Промышленная зона, находившаяся на окраине Енисейска, была сплошь покрыта древесной стружкой и опилками. Они в немыслимом количестве заполнили улицы и переулки. Ильдар с Тимохой шли по раскидистому, похрустывающему под ногами тёплому «ковру», с каждым шагом оставляя на нём причудливые узоры.

Стены бараков, попадавшихся на пути, украшали красные пожарные щиты. Почти везде инвентарь отсутствовал, но висели таблички со строгими предупреждениями. Вниманию предлагались два практически одинаковых текста, но грозивших нарушителям разными последствиями: «Курить запрещается. Штраф 25 рублей» и «Курить запрещено. Штраф 50 рублей».

Такое финансовое разнообразие безусловно производило впечатление на работяг. Они курили исключительно в тех местах, где находились таблички, сулившие наказание в 25 целковых. Мужики и бичи стояли вперемежку небольшими группами. Впрочем, отличить одних от других не составляло труда. Помимо изношенной, местами рваной одежды руки и лица бичей были покрыты ссадинами, царапинами, корочками от болячек.

Тут же дымили несколько бесконвойников. Зэки закивали головами, приветствуя Тимоху. Он махнул в ответ рукой.

По дороге в столярный цех надо было зайти в контору. Директора на месте не было, поэтому наряды взяла его секретарша.

– Скажи, Тимоха. Верно, что у вас за сезон погибает два или три человека?

– Откуда знашь?

– Директор сказал.

– «Серый» зря тарахтеть не станет. А сколько загнулось – это как «Серому» глянется. Он гнедой. Умеет гнать фуфло… Прошлый год на «Крапиву» штабель рухнул. Не так кругляк поклали. Так «Серый» учитывать не стал, убрал концы в Енисей.

– Погоди, Волков это «Серый»?

– Погоняло его. Ты с ним зря не базарь. Он за мокруху лямку тянул, – сказал Тимоха, доставая папиросу.

Ильдар был шокирован услышанным. Оказывается, Григорий Афанасьевич отсидел десять лет за убийство. И, как пояснил зэк, на воровском жаргоне «гнедой» значило хитрый. Вот тебе и радетель за трудовые успехи! Наплёл про ГЭС, трубопровод… А на деле утаил гибель заключённого.

Биография директора сплава вполне подходила для здешних мест. После отсидки Волков сознательно остался в этих местах. Что ему было делать «на материке»? Здесь он всё знал, был при делах и даже выбился в местные начальники.

…Работа на «полка́х» у Ильдара не заладилась. Да и другие члены бригады тяжело вырабатывали норму. Не получилось у московских студентов сразу, с «чистого листа», освоиться на непосильной, как выяснилось, работе – что на воде – разбирать по брёвнышку километровые плоты, что наверху – умело перекидывать стволы по номерам, выстраивать ровнёхонько высоченные штабеля. Сплавщицкие навыки приобретались медленно, ценой неимоверных усилий, непрекращающейся войной с гнусом и злющими комарами, в обстановке смертельного риска и постоянного недосыпа. Деньги оказались совсем не лёгкими.

В теории сам процесс не выглядел сложным. Ствол поднимался на «полки́». Взглянув на поперечный распил кругляка, опытный сплавщик определял его диаметр и сопровождал до нужного штабеля, где накапливались брёвна такого же размера. Кто-то загодя обхватывал крюком кантаря ствол, ползущий по эстакаде, и шёл рядом с ним по мосткам. Кто-то всаживал кантарь непосредственно перед штабелем. Всё зависело от навыка. Но и те, и другие должны были выбрать правильный момент и столкнуть ствол с цепи бревнотаски, чтобы он попал по назначению.

На практике у студентов многое происходило иначе. У них ещё не было опыта определять на глазок правильный диаметр поднимающегося бревна. Получить подсказку от зэка не всегда получалось. Только один из них находился вместе с ребятами на эстакаде. Другой работал ниже или вовсе спускался к воде. Начиналась ненужная беготня с постоянными спорами.

– Ты что, глаза дома забыл? Это тридцатка, а ты её на двадцать восьмой размер направляешь!

– Перестань, на хрен, меня дергать! Какая тридцатка? Возьми рулетку, тут двадцать пятый – от силы.

