Дом Кати находился в той части города, которую жители привыкли называть центральной. Хотя более двухсот лет ни о каком делении Енисейска на центр и окраины – речи не было.

Появившийся на картах в XVII веке сибирский город был создан как крепость. Рядом с ней развивался посад, включавший торжище, названное впоследствии Гостиным двором. Вот и все городские окрестности.

Проще было определиться с центрами духовной жизни. Для горожан ими стали Богоявленский собор, возведённый на берегу Енисея, и Спасо-Преображенский монастырь, занявший ведущее место в панораме города благодаря своему основательному расположению на южной возвышенности.

Свободная застройка любого сибирского поселения зависела от водной или сухопутной магистрали. Поначалу природным архитектором выступала река, которая своим руслом указывала ту самую ось, на которую нанизывался ряд изб, тянувшихся вдоль берега. Но вот пришло время гужевых дорог, и жилища начали ставить с двух сторон от проезжего тракта.

Только к началу XIX века Енисейск стал приобретать упорядоченный вид. С появлением первых каменных жилых домов строительство пошло по прожектированному плану. Через какие-то полсотни лет в окружном губернском городе уже насчитывалось около тысячи домов, в которых проживало более 5 тысяч человек. Именно тогда, по решению властей, Енисейск разделили на 3 жилых участка. Первый обозначили на востоке между двух речек – Мельничной и Абалацкой, через которую был перекинут одноимённый мост. Впоследствии эту часть местные назвали Заречьем. Центральный участок тянулся в западную сторону от Мельничной, впадающей в Енисей, до стен Спасо-Преображенского монастыря. И, наконец, третья часть города уходила от монастырских стен на северо-запад до Вологдинской заимки, с которой начинались земли, выделенные под пашни.

Зачастую названия улиц в Енисейске отображали природный ландшафт или городские пейзажи. Так появились на старых картах Болотная, Зеленая, Кедровая, Нагорно-Береговая, Парковая… Не меньшее влияние на топонимику города оказала религия. Улицы, переулки получили имена по названию соборов и церквей, расположенных на них: Успенская, Спасская, Крестовоздвиженская, Святоградский переулок.

Эта патриархальность, казалось навечно поселившаяся в сибирской провинции, распалась под звуки «Рабочей Марсельезы», провозглашённой государственным гимном после низложения Николая II.

– Отречёмся от старого мира, – с гиканьем и посвистом понеслось по России. Пусть и не сразу, но эти слова докатились до сибирской глуши, крепко засели в умах мужиков.

…Тёмным вечером, под завывание декабрьской стужи 1922 года, собрались члены Енисейского уездного исполнительного комитета. Со дня на день в Москве должны были объявить об образовании нового государства – Союза Советских Социалистических Республик. Облечённые властью Советов чесали затылки. От избытка людей, их умственных и прочих потуг в натопленной избе было не продохнуть. Мужики теребили бороды, женщины вытирали пот с лица косынками.

– Ну, так ить как в новое государство входить будем? – грозно оглянулся председатель. – Чего предъявим Москве? Подарок должон быть сурьёзный!

– Может, белок да лисиц поболе послать? – робко спросила Степанида.

– Дура! Не на свадьбу сбираем! Молчи не то. Дело политическое!

Уж и город заснул, а мужики спорили до хрипоты, перекрикивая друг друга. Подливали мутной бражки для просветления ума. Наконец, с красными от недосыпа глазами, опухшими лицами, разя друг на друга сивухой, под утро решили:

– Коли государство новое, так и город должон быть новым!

Спели Интернационал и единым махом убрали с лица города всякие Кузнечные, Кедровые и Спасские. В первые дни нового года появились на уличных столбах и стенах домов имена енисейских революционеров и советских вождей.

Самая протяженная и широкая улица в Енисейске, называвшаяся Большой, стала улицей Ленина.

Параллельно с Большой, вдоль берега Енисея тянулась не менее длинная и густонаселённая Успенская улица. Её нарекли в честь стоявшего на ней Успенского храма, построенного в стиле сибирского барокко. Однако январь 1923 года для многих енисейцев стал откровением.

Прихожане, собирающиеся на праздничную службу в честь Рождества Христова, с удивлением узнали, что нет более Успенской улицы, а есть Рабоче-Крестьянская. Не забыли и про городские площади. Некогда Базарная – стала площадью Диктатуры Пролетариата.

