгой заминки природным чутьём животное обнаружило подсохшую «ниточку» пути. Благодаря особой форме копыт, отличающихся твердостью и устойчивостью на горных кручах, аргамак помчался на вершину взвоза. Следом за ним, по найденной тропке, устремились несколько лошадей, и взмыленные животные вынесли гонца с охраной на воеводин двор.
…Сбылись дурные предчувствия князя Куракина. Царская грамота ничего хорошего воеводе не сулила, но наказов давалось в избытке.
«От Царя и Великого Князя Михаила Федоровича всея Руси, в Сибирь, в город Тобольск боярину нашему и воеводе, князю Ивану Семеновичу Куракину да дьяку Ивану Булыгину. По нашему указу велено пересмотреть в казне нашей соболиную всякую мягкую рухлядь.
В интересах Наших соболиная мягкая рухлядь, которая (кроме Сибири нигде на свете достать не можно) потребна во Двор Наш, ибо Нам подобает жениться и на другие нужные расходы для подарков посольствам и государям иностранным.
Нашим указом вам наикрепчайше повелеваем, дабы вы из собранной мягкой рухляди: мехи собольи и лисьи черные и лейские и другие хорошие, особливо же соболи лучшие в парах и сороках прислали всеконечно немедля в Москву к Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси…
А сбирая ясачную и поминочную мягкую рухлядь и что будет принесут сверх Государева ясака мягкие рухляди, воеводе и дьякам положить новый ясак сверх того, что собрано ранее. Имать 12 соболей с ясачного человека…
Нашим указом вам повелеваем направлять людей служилых по прииску новых неясачных землиц…»
Оставшись один в Приказной избе, воевода перечитывал грамоту. «Нет, не спроста им рухлядь понадобилась, – рассуждал боярин, мысленно проговаривая строки, – особливо соболи лучшие немедля в Москву… сбирать рухлядь сверх государева ясака… Нет, не случайно сие написано. Не токмо о казне здесь речь. Пусть другие поддаются на обман, а мы знаем, чья это рука».
Куракин был опытным царедворцем, повидавшим всякое. Ещё при Фёдоре Иоановиче, будучи стольником, смотрел в кривой государев стол. Стоял рындой за царским троном у Бориса Годунова при представлении Государю иностранных послов. В 1605 году был пожалован Годуновым в бояре.
Начавшаяся Смута не только не помешала, но даже поспособствовала росту его. Ивана Семёновича назначили первым воеводой в Смоленск. А с воцарением Шуйского боярин и вовсе вошёл в ближайшее окружение царя. Однако не долгим было то царство.
Трудно взобраться на вершину, но удержаться наверху ещё труднее. В 1610 году Василия Шуйского свергли. Как ни горько это было признать, потерял прежнее влияние князь Куракин. В Москве стала править Семибоярщина.
Пригубив сладостный напиток из кубка власти, боярин желал вкусить его вновь. «Жажда» не давала спать по ночам. Лишь закрывал он усталые очи, являлась птица Гамаюн, звала его своим криком, и князь бежал за вещей птицей, дабы взмахнула она над ними крылами и сделала владыкой.
Спрятанные от посторонних глаз амбиции теребили, напоминали о себе. И теперь уже прожжённый политик Куракин затеял свою игру. Где уговорами, где посулами, а где и деньгами стал он продвигать среди бояр идею посадить на русский трон царя из Европы с фамилией знатной, а именно – польского королевича. Было удачно начавшаяся интрига сорвалась в конце. Боярское правительство и король Речи Посполитой Сигизмунд не смогли поделить барыши от предстоящей «царской» сделки.
Во времена Смуты переход бояр с одной стороны на другую и – обратно был делом обычным. И хотя кое-кто из вельмож стал называть Куракина изменником, в начале царствования Михаила Фёдоровича Романова в 1613 году хитрый боярин сохранил свой чин. Но пробыл в Москве недолго, и через два года его убрали со двора, направив воеводой в Тобольск – на окраину Русского царства. То, что князь Иван Семёнович Куракин перешёл на сторону польского короля Сигизмунда III, не было забыто.