Через несколько дней бесполезной ругани и мытарств опытная Прасковья подошла к студентам, работающим на «полка́х».

– Вот что, ребята. Я договорилась с Нюрой. По первому разу, дня три или четыре она будет писать мелом номера стволов. На комлях увидите, – объявила помощница бригадира. – Не её это печаль, ну да ладно… Подсобим. Потом сами кумекайте… Вот жара-то! – сняла с головы косынку и обтёрла ею шею.

…Проблемы возникали у Ильдара почти с каждым бревном. Он проходил тот же путь новичка, что и остальные его товарищи, повторял те же ошибки. Нельзя сказать, что его сокурсники уже освоили специфику работы, выполняемой, как правило, заключёнными. Они также совершали ошибки, но у Ильдара их было больше, что никого не удивляло.

То не получалось правильно ухватить кантарём за середину ствола. Если бревно было небольшого диаметра, оно попросту кособочилось. Вместо того чтобы катиться по штабелю, неровно сброшенный ствол начинал подпрыгивать и мог остановиться наискосок посередине полки, на которую раскатывался кругляк. И тогда приходилось спускаться вниз, корячиться, захватывать его кантарём, разворачивать, выправляя и укладывая бревно на его место.

То у неопытного сплавщика, при попытке сбросить ствол, крюк срывался. Молодой человек снова захватывал кантарём непослушное бревно, но момент был упущен. Ствол проезжал мимо нужной колоды.

Проблема заключалась в том, что бревнотаска крутила цепь только в одну сторону. Её нельзя было отмотать назад. Но можно было остановить движение цепи. И поначалу Ильдар так и поступал.

Над головами сплавщиков был натянут сигнальный шнур. Он вытянулся на всём протяжении бревнотаски. Дёрнув его вниз, работник подавал команду оператору и тот останавливал движение брёвен.

Казалось бы, чего исхитряться, гоняться за стволами, рассчитывать момент сброса? Останови цепь с бревном в нужном месте и кантуй наверняка, чтобы ствол правильно упал вниз, правильно покатился и ровненько уткнулся в другое бревно, сброшенное ранее.

Но такое удобство не только не приветствовалось, а категорически запрещалось. Если останавливалась бревнотаска, то падала её производительность. Чем дольше она крутилась, тем больше был заработок за смену. Тот, из-за кого возникал простой, подводил всю бригаду, ставил под угрозу не только ежедневный план по сплаву, но и лишал мужиков дополнительного приработка, премии. Посему, правило было железным. Любой член бригады должен был решать проблемы либо с помощью напарников, либо ценой собственного здоровья, но не нарушая работы конвейера, который поднимал с воды не только брёвна, но и деньги для сплавщиков.

Поэтому останавливать цепь могли только два человека – бригадир и его помощник. Или за сигнальный трос дёргали, когда сплавщик получал травму или того хуже.

Проще всего ошибки неопытных москвичей исправлялись, когда закладывалась новая колода. Тут на «полки́» поднимались оба зэка.

– Правильно штабель заложить – не в парашу ветер запустить, – наставительно говорил Тимоха.

Он и Михалыч вымеряли от соседней горы брёвен три или четыре метра, расчищали новое место, врывали в землю упоры из нетолстых, но достаточно длинных стволов. В них будут упираться полки поднимающегося на несколько метров кругляка.

Первый ряд сбрасывался на землю или иногда для него ставились лаги, чтобы брёвна не лежали на земле. На новом, ещё низком, штабеле можно было без особых последствий осваивать науку правильного сброса и раскатки стволов. Даже если бревно падало неудачно, исправить ошибку было проще, чем на пачке высотою в два метра или более того.

В нижние ряды рекомендовалось укладывать древесину из лиственных деревьев. Она была самой тяжёлой. И потом, через несколько рядов, в верхней части штабеля должен был раскатываться хвойный кругляк. Но на практике это правило не соблюдалось. Плоты приходили с брёвнами из разных пород древесины, а держать наполовину заполненный штабель никто не собирался.

Так и выстраивались с разных сторон эстакады штабеля брёвен, стоявшие мрачными исполинами в ожидании своей очереди для отправки в лесопильный цех.