…Дом, в котором жила Катя вместе со своей матерью, стоял на Рабоче-Крестьянской улице, в той её части, где плотно выстроились деревянные сибирские усадьбы.

В отличие от Западной Сибири жилища в Восточной Сибири строились компактно. Избы и дворы разных хозяев ставили бок о бок. Чаще всего изба выходила на улицу меньшей своей стороной. К ней примыкали массивные ворота с калиткой. Не менее громоздким продолжением, в единой связке с воротами, стоял амбар. Он соприкасался с соседским амбаром, далее шли ворота соседа, а за ними стояла его изба. К ней примыкал жилой дом уже следующего соседа, проживающего на этой улице. Такая компоновка усадеб создавала определенный ритм: две избы, ворота, два амбара, ворота и снова две избы. И так вся улица.

Другой особенностью деревянной усадьбы в Восточной Сибири был её замкнутый двор. Скрытый от посторонних глаз высокими воротами, он имел форму вытянутого прямоугольника и был застроен по всему периметру хозяйственными постройками. Везде просматривался суровый и прагматичный подход. Главным дворовым сооружением был амбар, расположенный на противоположной стороне от входа в избу. Такая замкнутая планировка обеспечивала усадьбе естественную защиту от сильных ветров и снежных заносов.

Дом Кати и её мамы выходил на улицу не торцом, а продольной, длинной стороной. Объяснялось это просто – желанием хозяев расположить большинство окон в избе на южную сторону. Четыре окна были украшены резными наличниками, которые поражали своей причудливой формой. Геометрические фигуры перекликались с растительным рисунком. Вместе со ставнями, разбитыми на секции, резное окно выглядело ковром, на полотне которого мастер «вышил» узоры, заимствованные с Востока. Тут же проглядывались орнаменты, встречающиеся на предметах быта у коренных народов Восточной Сибири.

Сразу же за калиткой начинался узкий деревянный настил. Он был положен до самого крыльца. Оттуда деревянная мостовая делилась на несколько дорожек: к амбару, поленнице под навесом и в дальнюю сторону двора. Вход в избу представлял собой лестницу, поднимающуюся на широкое крыльцо. Оно примыкало к сеням, прирубленным со стороны двора. И крыльцо, и лестницу к нему закрыли крышей, поддерживаемой стойками-колоннами, украшенными деревянной резьбой по всей высоте. Плотники, рубившие крыльцо, сделали всё ладно и прочно. Перед дверью в сени получилось подобие тамбура, который хорошо защищал вход в жилище от непогоды.

Сама изба была с четырёхсторонней покатой крышей и представляла собой «пятистенку». За счёт пятой поперечной рубленной стены внутреннее помещение было поделено на две части. В одной половине находилась кухня с большой русской печью, в другой – горница. Такой тип изб в Енисейске стали рубить под влиянием городских построек. Всё-таки избы «клетью» или «связью» были больше присущи для жителей села, а пятистенная изба по внешнему виду напоминала городские дома.

…С рассветом на дощатый пол медленно выползла полоска утренней зари. Поначалу узкая, она передвигалась, становилась всё шире, раскрашивая стены избы розовыми красками. Наконец, первые лучи светила пробились через колышущиеся на ветру занавески и отправились гулять по комнате, прогоняя из углов остатки ночи.

Катя была приучена вставать рано. Надо было помогать матери по хозяйству. Жили они вдвоём. Когда девочке было три года, её отец отправился на охоту да так и не вернулся из тайги. Сгинул. Что да как – мать рассказывать не хотела. Катя лишь успела запомнить сильные руки отца, поднимавшие её высоко над землёй.

Уставшая после ночной смены Прасковья отдыхала в горнице. Катя растопила печь, послушала, как потрескивают дрова, и замерла, освещаемая жёлтыми огоньками пламени. «Доставать или нет?» – подумала девушка и почти сразу улыбнулась принятому решению. Она отдёрнула плотную занавеску, открыв бабий кут, сняла с полки самовар и принялась готовить для него щепы.

Пузатого «хозяина» беспокоили редко. Как и полагалось, у него была своя история. Муж Прасковьи был из кержаков. Когда в 1950 году поженились, бывший фронтовик Иван долго не раздумывал, и они переехали жить к его родителям – на реку Нижняя Тунгуска. Самовар достался Прасковье от свекрови. Такой подарок у сибиряков был символом достатка, благополучия и уюта. Его передавали по наследству в качестве приданого.

