После семнадцати часов пути, преодолев замысловатые повороты реки, минуя буруны и пороги на фарватере своенравного Енисея, пароход «Валерий Чкалов» подошёл к Енисейску. Ночь накрыла реку и спрятавшийся в темноте город. Сигнальные стояночные огни на дебаркадере, освещённая табличка с надписью «Енисейск», несколько фонарей за пристанью на берегу – вот и всё, что осталось от провинциального города.

После швартовки Николай вернулся к Ильдару, стоявшему на палубе:

– Ты погоди сходить. Стоим полчаса, успеешь. Да и куды тебе идти – в эдакую темень! Не ровён час возьмут на гоп-стоп… Пойду с Петровичем поговорю.

Ильдар кивнул головой. Боцман побежал договариваться с начальником пристани о его ночлеге, а молодой человек пытался рассмотреть место, куда его занесла судьба.

Начинающаяся на берегу дорога уходила в подъём. Через несколько десятков метров фонари заканчивались, и куда она вела – не было видно. Слева угадывались купола то ли большой церкви, то ли собора. Справа от дороги стояло жутковатое двухэтажное здание, похожее на белый призрак. «Ещё работать не начал, а уже оторопь берёт. Не-е, не пойду ребят искать, – думал Ильдар, – останусь на причале. Как-нибудь ночь перекантуюсь».

– Всё в порядке! – радостно сообщил Николай. – Дашь Петровичу рублик. Внутри дебаркадера на лавочке переночуешь. На улице не спи. Холодно, и комары съедят.

Они обнялись словно близкие люди. Боцман проводил его до сходен и перекрестил на прощание. Ох, как не хотелось Ильдару вступать на трап, уходить с парохода! Но брошенный жребий не оставил другого пути.

…Поднявшийся над водой золотой диск разогнал утренний туман, окутавший реку, её берега, и залил ярким светом всё вокруг. От ночных страхов не осталось и следа. Новый солнечный день сулил надежду, и молодой человек отправился на поиски конторы.

Оставив за спиной причал, он преодолел подъём и вышел на улицу Ленина. То, что она была главной в городе – говорило её название. Но вот в какой стороне находится Енисейлесосплав? Размышляя, Ильдар вышел к добротному одноэтажному зданию из старого красного кирпича. Строго под большими окнами, на уровне мостовой, находились маленькие оконца, видимо, предназначенные для света в подвальное помещение. Вывеска «Галантерея» не оставляла сомнений, что до революции в этом доме был торговый лабаз с мануфактурой, принадлежавший какому-нибудь именитому купцу и сохранивший свою функцию по сей день. К счастью Ильдара, из дверей магазина вышла женщина.

– Э-э-э, милок, тебе нужна Трудовая Слобода. Это на конце города. – махнула рукой женщина. – Как шёл, так и ступай дальше. С правой стороны универсам пройдешь, большой такой. Дальше мост через речку Мельничную. За монастырём сверни налево. Там покажут.

Он шёл по главной улице, смотря по сторонам. «Видать, зажиточный был городок, – отметил про себя молодой искатель приключений. – Каменные дома в два этажа. Обветшали, конечно. Но построены добротно, потому и сохранились».

Из общей архитектуры окружающих особняков выбивалось четырёхэтажное кирпичное здание с вытянутыми окнами, завершёнными в верхней части элегантной дугой. Окна первого этажа уже вросли в землю. Но это обстоятельство нисколько не преуменьшало его внушительные габариты.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это городская школа № 1. Напротив неё, через дорогу, был установлен памятник воину-освободителю. «Открыт в мае 1975 года», – прочитал Ильдар.

Фигура солдата в пилотке и плащ-палатке, поддерживающего правой рукой ремень автомата, выглядела достаточно узнаваемо и традиционно, если бы не одно обстоятельство. Вокруг монумента расположили полукругом бетонные плиты с металлическими пластинами, на которых выбили имена енисейцев, не вернувшихся с войны.

Минуя некогда красивые усадьбы с колоннами, портиками и фронтонами, Ильдар шёл по мостовой. Хотя в общепринятом понимании она таковой не являлась. Была асфальтирована только проезжая часть центральной улицы. Под ногами у прохожих была лишь утоптанная земля, которая хорошо затвердела, ибо на дворе была середина июля.