…Обычно на «полка́х» работали четыре человека. Поднимающиеся брёвна они выбирали по очереди. Ильдару досталась «тридцатка», набухшая от воды.

Начало темнеть. Он загодя прихватил бревно. Присмотревшись, сплавщик увидел широкий комель и понял, что приладил багор явно не в том месте, где следовало. Молодой человек попытался освободить кантарь, но инструмент почти не сдвинулся – так глубоко крюк вошёл в мокрую, ставшую вязкой древесину. Ильдару стало ясно, что, когда он начнёт сбрасывать бревно, его поведёт в сторону. Ствол может вообще не соскочить с цепи или будет заваливаться вниз одним концом. А нужный штабель уже вырастал перед глазами.

Михалыч увидел красное от напряжения лицо Ильдара и всё понял. Он подбежал, зацепил кругляк с другого края и, навалившись на кантарь, закричал:

– Как скажу, толкай вперёд, наискось… Давай, разом! Туды его!

Бревно послушно перекатилось с бревнотаски, свалилось на дощатый трап и оттуда упало вниз. Прокатившись по штабелю, оно уткнулось в упоры и замерло.

– Спасибо, Михалыч, – вздохнув с облегчением, сказал Ильдар.

– Слышь, паря. Пока что не берись один брёвна кидать. Тут навык нужен. Вдвоём пока что. По краям хватайте и кантуйте вниз.

До конца смены вроде бы оставалось только два часа, но возникшее за день напряжение, накопившаяся усталость измотали ребят. Все понимали, что к полуночи норму опять не выполнят. И придётся пахать дальше, пока наряд не будет закрыт. Надеялись на то, что смена «сожрёт» лишь половину ночи, а не протянется до рассвета.

К удовольствию московских студентов, в этом бесконечном конвейере всё же возникали неожиданные паузы, позволяющие перекурить, перевести дух и собраться с силами. Такие подарки преподносила сплавщикам их «кормилица». Зубастая цепь без передыха нанизывала брёвна одно за другим и постоянно рвалась от этого придуманного людьми напряжения.

К бригаде были приставлены трое мастеровитых работяг из местных. Как правило, они работали внизу, на воде. Когда происходил обрыв цепи, один из мужиков бежал за огромным разводным ключом и принимался за работу. Раскрутить огромные гайки и болты, заменить отрезок цепи на новый, снова собрать зубастую змею, натянуть звенья – на это могло уйти до получаса. И народ на «полка́х» облегчённо присаживался, затевая перекур.

В сгущающихся сумерках раздался еле слышный звон. Он усиливался, нарастал, заполняя всё пространство. Тучи комаров вынырнули из тайги и грозно загудели над головами людей. Они роились над эстакадой и словно выжидали подходящий момент, чтобы спикировать на лицо или открытые руки.

Ребята достали из карманов флаконы и стали растираться жидкостями, которые должны были отпугнуть эту армию. Впрочем, как показали предыдущие ночные смены, ни одеколон «Гвоздика», ни специальное средство «Ангара» особого впечатления на сибирских кровопийц не производили. Они были вонючими, но отпугивали комаров ненадолго.

– Когда собирался, бабка дала настойку эвкалипта. Вроде на несколько часов хватает. Попробуй, – сказал Валера и всучил Ильдару бабкино снадобье.

Сидевшие рядом зэки поначалу на комаров не реагировали. Затем Крысалёв обратился к напарнику:

– Давай, зажги. Вишь, жрут окаянные.

Тимоха спустился вниз и быстро соорудил костёр под эстакадой. Конечно, разводить огонь запрещалось, но ночью действовали свои законы. Радулин вывернул карманы и побросал в огонь еловых шишек. Дым от костра поднялся на площадку, накрывая студентов и зэков белым одеялом и ароматом хвойного леса. Довольный Антон Михайлыч затянулся папиросой и принялся рассказывать:

– Недавно на Енисее в деревнях праздник отмечали. Называется Акулина гречишница. Так вот… По народным приметам с этого дня лето и начинается. После праздника появляются комары, оводы, гнус всякий. Корову днём не выведешь… Бежит из стада от слепней, мух обратно в деревню… Бесится, прячется под навесом, машет хвостом. Оттого энтот день ещё называют Акулина – задери хвосты.