Для молодожёнов жизнь в таёжном крае оказалась не из лёгких. Через год в Туруханске родилась дочка. Но радость не долго гостила в их семье. В два года девочка простудилась и умерла на руках у Прасковьи. За обрушившимся горем пришли пустота и отчаяние. Только через семь лет Прасковья забеременела вновь. Уж и не надеялись. И когда в 1960 году родилась Катя, решение о переезде долго не обсуждалось. Как только девочка окрепла, покинули таёжные места и перебрались в Енисейск, прихватив пузатое сокровище.

Прасковья доставала самовар не часто – по особым случаям. Для Кати наступивший день казался именно таким.

После встречи с Ильдаром у девушки было превосходное настроение. Учащённо колотилось сердце. Хотелось петь. Душа радовалась… Что-то новое, светлое, совсем незнакомое вошло в её жизнь, бередило душу, заставляя прокручивать в голове события дня, прошедшего накануне. Она была удивлена неожиданно вспыхнувшим чувствам, которые словно ждали своего часа, прятались где-то глубоко внутри и наконец вырвались наружу, захватив её целиком.

Девушка размышляла о молодом человеке и почти механически, привычно протирала длинные верхние полки – полавочники, протянувшиеся над окнами, наводила порядок в избе. Затем вышла в сени, набрала в лохань пшеницы, ячменя, ржи и, сбежав по крыльцу, направилась в дальний угол двора. Спавший в сенях кот Пушистик быстро юркнул в распахнутую дверь и побежал за хозяйкой.

Находившиеся в загоне при сарае куры, утки, гуси, индюки и цесарки оживились и побежали навстречу Кате.

– Да, несу, несу! Вот ведь раскудахтались…

Она посмотрела на золотой диск, поднимающийся над рекой. Всё пространство двора залило светом. Солнечные лучи выхватили крепко сложенную фигуру сибирячки с округлыми плечами и определённо сильными руками, широкой костью, передавшейся ей от отца.

Девушка засыпала корм по кормушкам. «Наверное, опять будет жарко», – подумала молодая хозяйка и подлила воды в небольшие корытца, расставленные для домашней птицы. Покормив курочек, она выпустила их в огород через заднюю калитку.

Торопиться на работу было не нужно. Какие-то несколько часов, и она увидит человека, который словно свежий ветер ворвался в её жизнь, заставил не переставая думать о нём. «Интересно, что он сейчас делает?» – размышляла Катя.

Вынужденные выходные у Ильдара оказались как нельзя кстати. Они договорились встретится днём, погулять по городу. Ей хотелось порадовать молодого человека, угостить его чем-то вкусненьким. «Что бы такое придумать?» – спрашивала себя девушка.

Катя почувствовала, как быстро забилось сердце. Решение пришло само собой. Она взялась испечь печенье, вспомнив, что у мамы как раз были формочки в виде сердечек.

«Как всё неожиданно?! – переминая тесто, думала Катя. – Жила себе спокойно… А не покусай его гнус, так, поди, и не свиделись бы… Или свиделись?.. Неужто так случайно, ненадёжно, по прихоти мошки, пересеклись наши дорожки… Хм-м. Почти стихи получились… И говорили то недолго, а, поди ж ты, как меня ошарашило. Аж мурашки разбежались по всему телу. И дышать стало нечем, словно жару с печи хватила».

…Приятный запах печенья разнёсся по дому и разбудил Прасковью. Протирая платком заспанные глаза, она с удивлением смотрела, как дочка хлопочет у печи, ловко выкладывая из формочек сердечки на вымытый отскобленный ножом деревянный стол.

«Вроде не воскресенье. Праздник что ль какой?» – подумала женщина и повернулась к календарю. Но на отрывном листке была лишь одна памятная запись: «150 лет со дня рождения И. М. Сеченова (1829–1905), русского естествоиспытателя-материалиста, основоположника отечественной физиологической школы».

«Ба! Она и самовар достала! – не переставала удивляться Прасковья, – Опять же печенье… Чтой-то тут не так! Для кого стараешься?.. Неужто для Кольки Матвеева. С весны под окнами шастает… Нет… Тут кто-то другой сердечко забрал».

Продолжая размышлять, она молча прошла мимо дочери и вышла в сени.

– Доброе утро, мама, – робко произнесла Катя, понимая, что разговора не избежать.