Воевода снова заглядывал в царский указ. «Да… Мы знаем, чья это рука, – мысленно повторил боярин. – Знать, царица-инокиня Марфа от своих брачных планов не отступилась».
…Взошедший на царствие Михаил Романов был 16-летним отроком. Нрава доброго, но блестящими способностями не обладал. Вступивши на престол, едва умел читать. Стоит ли удивляться, что править государством принялась его мать, инокиня Марфа.
Когда Михаилу исполнилось 20 лет, решила царица его женить, дабы явил он миру своего законного наследника. Инокиня загодя присмотрела невесту из знатного боярского рода Салтыковых, состоящих с ней в родстве.
Да вот незадача! Спутал сынок её планы и на царёвых смотринах остановился возле другой красавицы – перед боярышней Марией Хлоповой, дочерью дворянина из Коломны.
Закусила губу инокиня Марфа, покрылись чёрной завистью её племянники – бояре Борис и Михаил Салтыковы. Да делать нечего. Поселили Хлопову до свадьбы в верхние палаты царского дворца. И всё бы ничего, да вскоре заболела царская невеста. То ли сама недоглядела чего съела, то ли «помогли», но открылась рвота сильная и не прекращалась она долго. Коварный политик и мастер интриг Михаил Салтыков донёс молодому царю, что доктора считают болезнь неизлечимой.
Инокиня Марфа потребовала, чтобы Марию удалили из дворца. Для окончательного решения созвали Земский собор.
– Болезнь произошла от ядей сладких, – бил челом перед боярами Гаврило Хлопов, – уже проходит, невеста здорова. Не след её сверху отсылать!
Но думные бояре знали, что царица-инокиня видеть девушку не желает, и постановили:
– Мария Хлопова к царской радости непрочна!
Куракин к тому времени был в Сибири, но, будучи близким к Салтыковым, саму историю и роль в ней инокини и племянников её знал доподлинно. Да что там знал! Благодаря интригам того же Мишки, помимо воли своей стал её участником!
Бывшую царскую невесту Марию вместе с бабкой, тёткой и двумя дядями, разлучив с родителями, отправили в ссылку в Тобольск. И находились они теперь под его присмотром на воеводином дворе.
«Возись таперя с царской невестой да приглядывай, – думал боярин, держа в руке грамоту. – Ещё наказ про рухлядь соболиную… Как там?.. Ибо Нам подобает жениться».
Словно яркий свет упал на царскую бумагу. «Инокиня решила искать невесту Михаилу при иностранных дворах, – сообразил Куракин, – и „соболи лучшие в парах и сороках“ для послов иностранных, для их государей. Раз так, то соболей надобно много».
Воевода понял, что это трудное задание сулило не только проблемы, но и выгоду. «Ежель выполню наказ, то можно думать и о возвращении в Москву, – размышлял князь. – Да и Алёшка не сможет куражиться. Не пристало Куракиным под Сицкими ходить».
Это имя сидело «занозой» в голове боярина.
С недавних пор тобольский разряд с воеводой Куракиным подчинялся Приказу Казанского дворца. Возглавлял его князь Алексей Юрьевич Сицкий.
Вот и сейчас, вместе с царским указом, пришла из Казанского дворца памятная грамота, которая не только повторяла государев наказ, но имела приписку: «оное отправление мягкой рухляди потребной в Государеву казну, не упуская надлежащего времени, всемирно производили, и в том всегда прилежное радение и тщание прилагали».
Получать подобные грамоты от нынешнего начальника приказа Казанского дворца князю Ивану Куракину было невместно.
Когда Иван Семёнович был первым боярином в окружении царя Василия Шуйского, то Алёшка Сицкий рындою бегал за государем, его копьё носил. Присягнувший царю в 1607 году, князь Сицкий через год стал одним из первых перебежчиков в лагерь Лжедмитрия II, где сразу получил пост советника. Затем перешел опять к Шуйскому, чем заслужил позорное прозвище «тушинского перелёта».