Бревнотаска дёрнулась, заскрипела и принялась грохотать цепью, показывая, что конец смены ещё не наступил. После небольшого перерыва вновь потянулись стволы, поднимая объём кубатуры до нужной отметки.

Через пару часов, когда казалось, что сил не осталось, на «полка́х» случилась история, которую опасались больше всего. Ильдар не обратил внимания, кто из ребят поторопился и взялся перекидывать «сороковку» в одиночку. От чрезмерной усталости, от огромного желания закончить побыстрее смену сплавщик сбросил бревно, не дойдя до середины штабеля. Ствол кособоко свалился с бревнотаски, упал на высокий, почти собранный штабель, и понёсся наискосок стеллажа. В преддверии того, что будет дальше, по эстакаде разнесся отборный мат. Набравший скорость кругляк покатился по краю штабеля, всё больше вынося за его границы «полки́» один из концов ствола. Наконец, центр бревна перекатился через край – и ствол рухнул с пятиметровой высоты.

Деваться было некуда. Радулин со злостью рванул сигнальный шнур. Прибежавший бригадир посмотрел на упавшее бревно, обложил всех матом и высказал мнение, откуда растут руки у жителей столицы. Затем он повернулся, наорал на зэков и побежал за подмогой.

Обхватив шестиметровый ствол, мужики и студенты рвали пупы подавая его наверх, где другая группа работяг арканила конец бревна, перебрасывала канат на другую сторону штабеля. Словно рабы, строящие египетскую пирамиду, сплавщики громоздили мокрое тяжеленное бревно на полку. Наконец, когда беглец был поднят и уложен в штабель, красный от напряжения бригадир посмотрел на взмыленную бригаду и сплюнул через зубы:

– Шабаш! Валим отсель.

Начало светать. Небо всё ещё оставалось тёмным, но уже обозначилась кромка с восточной стороны. Московские студенты доплелись до барака и не раздеваясь рухнули на топчаны. Поднимающееся солнце заглядывало в окна красного уголка, пробегало своими лучами по лицам спящих, но попытки светила разбудить молодых сплавщиков были тщетны. Барак надолго погрузился в тишину.

…Наступившее воскресенье подвернулось как нельзя кстати. Можно было расслабиться, на какое-то время вырваться из сплавного конвейера, не оставлявшего сил после каждой смены.

Как и в предыдущие дни, погода выдалась жаркой. Ильдар решил спуститься к реке. Сколько времени прошло с тех пор как он приехал в сибирский город, а посмотреть Енисей вблизи, потрогать руками сурового «батюшку» до сих пор не получилось.

Он проходил небольшие озерца, вытянувшиеся вдоль берега. Весеннее половодье притапливало эту часть Енисейска и оставило после себя блюдца, вокруг которых обильно разросся кустарник, поднялась высокая трава.

По бокам крутого склона росли деревья. Ильдар вышел к тому участку реки, где сплавщики проложили мостки, далеко уходящие от берега. Справа от мостков, на внутренней стороне излучины реки расположился остров. Да, пожалуй, и не остров, а широкая песчаная коса, повторяющая изгиб реки. Между ней и берегом покачивались пригнанные сплавом брёвна. Видимо, косу использовали как запань, закрывая естественной преградой плоты, пригнанные с верховьев Енисея или с Ангары.

«Пожалуй, до другого берега будет километра четыре, не меньше», – подумал молодой человек, смотря вдаль.

Возвышенные берега правобережья Енисея переходили в горные холмы и большей частью были покрыты лесом. Там начиналась тайга. Хоть солнце залило берега ярким светом, таёжный лес выглядел суровым и мрачным. Где-то в его глубине находился лагерь или, как говорили местные, «зона».

Там же, на правом берегу реки, пристроилось село Епишино. Почти под сотню дворов, но ничем особым не примечательное. И тем не менее, его связали с левым берегом паромной переправой. Не для каждого енисейского села строилась пристань и пускали паром.

Удивление Ильдара ещё более усилилось, когда он увидел, что дорога от города, при подходе к переправе, раздваивалась, образуя вилку. Один конец накатанного пути вёл к пристани, а другой, также добротно уложенный, утыкался в кромку воды. На другом берегу Енисея, где жили епишинцы, дорога имела такое же раздвоение.