Когда Прасковья вернулась в избу, стол, стоявший в Красном углу, уже был накрыт. Самовар примирительно пыхтел, прозрачные стаканы играли солнечными зайчиками по стенкам комнаты, к тарелке с ароматным печеньем присоседилась ваза с вареньем.

– Ну и кто он? – спросила мать.

– Студент, – ответила Катя и от смущения залилась румянцем.

– Который?

– Мам, да ты его знаешь. Ну, тот… Покусанный… Ильдар.

– Это к которому я тебя с настойкой отправила?! Вот я дура! Пронесите, святые угодники! Как же ты?

– Мам, ну прости меня… Он мне понравился.

Они обе замолчали. Последние годы, видя, как растёт и хорошеет её дочь, Прасковья Кузьминична понимала, что такой разговор произойдёт, но всё равно оказалась к нему не готовой. Она желала дочери настоящей любви и одновременно боялась этого чувства. Уж ей-то хорошо было известно, какие «женихи» ходили по округе. Но то, что дочь влюбится в москвича?! Это было не угадать ни на каких картах.

– Интересный юноша.

– Да, красивый. Мам, он хороший…

Прасковья видела, как взволнована Катя, как засияли её глаза. В глубине души женщина обрадовалась, но выпавшая на её долю непростая судьба и жизненный опыт заставили погасить эту радость и произнести совершенно иные слова.

– Катя, ты рассуди, зачем он приехал из столицы. Зачем они все сюда приезжают?! Заработает денег – и только его и видели. А ты останешься слезами подушку поливать.

Девушку словно окатили холодным душем. Она остолбенела от такого пророчества. Глаза расширились, и только хлопающие ресницы выдавали её волнение.

«А вдруг она права! – думала Катя, – И всё это ненадолго… Уедет и забудет… Да, нет! Я же видела, как он смотрел на меня… Его взгляд, его дыхание у моих губ… Как сделать, чтобы не забыл, думал обо мне?»

Единственной близкой и родной душой для Кати была её мать. Она являлась авторитетом во всём. До сих пор советы Прасковьи, её оценки не подвергались сомнению. Но сейчас перед девушкой встал выбор иного рода.

«Идти наперекор маме?» – подумала Катя. Её красивое лицо побагровело, взгляд стал жёстким, а пухлые губы сердито поджались.

– Нет, мама! Со мной так не будет. Я не откажусь!

Прасковья Кузьминична внимательно посмотрела на дочку, кивнула и принялась поправлять складки на скатерти.

«В мать пошла», – подумала женщина и тяжело вздохнула.

– Храни тебя Господь!

…Ильдар стоял на мосту через уже знакомую ему реку Мельничную. Он вглядывался в панораму реки с лодками да баржами, вытянувшимися цепочками до самого устья, но не замечал их. Сознание окуналось во вчерашний день, и молодой человек словно замирал перед накатывающимися мыслями: «Будто вулкан прорвало. Эко меня закрутило… Сожалеть? Виниться перед собой и Наташей? Но я не чувствую вины. Иначе не стоял бы здесь… Ведь она придёт?.. Как было удивительно хорошо!»

В ожидании Кати он снова и снова прокручивал в голове обстоятельства знакомства с девушкой. Погружённый в мысли, Ильдар забыл про искушенную спину. Лишь время от времени доносящийся со стороны старой пристани грохот отрывал его от раздумий.

Катя пришла в нарядной блузке и не длинной юбке, как было принято одеваться девушкам в провинциальных городках, а чуть прикрывающей колени. Взгляду Ильдара открывались красивые ноги.

И опять по округе разнёсся протяжный визг металла.

– Это на Енисейском механическом, – сказала Катя, перехватившая взгляд молодого человека. – Завод как тридцать лет построили. Кажен дён громыхает… Да уж привыкли все… А ещё раньше, кажись, в восемнадцатом веке, там была Кузнечная слобода. Представляешь, сорок кузниц в одном месте. Вот звон-то стоял! – улыбнулась девушка.

– Погоди, как завод? В той стороне купол выглядывает. Церковь, что ли? Как же священники в таком грохоте служат?

– Не служат. И давно. Это был Воскресенский собор. Теперь там механический цех.