Восшествие на престол Михаила Романова, которому князья Сицкие доводились родственниками, перевернуло жизнь Алексея Юрьевича. Его направили на воеводство в Торопец. Года не прошло, как весной 1615 года он был пожалован в бояре.
Куракин был потомком русского княжеского рода, связанного с династией Рюриковичей. Его знаменитый предок князь Андрей Курака и царь Иван Грозный были четвероюродными братьями.
«И теперь получать указы от рынды безродного! – вскипала кровь у тобольского воеводы. Он глубоко дышал. Потом, через какое-то время, немного успокоившись, князь сказал себе: – Нет, придётся перетерпеть. И чем лучше исполнишь наказ, тем быстрее вернёшься на Москву, пред государевы очи».
Воевода посмотрел на отгиб грамоты, где дьяк Печатного приказа разместил серебряную позолоченную печать Царя и Великого Князя и принял её как знаменье.
Он тяжело вздохнул и кликнул Ивана Булыгина. Надо было исполнить первую часть указа.
Стоявшие за дверью два дьяка и подьячие зашли с поклоном. Поставленный во главе Приказной избы дьяк Булыгин указал каждому вошедшему на его стол.
Старший подьячий Головин достал приходные и расходные книги, росписи разных податей и сборов. Отдельно положил книги «ясачные», содержащие перепись самоедов, вогулов и остяков – по родам и подушно.
Дождавшийся одобрительного кивка воеводы, Булыгин прокашлялся и принялся нараспев читать царскую грамоту. Перед каждым наказом он делал паузу, набирал воздуха в лёгкие и затем оглашал государевы слова, грозно оглядывая подьячих, сидящих за столами все во внимании.
…Суть завоевания и заселения Сибири была в обладании пушным зверем, которого в новых землях было предостаточно. Именно богатство этих мест ценным мехом или «мягкой рухлядью» было главным мотивом царского двора, служилых да торговых людей, к которым добавлялись путешественники и разного рода авантюристы, готовые рисковать своей головой. И было ради чего. Пушнина очень высоко ценилась на рынках Европы.
Поэтому, тотчас после присоединения сибирских земель, коренное население, присягнувшее на верность русскому царю, было обложено ясаком или обязательным ежегодным платежом в пользу Москвы. Эта дань уплачивалась мехами, преимущественно соболями. Отсюда казна, заведовавшая приходом и расходом сибирских пушных товаров, получила название «соболиной».
Для завоёванных инородцев тоже придумали наименования, больше похожие на прозвища.
Русские воеводы и князья стали называть едиными, удобными для русской речи, именами все коренные народы Сибири, попадавшиеся им на пути. В результате похода Ермака «остяками» нарекли южных селькупов. Продвигаясь по Иртышу и к верховьям Оби, это имя «приклеили» народу хантов, а затем и родовым племенам кетов.
Инициативы Бориса Годунова способствовали колонизации земель Крайнего Севера. Малочисленные народы ненцев и юраков, населявших побережье Северного Ледовитого океана, поименовали «самоядью».
Временами такой упрощённый подход давал сбой, особенно, когда власть принимала важные решения, касающиеся тех или иных народов. Какие-то оригинальные названия придумывать не стали. Для правильного управления местными князьцами русская власть стала «привязывать» названия народов к определённой территории. Так, северные селькупы, проживающие на границе Крайнего Севера и в низовьях Енисея, стали «остяками-самоедами». Народ хантов теперь переименовали по названию недавно образованного города – в «сургутских остяков», а кетов – в «енисейских остяков».
Первоначально для добычи «мягкой рухляди» опирались на сибирскую родовую знать. Сбор ясака возложили на местных князей, ставших вассалами русских воевод. В их отношении использовали принцип «кнута и пряника».