Прогулочным шагом молодой человек вышел к ещё одному обшарпанному и покосившемуся зданию, которое по своему значению было явно важнее других постаревших построек. Скорее всего, в нём находилась городская власть. Ошибиться было трудно. Перед двухэтажным зданием разбили маленький палисадник, в центре которого на постаменте стоял в полный рост товарищ Ленин.

Ильдар задержался у памятника. И было отчего приостановиться. Стоявший перед ним вождь разительно отличался от строгих, идеологически выдержанных монументов, виденных ранее. Скульптор очень подробно, с большим количеством деталей, передал наряд и саму фигуру Владимира Ильича.

Из-под раскрытого сюртука выставлялся напоказ жилет с большим количеством горизонтальных складок, говоривших о том, что обладатель костюма либо сшил жилетку не по размеру, либо хорошо поправился. На коленях брюк собрались «пузыри». Широченные усы, клинообразная бородка и засунутая в карман брюк левая рука придали памятнику несколько расслабленную, если не сказать фривольную, позу. Большая кепка строгости не добавляла.

Чем дольше московский студент смотрел на сакральный монумент, тем больше ассоциаций возникало в его голове. Вождь мирового пролетариата стал похож на купца первой гильдии! А что?! Для уездного городка, прославившегося своим купечеством, вполне подходящий для понимания образ.

От этих размышлений молодого человека стал разбирать смех. Но ещё большее веселье ждало его впереди. Через десяток метров навстречу двигалось небольшое стадо коров. Любопытно, что факт выгула рогатого скота по центральной улице города не поверг в изумление никого из прохожих. Ещё не знакомый с сибирским провинциальным укладом, житель столицы специально оглянулся по сторонам. Всё в порядке, никто не возмущается. Идут себе спокойно по своим делам и внимания не обращают на бредущих друг за другом бурёнок.

Наконец, Ильдар дошёл до большого здания «Универсама». Он остановился. Надо бы что-нибудь к завтраку купить. Да и для ребят «гостинец» не помешает. Его раздумья прервал хриплый голос:

– Парень, слышь. Трубы горят. Выручи мелочью на чекушку.

Мужчина в грязной изношенной клетчатой рубашке с закрученными к локтям рукавами улыбался во всю длину металлической коронки, в которой просматривалась пара золотых фиксов. Лысину прикрывал немыслимый для лета белый фетровый берет. К стойкому запаху немытого тела добавлялся алкогольный перегар.

«Типичный бич», – подумал Ильдар.

Так в Союзе называли особую категорию людей, которые скитались по стране в поисках работы. Находясь в стройотрядах в разных местах страны, Ильдар повидал их немало.

Сам термин был заимствован от английского слова beach, означавшего пляж. Но бичи из Страны Советов не имели ничего общего с разорившимися американскими бродягами, живущими на побережье океана.

В русском языке слово трансформировалось, обрело не только иной смысл, но и новое звучание. Подобно перекати-полю, советские бичары[6] нигде особенно не задерживались, подряжались на денежную сезонную работу – куда-нибудь на временную стройку, лесоповал или прииск, устраивались в экспедицию по таёжным местам. Некоторые не гнушались даже вредного производства. Получив на руки хороший куш, бичуган считал правильным потратить деньги на бесшабашные гулянки с друзьями и легко доступных женщин. Они «не просыхали» от алкоголя, пока деньги не заканчивались. Спустив последнее, перекати-поле снова отправлялись на поиски заработка, таскаясь по свету.

Бичи выделялись среди остальных людей поношенной, не стиранной или даже грязной одеждой, порой с чужого плеча, поскольку свою он мог попросту потерять или её у него украли. Другой приметой был хриплый, простуженный голос, который садился от постоянного пребывания на улице и систематических возлияний алкоголя.

Ильдар достал рубль и спросил:

– Случайно не знаешь, где тут сплавная контора?

– Конечно, знаю, – обрадовался мужчина. – Я на ней сколько дён да ночей отпахал. Да я тебя провожу… Пойдём через Столярный, так короче. Вдоль бараков на Бабушкина. Она как раз переходит в Лесозаводскую. Только погоди, – он схватил рублёвку и побежал в универсам.