В зимнее время, когда река покрывалась льдом, рядом с пристанями, от берега к берегу, создавалась ледовая переправа. Таким образом, между городом и селом круглогодично действовало транспортное сообщение.

Чем объяснялась такая забота о селянах? Да и о них ли шла речь? Ответы на эти вопросы прятались в глубине Северо-Енисейской тайги.

От Епишино была проложена грунтовка, пересекающая много ручьёв и рек, больших и малых, имеющих колоритные названия, вроде ручья Чиримба или полноводной реки Большой Пит. Дорога шла через урочища, обходила болота и поднималась к таёжным вершинам. Она тянулась на триста вёрст через посёлки Брянка и Новая Калами. Последний находился в живописном месте среди гор, покрытых лесом. Колоритное название Калами, словно горная речка, переливалось звуками и на эвенкийском языке означало «девушку, потерявшую ведро». Здесь жило несколько сот старателей, которые прочёсывали драгами золотоносную речушку с одноимённым названием.

Но не эвенкийская речка была конечной целью проложенного из Епишино тракта. Он тянулся дальше, ещё на 35 километров, и упирался в рабочий посёлок золотоискателей Северо-Енисейский и находящийся рядом с ним прииск. В царское время здесь был Авенировский рудник, который переименовали в Советский.

Что в довоенное время, что после количество старателей с семьями оставалось практически неизменным. К лету 1979 года в нём проживали и работали чуть более шести тысяч человек. Они добывали золото, обживались, потихоньку сносили бараки и строили двухэтажные квартирные дома с печными трубами. К недавно прошедшему юбилею в посёлке появилась улица 60 лет ВЛКСМ, на которой построили жилища уже с центральным отоплением.

В послевоенное время в посёлке расчистили площадку под грунтовое лётное поле для «кукурузников». Но летали они редко. Приисковое начальство не беспокоило лётчиков своим грузом. Должно быть, боялись перевозить самолётом золотой песок и самородки. Не ровен час, сгинет, тогда ищи его по тайге!

Добытое золото под охраной доставляли к реке, переправляли паромом или по ледовой переправе в Енисейск, а затем отправляли на Большую землю. Тимохе довелось поработать в том посёлке. Вот он и рассказал о прииске в один из перерывов.

…Ильдар прогуливался вдоль берега. Затем перешёл на мостки. Сквозь прозрачное стекло колышущейся реки в такт то приближалась, то удалялась, вслед за волной, мелкая галька, усыпавшая дно Енисея. Один из камешков выглядел по-особенному красивым. Вот бы привести в Москву енисейский сувенир!

«Интересно, смогу донырнуть? – размышлял молодой человек. – А чего думать?! Нырну… Да и поплаваю заодно. Не зря же плавки надел!».

Он не мешкая скинул одежду, разбежался и, выписав в воздухе ласточку, стремительно вошёл в воду. В первые несколько секунд ему показалось, что он прыгнул в зимнюю прорубь. Ледяная вода обожгла тело, воткнулась сотнями игл. Ещё продолжая погружаться, молодой человек почувствовал, что чем ниже он опускается, тем сильнее его охватывают ледяные тиски. Ошарашенному Ильдару было уже не до камешка, лежащего на дне. Также пропало желание поплавать в своё удовольствие. Назад, на мостки!

Вынырнув, молодой человек обнаружил, что настил из досок оказался не рядом, как он предполагал, а отодвинулся на добрый десяток метров. Мостки стремительно удалялись. Невидимое глазу подводное течение понесло Ильдара вдоль берега. Он уже забыл про мостки и просто пытался выбраться на сушу. Какое там! Словно на тройке, искатель приключений проносился мимо хозяйственных построек, удивлённого мужика на берегу, конопатившего днище лодки, женщин, полоскавших бельё в Енисее.

Впереди показались постройки судоверфи, и течение стало притормаживать. Ильдар понял, что это шанс, и, размахивая руками, хлопая ногами по воде, устремился к берегу. Через несколько минут он усталый лежал на песке и старался отдышаться после водного кросса.

Мостки, на которых осталась одежда, скрылись за поворотом. Юношу унесло почти к устью речки Мельничной, впадающей в Енисей. Больше километра Ильдар брёл назад. Сибирская романтика, воспетая в песнях Александры Пахмутовой, выветрилась из головы.