Среди племенной верхушки захватывали заложника – аманата, которого держали под караулом в уездном городе или остроге. Выбора у соплеменников не оставалось, и они платили ясак.
В качестве «пряника» русские сборщики дарили местным князькам и их родственникам ткани, посуду, бисер, а в обмен получали пушнину.
– Туруханскому зимовью инородцев-самоедов за 40 соболей дано 11 фунтов синих одекуев, – зачитывал старший подьячий, держа перед собой «меновую» книгу, и, перевернув страницу, продолжил: – А князцу Барайского роду Нягурку сделана мена за 20 соболей на государеву муку.
Куракин слушал отчёты, а в голове крутился царский наказ. «Имать 12 соболей с ясачного человека, – прокручивал в голове воевода, – мыслимое ли дело?»
Словно отвечая на его мысли, другой подьячий докладывал:
– Вогулы обратились с челобитной к пелымскому воеводе снизить ясак, поелику платить оный не могут. А князь инородцев Верхнего Нарыма отказывается ясак платить. Надобно посылать ясачников из сургутских стрельцов да казачков.
С недавних пор земли и стойбища местной знати, их княжества лишили удельной самостоятельности и особо обозначили в структуре созданных уездов. Новые административные единицы назвали ясачными волостями, обозначающими территорию, где проживало аборигенное население края, обложенное ясаком. Впрочем, возглавлять эти волости продолжили «лучшие люди» племени, то есть из княжеского рода.
Наряду с административной реформой было принято решение, что во всех сибирских уездах сбор ясака становится задачей ратных людей. В Березове, Пелыме, Верхотурье, Туринске, Тобольске и Тюмени этим занялись служилые люди из числа детей боярских, стрельцов, казаков.
Первое время они собирали «мягкую рухлядь», устанавливая размер ясака без разбора. Их требования для аборигенов порой были не выполнимы. Пушных зверей, таких как соболи, лисицы, песцы, куницы, бобры да белки, местные племена промышляли в разных местах обитания.
Без учёта природных условий служилые требовали, местные не выполняли и в результате происходили стычки с трагическими последствиями.
Извлекая уроки, при Борисе Годунове росписи на ясачных людей снизили. И вот на тебе! Брать с каждого ясачного человека по 12 соболей!
– Сможем выполнить царский указ? – спросил князь, смотря дьяку прямо в глаза.
– Батюшка воевода, не вели казнить, – засуетился Булыгин. Оттолкнув делавшего доклад подьячего Головина, поклонился и уже совсем не громогласным голосом сказал: – По росписи ясачным туринским вогуличам взято 5 соболей с человека. Ежели женатый, то взято 10 шкурок. Опять же в Верхотурском уезде – по пяти штук собираем. В Кондинской волости подняли до 7 соболей на человека. Только ясачные люди Кетского уезда вносят в государеву казну по 9 соболей.
Дьяк развёл руками, давая понять, что бессилен в исполнении сего наказа, и ещё раз низко поклонился воеводе.
Куракин задумался. Уже без какой-либо надежды спросил:
– И поминки не помогут?
Помимо обязательного ежегодного платежа ясак подразумевал и добровольные приношения, или поминки. Они делились на государевы, воеводские и дьячие. Обычно это были те же шкурки соболей, лисиц, песцов да куниц, бобров, белок, горностаев и рыси.
Головин передал Булыгину бумагу, и тот сообщил:
– Поистребили соболя. Поминки собираем деньгами, – пояснил дьяк, – по четыре рубли с полтиною на волость.
Лицо тобольского воеводы становилось мрачнее тучи, повисшей над городом. Хотя Куракин хорошо запомнил наказы из грамоты, он демонстративно заглянул в царский указ и, не задавая вопросов, стал отдавать распоряжения.
– Направить память уездным воеводам. Лисиц черных, чернобурых, черночеревых, бурых, сиводущатых доставить в Тобольск, – диктовал он дьяку и подьячему. – Поелико лучшие лисицы в Пелымском, Березовском, Сургутском, Мангазейском уездах имеются, тем воеводам строго блюсти сей наказ.