Посмотрев на удивлённого Ильдара, девушка спокойно добавила:

– Енисейск славился большим количеством церквей, своими соборами, их перезвоном. Но в 37-м году колокола поснимали. Церкви отдали под цеха и склады. В Троицкой – гараж, в Богоявленском соборе – котельная…

Оба замолчали. Чтобы не затягивать паузу, молодой комсомолец быстро спросил:

– Куда пойдём?

– У нас интересных мест много. Прямо перед нами, вдоль Мельничной, тянется улица Горького. Пойдём, сделаем кружок по городу.

Ильдар посмотрел на двухэтажные деревянные дома, протянувшиеся по берегу реки, на высокие берёзы, явно соревнующиеся с постройками и накрывающими своими кронами черепичные, а местами – железные крыши.

– Улица Горького?

– А ты думал она только в Москве? Теперь пройдёшься по ней в сибирском уездном городе.

– Ну, да. Только в Москве на улице Горького вряд ли попадёшь на рога, – показал Ильдар на двух коров, мирно щиплющих травку, которая в изобилии разрослась на писательской улице.

Они оба рассмеялись. «Какой у неё звонкий, приятный смех», – подумал Ильдар. Ему показалось, что с него свалился неудобный, а временами тяжёлый груз, который сопровождал его разговоры с Наташей, становившиеся в последние месяцы трудными и даже напряжёнными.

Женщины, идущие навстречу, приветствовали Катю и понимающе улыбались.

– Оказывается, ты известная личность, – сказал с удивлением Ильдар.

– Так ведь городок небольшой. Когда в январе проводили Всесоюзную перепись, насчитали 20 тысяч. Да и многие из них частенько на мою работу захаживают.

– Это куда?

– Я после школы пошла работать в краеведческий музей. Вот там с людьми и встречаюсь. Выставки, экспозиции. Приходят не только школьники. По воскресеньям народу в музее много.

Они повернули на улицу Кирова. Экскурсия по городу началась для молодого человека без раскачки, что называется с первого шага.

Особенностью Енисейска было полное отсутствие мостовых на большинстве улиц и переулков. Для местных это колоритом не являлось. Те же, кто впервые ступал на енисейскую землю, в буквальном смысле, с первых шагов погружались в атмосферу сибирского уездного городка, в котором тротуарами служили пять-шесть досок, положенных в ряд. Они прогибались, пружинили под ногами, раскачивались над ямами или хлюпали после сильного дождя, выталкивая с каждым шагом фонтаны брызг. Грязные «гейзеры» то взвивались на прохожих, то пролетали мимо – как повезет.

Никто из городских властей и не думал заменить деревянные лаги хотя бы на брусчатку. Да и зачем? Лес приплывал в городок в избытке – и недостатка в досках не ощущалось.

Здоровущий амбар открылся взгляду в середине улицы. Не заметить его было невозможно. Стены, сложенные из толстенных брёвен, поднялись на два этажа, а само сооружение протянулось на несколько десятков метров. Построенный в начале века, амбар-исполин выдержал испытание временем и смотрелся основательно, как бы указывая прохожим на коммерческую хватку своего хозяина и его далеко идущие планы, которые наверняка «споткнулись» о 1917 год.

Среди прочих строений выделялось трехэтажное каменное здание правильной формы. Штукатурка пожелтела со временем, но по его внешнему облику можно было предположить, что в былые времена в нем собиралось высшее общество и городская знать. На каждом этаже фасада здания выстроились в ряд девять вытянутых окон, закруглённых сверху. Не трудно было догадаться, что за этими высокими окнами внутри здания находились парадные залы для приёмов и балов.

К зданию примыкал кирпичный забор, украшенный башенками. В середине этой ограды была выложена каменная дуга, под которой навесили резные ворота. Их ширина позволяла проехать большому экипажу.

– Это городское собрание? – поинтересовался Ильдар.

– Бывшая усадьба купца первой гильдии Александра Кытманова. Давай присядем, – предложила Катя, заметив лавочку у деревянного дома на противоположной стороне улицы.

Она достала из сумки свёрток с печеньем и принялась рассказывать про купца и ученого-краеведа, с именем которого связано много событий и достижений в Енисейске.

Александр Игнатьевич был не просто серьезным коммерсантом. Сын золотопромышленника окончил Петербургский университет и получил степень кандидата естественных наук. Он имел своё пароходство и при этом удачно совмещал коммерческую деятельность с научной. Читал лекции в гимназиях, изучал историю края, писал труды по ботанике и почвоведению.

– Он стал одним из основателей городского музея, – добавила Катя.