…Столовая по воскресеньям не работала. Когда Ильдар вернулся, ребята заканчивали кашеварить. В меню был гороховый суп и большой запечённый кусок тайменя, который прикупили у местных. Из московских запасов на столе лежала колбаса. Приглашённые пообедать с бригадой Крысалёв и Радулин принесли спирт.

Выпили, закусили. Все ещё находящийся под впечатлением, Ильдар рассказал о своём приключении. Кто-то пошутил, но у большинства эта история радости не вызвала.

– Куда тебя понесло? Хоть бы предупредил…

Крысалёв снова разлил по стаканам. Рассказ зэка, сдобренный спиртом, убрал с лиц остатки безмятежности. Сибиряки знали, с батюшкой шутить не след!

Старинная загадочная река словно тайком подбиралась к городу. Начиная от места слияния Ангары с Енисеем русло выписывало дуги, а миновав город Лесосибирск, речные извивы превращались в крутые зигзаги. На подходе к Енисейску и минуя его, река рисовала петлю за петлей. И без того быстрое, течение Енисея ускорялось и неслось вдоль берега с особенной силой. Оно становилось то прижимным, то снова поворачивало на стремнину, вынося на середину реки поднятый со дна топляк. Бывали случаи, когда течение срывало плохо закреплённые брёвна, пришедшие в плотах. И тогда приходилось вылавливать и перехватывать их ниже по реке.

Покрасневшие от спиртного, зэки молча смотрели на Ильдара. Наконец, Антон Михайлыч произнёс:

– Сильно рисковал, паря. Под водой топляка много. А ежель на бревно налетел? И не очухаесси! Хорошо, выгреб… Могло унести на середь Енисея. Так бы и плыл до Усть-Кеми. А то мертвяка иногда вылавливали аж у Подтёсово.

…Через несколько дней Ильдара перевели с эстакады на обслуживание главной линии бревнотаски. Надо было ходить вдоль цепи и контролировать проход бревна с одной секции на другую. В момент передачи стволы подскакивали, могли завалиться, порвать цепь. Чтобы исключить такие косяки, вдоль бревнотаски ходили двое сплавщиков.

Перевод на главную линию не был ссылкой. На эту пару работников расписывался наряд так же, как и на остальных. Будучи опытным мужиком, бригадир считал правильным передвигать сплавщиков с одного вида работ на другой. Люди приобретали новый опыт, при необходимости обеспечивалась взаимозаменяемость. Кроме того, это была возможность отдохнуть как физически, так и психологически.

Главный конвейер находился под самым солнцепёком. Ильдар изошёл по́том в чёрном рабочем костюме. Одежда прилипала, стесняла движения. Молодой сплавщик решил нарушить принятую форму одежды и снял робу. Рабочий вид обозначали лишь сапоги и кантарь.

Стоявший недалеко Радугин рассмеялся, но ничего не сказал.

– Чего смеёшься, Тимоха?

– Да так… Погоди малёха, скоро узнашь.

Действительно, ждать пришлось недолго. Вместе с мокрыми брёвнами на хранилище завода поднималась мошка.

Рой насекомых облепил стоящего в плавках московского студента. Ильдар взвился от боли. Не обращая внимания на остальных, юноша подпрыгивал, бил себя по обнажённому телу, пытаясь согнать прилетевшую заразу. Дикая пляска не давала результата. С выпученными глазами молодой сплавщик оглядывался в поисках брошенной робы.

– Ты что, идиот?! – закричала выскочившая из будки помощница бригадира Прасковья. – Это же не пляж! – вскинула руками в сердцах.

Удивленная или возмущенная московским безрассудством, «хозяйка» лесосплава от души произнесла такую сочную тираду, что рядом стоящие мужики уважительно переглянулись.

– Понимает! – одобрительно кивнул им Радулин.

…Следующий день был воскресный. Но студенты катастрофически не выполняли план, и московская бригада собиралась на работу.

Изъеденного гнусом Ильдара оставили дежурным по бараку. Тело неопытного сплавщика «взрывалось» и ныло.