Сделав паузу и подождав, когда его слова лягут под запись, Куракин продолжил:
– Запретить в Тобольске служилым и торговым людям покупать у вогуличей и остяков лутчие и середние соболи, черных лисиц. Скупать этот товар «на государя царя», выдавая принесшему деньги из местной казны.
– Господине боярин, дозволь сказать, – обратился Булыгин к воеводе, – Торговые люди приглашают к себе местных князьцов, их людишек-охотников, спаивают вином, вымогая себе разных родов мягкую рухлядь, которую ясашные должны готовить и отдавать в ясак.
– В том пойманных бить кнутом, рухлядь забирать в государеву казну.
Подумав, Куракин вернулся к прежней памятной бумаге, адресованной уездным воеводам:
– Добавь. Заповедати ясачным людям, чтобы они лутчие соболей, лисиц торговым, промышленным и никаким людям… не продавали и ни на какие товары не меняли, а приносили бы их в государев ясак.
Теперь, когда находившаяся в казне мягкая рухлядь была пересмотрена, уставший воевода отпустил людей.
Состоявшийся разговор настроение не улучшил. Всё это воевода знал. Прозвучавшие в Приказной избе доклады тоже были частью исполнения царского указа, чтобы у дьяка Ивашки не возникло желание отписать в Москву кляузу, что-де воевода не бдит об исполнении царёвой грамоты.
«Оскудевает сибирская землица, – размышлял Иван Семёнович, – зверь всё дальше на Восток, в дальние края уходит… Народишки плохой ясак дают… В Пегую орду ратников пришлось посылать… А коли подниму подать, так полыхнёт! Не остановишь… Меня же Марфа виноватым сделает… Ежель не исполню её волю, тогда забудь про государев двор… Буде исполню, тогда велелепие прежнее будет».
Несколько дней размышлял боярин над каверзой, что устроила инокиня Марфа. Наконец, решение пришло.
«Единственный выход – учинить острог для сбора ясака в новых землях, – понял для себя Куракин, – Торговые людишки сказывали, на Енисее хорошие охотничьи места. Вот они новые подати… Но сие задание – на погибель… Енисейские остяки – народишка воинственный… А как без нового острогу ясак имати?.. Народ служилый – люди подневольные, пойдут… Кого головою ставить?»
Боярин понимал, что, делая ставку на открытие новых земель, он пытается изменить судьбу, отвернувшуюся от него в последние годы. Раз так, то надо было найти человека, для которого путь через земли неизведанные, полные преград и опасностей, тоже станет судьбоносным.
Во главе отряда колонистов нужен был человек, который пойдёт не за жалование, а для изменения своей судьбы, и ради такой цели – всё поставит на карту!
«Нужно, чтобы дошёл, – размышлял князь, переходя в палате из угла в угол. – Чтобы точно выполнил мою волю!»
Полный дум, он вышел на двор. Его взгляд блуждал по острогу, пока не остановился на воеводской охране. Поначалу отрешённо, он смотрел на молодого дворянина, затем дёрнул головой, отгоняя наваждение. В начинающейся темноте над двором летела большая птица. Пролетая над сыном боярским, она громко крикнула, взмахнула большими крылами, взвилась над забралом и скрылась в темноте.
Остолбенел князь. Ночное наваждение обернулось явью.
– Гамаюн, – еле слышно прошептал Куракин.
«Вот оно знаменье, – закрутилось в голове у боярина. Голова словно просветилась, выбравшись из тумана. Он продолжал смотреть в дальний конец двора, понимая, что поиски завершены, – А ведь такой человек – есть! И будет он готов мне служить не за страх, а за совесть!»