Пока они беседовали, ворота усадьбы открылись, и на улицу выбежала лошадь, а затем вышел мальчик, выгоняющий прутиком жеребёнка.

Ильдар снова улыбнулся. Он поймал себя на мысли, что ему не только приятно, но и интересно слушать Катю. Он отметил, с какой любовью Катя рассказывает о своем городе, своем крае – не дежурно, не скороговоркой, присущей экскурсоводам, которых молодой человек немало слышал в музеях Ленинграда и Москвы.

– Хорошо ты рассказываешь. Заслушаешься.

– Ну, что ты, – радостно среагировала Катя. – Просто я люблю историю, природу. Поэтому и пошла работать в музей.

– В институт не хочешь поступать?

– В Енисейске был педагогический, да его два года назад перевели в Лесосибирск. Не наездишься.

Они опять замолчали. Похрустывая печеньем, Ильдар поинтересовался:

– Я заметил, в городе дома преимущественно двухэтажные.

– У большинства жителей скорее не дома, а деревянные усадьбы. Как на нашей улице. Она называется Рабоче-Крестьянская. Мы с мамой живем как раз в такой усадьбе.

– Покажешь?

Катя задумалась. Дом был недалеко. Пройти через Партизанский переулок – и окажешься перед воротами. Скорее всего, мама уже ушла на работу. Ладно, пусть посмотрит. Можно показать.

…Кружа по городу, Катя не могла миновать самую большую улицу, переименованную в честь вождя мирового пролетариата. Проходя тропинками между зданий, они вышли к дому купца Савельева. Ещё в дореволюционный период к двухэтажному каменному зданию была пристроена лавка, которая и по сей день не утратила своего значения. Вывеска «Ткани» не давала повода в этом усомниться.

– Ильдар, я обещала маме кофту связать. Нужно пряжу купить. Я быстро. Подождешь? – спросила Катя.

– А ты вязать умеешь?

– Конечно. И шить. А как без этого? Хочешь, тебе шерстяной шарф свяжу?

Совершив покупки, они отправились по главной улице Енисейска. Здесь по обе стороны выстроились каменные особняки в стиле русской классики или эклектики и модерна. Они могли отличаться внешним видом фасада, но были едины в своём прагматизме. Первые этажи зданий были отданы под лабазы. Это были дома купечества. В середине XVIII века в Енисейске было более 140 купцов первой гильдии и свыше 1200 – второй гильдии.

– Смотри, сегодня 13 августа, – рассказывала Катя. – Аккурат с 10 по 15 августа, ежегодно, аж до XIX века, в Енисейске проходила ярмарка, известная по всей России. На неё обязательно съезжались купцы как с Западной, так и Восточной Сибири. У нас в музее есть старая фотография Базарной площади. Так от телег и подвод было не пробиться на соседние улицы.

Катя видела, что её рассказ был интересен Ильдару, и в душе этому радовалась. «Чем бы ещё удивить?» – размышляла молодая енисейка.

– Пойдём к реке, – спохватилась девушка. Глаза её загорелись, она взяла спутника за руку и аккуратно потянула в сторону водной глади, открывающейся взгляду сразу за цепочкой домов. – Покажу, где острог поставили. С этой крепости начался город.

Ильдар радостно согласился.

Они вышли на возвышенный берег Енисея, с которого взгляду открылась пристань, почерневший Богоявленский собор и раскрывающаяся по обе стороны панорама города.

– А ты знаешь, почему появился Енисейск? – спросила Катя и хитро посмотрела в глаза своему спутнику.

– Так ведь Ермак завоевал Сибирь… и, стало быть, Енисейск, – брякнул первое, что пришло в голову, Ильдар и, в свою очередь, заглянул в глаза девушки.

Она звонко расхохоталась.

– Нет, Ермак Тимофеевич сюда не добрался. Он воевал на Иртыше, задолго до того! – ответила Катя. Она вдруг замолчала, затем почему-то настороженно оглянулась по сторонам и, приблизившись к уху Ильдара, перешла на шепот: – Просто невесту обменяли на рухлядь.

– Позвольте, какую невесту? Какую ещё рухлядь?! Нужны объяснения, доказательства… – начал было московский студент.

– Ни объяснений, ни доказательств не требуется, – ответила девушка и заговорила тихим заговорщицким голосом: – Всё просто: в зелёном бархатном охабне…