– Да, Ильдар. Налетел ты на двадцатку, – сказал Гарик, прижигая места укусов йодным тампоном.

– Толку от тебя пока что не будет, так что займись хозяйством, – собираясь на смену, наставительно распорядился негласный лидер бригады Валера Карпов.

– Не переживай, скучать не придётся, – добавил сокурсник и определил фронт работ.

Для начала Ильдар взялся мастерить «кипятильник». Сняв ножом оплётку с проводов, будущий радиоинженер достал из рюкзака упаковку лезвий для бритья «Нева» и стал аккуратно прикручивать оголённую медь к новеньким, не тронувшим щетину, пластинам. Пройденный в начале обучения курс «Электротехники» оказался как нельзя кстати. Собирая лезвия в электрическую «гармонь», Ильдар подумал, что его конструкцию вполне могли бы оценить зэки. Но потом вдруг сообразил, что может переусердствовать, и доморощенный «кипятильник» обесточит добрую половину бараков, рассыпавшихся вдоль берега. Он вынул из «гармони» пару лезвий, и собранная конструкция погрузилась в ведро с водой.

Эффект оказался потрясающим. Как только Ильдар подключил провода к распределительному щитку, по бараку разнёсся треск, а в центре ведра раскрылась «дуга». Она подсветила тёмную колодезную воду, перемешивая с бешеной скоростью слой за слоем. И уже через минуту ведро бурлило, поднимая над собой белые клубы, – словно волшебная лампа Аладдина.

Довольный результатом, Ильдар решил, что можно заняться колкой дров, но тут в дверь постучали. В проёме стояла высокая, стройная девушка в простеньком ситцевом сарафане. Её густые русые волосы, заплетённые в косу, свешивались через плечо. Она подняла загорелую руку на косяк и спросила:

– Это тебя покусали?

– Да нет. Я в порядке.

– Тебе мама настойку прислала. Надо мазать укусы. Снимай рубашку.

То ли от неожиданного появления девушки, то ли от её решительности Ильдар слегка оторопел и попробовал отказаться. Но гостья звонко рассмеялась, обозначив ямочки на щеках. Она задорно подняла голову, словно решила показать прямой небольшой носик. Тонкие брови удивлённо приподнялись изгибом к широкому лбу. Девушка посмотрела на Ильдара большими голубыми глазами, хитро подмигнула и спросила:

– А на спине тоже сам будешь мазать?

Они устроились на топчане. Её пальцы заботливо дотрагивались до вздувшейся кожи, и с каждым прикосновением тело Ильдара вздрагивало и напрягалось. Он вдруг понял, что ему нравится, как руки девушки не торопясь и ласково опускаются по спине. Ильдар хотел только одного – чтобы укусы на спине не заканчивались, а появившаяся «медсестра» задержалась как можно дольше.

– Меня Катей зовут, а тебя?

– Ильдар. А твоя мама откуда про мои укусы знает?

– Так вы же вместе работаете. Прасковьей её кличут. Неужто забыл?

Ильдар рассмеялся. Ему стало удивительно хорошо рядом с Катей. От загорелого тела девушки сквозь цветочки на ситце излучалось тепло. Сарафан ей был великоват, и, когда она наклонилась за упавшим на пол тампоном, глазам Ильдара открылась упругая девичья грудь, не знавшая стеснявшего лифчика. Он покраснел. Вспыхнувшее желание накрыло горячей волной.

Катя перехватила его взгляд. Закончив год назад школу, она была уже в том возрасте, когда понимала взгляды мужчин. Подростков в округе практически не было. Те, кому повезло, уходили в армию. Для других ребят дорога была заказана: как правило, по пьянке они попадали в места не столь отдалённые – кто за драку, кто за воровство.

Катя улыбнулась Ильдару. Дотронувшись до его плеча, она тихо произнесла:

– Может, погуляем сегодня вечером? Ты приходи к столовой. Я у мамки ключи возьму. Спину тебе помажу. Придёшь?

– Приду, – закивал Ильдар и, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, обнял девушку.

Она не сопротивлялась. Его рука судорожно охватила шею девушки и опустилась на грудь, лаская розовые соски, ставшие влажными от напряжения. Задохнувшаяся Катя прошептала, подняв на Ильдара глаза:

– Миленький ты мой…