…Несмотря на сумерки, сын боярский Радомир увидел в полумраке воеводу, смотревшего в его сторону. Молодой дворянин поклонился, приветствуя боярина, и ожидал, что глава Тобольска либо ответит кивком, либо просто проследует далее. Но ни того, ни другого не случилось.
Куракин остановился как вкопанный и внимательно смотрел на молодого человека. Не по себе стало Радомиру. Да и не знал он, как ему поступить – и отвернуться нельзя, и глаза отводить не след.
Они молча стояли, смотря друг на друга, каждый занятый своей мыслью. «Ишь, словно в душу смотрит, – думал сын боярский, волнуясь всё больше. Стараясь не показать своего испуга, он уже понял, что такое внимание не сулит хорошего. – А ну как прознал про наши встречи с Ольгой и на крыльце, и в сенях? У воеводы везде глаза, особливо возле дочери… Не было в мыслях худого… Кабы не судьба, не стал бы я таиться… На равных бы разговор вели».
…Молодой дворянин Радомир был прямым потомком новгородских бояр Селезнёвых, принадлежавших к числу именитых граждан вольнолюбивой республики. Величие и могущество семьи Селезнёвых, как и самого Великого Новгорода, пало жарким июльским утром 1471 года на берегах реки Шелони. Слабо организованное новгородское войско, составлявшее, с одной стороны, цвет боярской конницы, и с другой – плохо обученное новгородское ополчение, было разбито малочисленной московской дружиной, возглавляемой опытным воеводой, князем Даниилом Холмским.
В том бою сражались и братья Селезнёвы. Они были пленены вместе с несколькими десятками бояр и предводителем новгородцев Дмитрием Борецким. По приказу государя, великого князя московского Ивана III, посадник Борецкий был обезглавлен на площади в Старой Руссе. Та же участь постигла старшего брата Василия Селезнева.
Захваченных в сражении опальных бояр лишили имущества и переселили в разные центральные уезды Московии. Многочисленную семью братьев раскидали кого куда. Якову было велено селиться на пустопорожней суздальской земле. Матвея отправили в Коломну.
Бывшим боярам Селезнёвым в какой-то степени повезло. Потеряв состояние и опустившись до нижнего чина дворянского, они сохранили жизни. А вот другим состоятельным новгородцам и этого не довелось.
Не сразу, но через два года после заключения мира Иван III стал кровавым мечом «выкорчёвывать» вольницу. Начавшиеся в городе репрессии и высылки новгородцев на чужбину продолжались полтора десятка лет.
Московский царь посадил в городе своих наместников, власть которых никем и ничем не ограничивалась. Они обложили население поборами и штрафами. Поначалу обиженные направляли челобитные в Москву. В ответ следовало обвинение в покушении на жизнь царского вельможи. Недовольных пытали и казнили. Всё имущество отходило в казну Ивану III.
Особенно отличился наместник Захарьин. Зимой 1488 года московский боярин раскрыл очередной заговор на собственную жизнь. В причастности к нему обвинили 8000 новгородцев! Одних казнили. Других, не позволив ничего взять с собой, под присмотром служивых людей погнали по морозу в Московию. В этот смертельный «караван» отправились 7000 человек – знатнейшие новгородцы, составлявшие «золотой пояс» города, в частности, более 1000 бояр и 600 купцов. Их дома, движимое и недвижимое имущество – всё рухнуло в одночасье и сделалось достоянием великого князя.
Многие умерли по дороге. Выживших расселили по разным городам, посадам и селам. В каждый город селили небольшое количество людей, чтобы «растворить» новгородцев среди местных – во Владимир, Ростов, Муром, Кострому, Переяславль, Юрьев. На новых местах они, как правило, становились рядовыми служилыми людьми.
Ссылка для Селезнёвых, продолжающаяся почти 150 лет – переезды по назначениям в разные города Московского царства, – привела потомка боярского рода на окраину России, в Тобольск.
«Служу, где велено», – думал молодой дворянин, успокаивая себя.
Думы потаённые растворялись и появлялись вновь, будто ходили по кругу. Не раз и не два Радомир в мыслях своих размышлял, как попасть ему служить на Государев двор.
Плетью обуха не перешибешь! Ещё в середине XVI века царь Иван Грозный вывел из Государева двора сынов боярских, опустив их до уровня уездного дворянства. Наступившее Смутное время выплеснуло их недовольство наружу. Для большинства стала актуальной пословица: «Либо пан, либо пропал!» И дети боярские кинулись в лагеря самозванцев. Многие из них сложили головы. Впрочем, были и те, кто выдвинулся при государевом дворе.
Радомир Селезнёв в этих интригах и кознях участия не принял, поскольку был еще слишком молод. Теперь он видел, как с воцарением Михаила Романова всё возвращалось на круги своя. Большинство московских дворян принадлежало к аристократическим родам. Радомир очень хотел попасть в этот круг, вернуть себе отобранный чин. Но это были несбыточные мечты, парящие «журавлём» высоко за облаками.
«Синица в руках, – думал сын боярский. – Вот моя птичка… Надобно попасть в жильцы… Пусть узенькая, но дорожка в Москву… Мысли окаянные… Ведь не в руках ещё эта птичка-синичка!»
Жильцы были второй карьерной ступенью на длинном пути наверх, подняться на которую было непросто. Для начала требовалось попасть в уездный список лучших дворян и детей боярских. Изо всех городов Русского царства лишь несколько тысяч присылались «в житие» в Москву – для охраны Государя и несения придворной службы.
По прошествии трех лет состав жильцов обновлялся. Но некоторым из них везло особо. По окончании службы их вносили уже в Московский список, который открывал путь к придворным и думным чинам.
«Но как быть отобранным в жильцы?» – ломал голову молодой человек.
…На следующий день сыну боярскому наказали быть у воеводы.
– Исполать тебе, княже! – сказал дворянин, входя в просторные хоромы.
Иван Семёнович прищурился.
– Здрав будь и ты, млад боярин, – ответил он, глядя прямо в глаза молодому человеку.
Радомир вздрогнул и отступил на полшага назад, словно увидел на троне не воеводу, а колдуна, заглянувшего в его душу.
– Изволите потешаться, княже, – ответил молодец, покраснев лицом. – Не ведаю, в чём вина моя…
Куракин посмотрел в окно, затем снова обратил взор на Радомира и после долгой паузы продолжил:
– Про вину сейчас поговорим. А боярином нарёк тебя, поелико порода твоя мне ведома и в нашем роду памятуют бояр Селезнёвых.
Говоря эти слова, воевода не хитрил, не кривил душой.
Пращур Куракиных доводился ближайшим родственником аж самому правителю Великого княжества Литовского Гедимину. В давние времена князь Патрикей Александрович по приглашению боярского совета Великого Новгорода прибыл в вольный город. Родовитые бояре приняли внука Гедимина с большими почестями. Был среди знатных бояр и предок Радомира, который за стол сажал и речи вёл. Тот визит князь Патрикей Александрович запомнил, ибо получил в удел города Орехов и Корелу и село Лужское в придачу.
Дальняя память воеводы если не поставила сына боярского на одну с ним доску, но сделала общение коротким.
– Мне бают, ты с дочерью моей ватагаешься, – сказал уже другим тоном Куракин, вперившись взглядом в Радомира. – Былица то или небыль?
– Господин, дозволь речи молвить, – ответил молодец, отвесив низкий поклон воеводе. – Благие мысли у меня. Дурного к Ольге в мыслях не таю. Токмо велелепие. Будто яхонт устрети. Не по чину говорю, но люба она мне.
– Ведомо мне, что в речи с нею мнити ты себя на Москве. Так ли?
– Служение моё где воля государева, – после заминки ответил сын боярский.
Замолчал князь. Опять посмотрел в окно, затем встал с трона и подошёл к большому столу, на котором стояли два ковша. Сел на скамью и, тяжело вздохнув, жестом показал дворянину на лавку с другой стороны стола.
– Сядь-ко. От Ольги мне ведомо, глянулся ты ей, – сказал Куракин, дружелюбно придвигая Радомиру один из ковшей. – Буде так!
Подперев кулаком волевой подбородок, воевода рассказал о царском указе, посетовал на то, что нужный ясак не собрать, истощились запасы соболиные. Новые земли надобно открывать.
– Хочу искусити тебя. Поведешь отряд, – высказал свою волю боярин. Его взгляд стал жёстким, и он прибавил: – Будь десницей моей.
Куракин неожиданно замолчал. На какое-то мгновение ему показалось, что померк свет в глазах. Словно жаром охватило князя. Он вытер пот со лба. «Фу ты, вроде отпустило», – облегчённо подумал воевода. Пригубил вина, унимая волнение и жажду, затем продолжил отеческим тоном:
– Иди, прояви себя. Покажи, что ради Ольги тайгу перевернёшь. Поставишь острог, собирай новый ясак – 12 соболей с ясачного человека и более…
Ожидавший гнева боярского, Селезнёв поначалу не знал, что сказать. Не на прогулку позвал воевода, а на ратное дело в землях неведомых. Будучи человеком служилым, сиречь подневольным, он и без уговоров должен отправиться в поход. Однако тут случай оказался особый. Вместе с приказом перед глазами сына боярского сквозь долгую пелену проступила награда. Радомир это чувствовал и молча ждал продолжения.
Наконец, правитель Сибири произнёс желанные для молодого дворянина слова:
– Вернёшься с добрым ясаком, особливо соболи лучшие, будем тебя блажити… Тогда поговорим и о службе твоей на Москове. То решаемо, есть в Разрядном приказе люди верные и нужные… – Иван Семёнович поднял ковш и показал Радомиру сделать то же. – Тогда и свадебку сыграем, – сказал Куракин вкрадчивым голосом. Посмотрел молодцу в его широко раскрытые, ошалелые глаза, стёр улыбку с лица и, словно скрепляя сказанное воеводской печатью, уже твёрдым голосом добавил: – Быть по сему! Моё слово крепкое. Но докамест ясак в избытке не соберёшь, забудь про рачение. Вот тебе мой наказ.
Весь застольный разговор Селезнёв молчал, лишь внимал словам боярина. Поражённый услышанным, он, вслед за князем, впервые пригубил из кубка. Пытаясь унять сумбур в голове, сделал второй глоток, поболе первого. Но мысли продолжали кружиться.
«Ай да воевода! – пытался рассуждать сын боярский. – Меняет дочь на „рухлядь“… Знать, шибко надо князю, коли на такое идёт… Поворот негаданный… Вящий знак судьбы, не иначе… Отказываться – не след!.. А ну как сгину?.. Нет, надо выдюжить… Одной стрелой двух соболей сразить – дочку боярскую и дворянство московское… Голова пляшет».
Селезнёву не надо было объяснять, что учётом дворян, их назначениями занимались в Разрядном приказе. В большинстве своём, обновления и перемещения в разных чинах производились на принципах родства и личных связей. Слыханное ли дело попасть в московские дворяне! Именно они были главным резервом Боярской думы.
В первую очередь, в московские дворяне назначались выходцы из знатных княжеских и дворянских фамилий. Из жильцов в данный чин поднимались очень редко. Однако Разрядный приказ мог пожаловать московское дворянство за особые заслуги, ежели кандидат становился родственником именитой фамилии и имел покровительство среди бояр.
Куракин наблюдал за реакцией молодого дворянина, словно читал мысли его. Радомир перехватил его взгляд. Осмелев, он отхлебнул из чаши и, вытерев шапкой подбородок, кивнул головой.
– Лады! Твоя воля, княже, – сказал Радомир, – поведу отряд и добуду ясак. Благодарствую за слово доброе, крепкое.
Довольный Куракин хлопнул его по плечу и указал на ковши с вином.