Спутник Ильдара вернулся повеселевшим и бодрым. Пройдя по мосту, они перешли реку и направились к окраине. Эту часть Енисейска местные называли Заречьем. Должно быть потому, что с юга на север река Мельничная делила город на две почти равные части. По обеим сторонам судоходного русла были пришвартованы лодки, попадались и небольшие баржи. На берегах хаотично валялись брёвна, доски, такелажные блоки, куски старой парусины и веревочные бухты.

Непосредственно в устье Мельничной располагалась Енисейская судостроительная верфь, на которой строились катера, баржи для хождения и буксировки по могучей сибирской реке. Построенная в конце 20-х годов, она долгое время считалась самым крупным производственным комплексом города. Хозяйство было серьёзное. За зиму здесь строили по 5–7 барж. В мастерских делали на заказ различный такелаж, собирали лебёдки, ковали цепи и якоря.

Но до верфи они не дошли. Новая речка перегородила путь. Чтобы попасть на территорию лесозавода, ставшего в 1967 году Нижне-Енисейской сплавной конторой, пришлось свернуть вправо и идти вдоль берега мелкой, но достаточно протяженной Лазаревки.

– Вижу, что за деньгой приехал. А откуда – не пойму. Питерский?

– Не-е. Из Москвы.

– Из самой?! Ну, как заскучаешь, приходи к магазину. Бутылочку раздавим, я тебе Москву покажу.

– Это как?

– А вот так! – рассмеялся бичуган и распахнул рубашку.

Там было что посмотреть. Начиная от верхней части живота и до шеи, посередине грудной клетки высилась Спасская башня. Как и положено, над многоярусным шатром в готическом стиле красовалась звезда. Время на курантах было не разобрать. В этом месте синяя краска потёрлась. Мастер не поленился и наколол у основания проездной башни въезд в Кремль. По разные стороны разбегалась кремлевская стена, заканчивающаяся аккурат под сосками. На местах, которые раньше были грудными мышцами, накололи два портрета. С левой стороны, над сердцем, был профиль Сталина, с другой – Ленина. Оба смотрели на башню и друг на друга.

– Вспомнил златоглавую? Понравилось? – спросил довольный мужчина.

– А то… Класс! Ты что, грузчиком при магазине работаешь?

– Да это временно… Скоро в артель подамся. Золотишко мыть. А можно и на прииск… Тут недалёко, на той стороне Енисея.

За разговором спутники петляли среди бараков Трудовой Слободы. Названия переулков указывали направление: Столярный, Речной… Наконец, подошли к дому, над дверями которого висела табличка: «Нижне-Енисейская сплавная контора – Енисейлесосплав».

– Ну, так что? Тоже москвич? Прямо целая бригада получается, – одобрительно сказал директор. – Мы твоих друзей в красном уголке разместили. Лучшее место отдали для московских студентов. Нам ведь нужны не только крепкие ребята, но и с головой. Чтобы понимали, какую важную и нужную для страны работу мы тут делаем.

Григорий Афанасьевич, с очень подходящей для таёжных мест фамилией Волков, непрерывно ходил по кабинету, разъясняя молодому человеку важность Енисейской конторы в решении задач, поставленных перед лесной отраслью народного хозяйства. Говорил он вдохновенно, но через несколько минут закашлялся и достал из шкафчика стаканы. На столе появилась сахарница. Из подсобки принёс пузатый закоптелый чайник, крышка которого всё ещё подскакивала, выпуская пар.

Хозяин конторы разлил по стаканам чай, по цвету смахивающий на чифирь. Отхлебнул и довольный откинулся на спинку кресла. Затем резко, через стол, наклонился к Ильдару и, подняв указательный палец, словно с трибуны произнёс:

– У нас объём лесосплава по Ангаре и Енисею получается семь миллионов кубов за год. Смекаешь?

– Да, солидно, – брякнул в ответ Ильдар, слабо себе представляя эти миллионы и кубометры сплавленного леса.

– Вот я и говорю, – продолжил директор. – Перво-наперво обеспечиваем стройку комбината в Норильске. Опять же на Усть-Хантайской ГЭС без нас никак не обойтись.

– А это где? – не выдержал и поинтересовался московский студент.

Григорий Афанасьевич не ожидал, что житель столицы будет не в курсе недавнего события: построенной гидроэлектростанции – первой в Заполярье и самой северной ГЭС в стране. Он особым взглядом посмотрел на собеседника, словно перед ним сидел обалдуй-двоечник, и снова отхлебнул чифиря:

– Далеко. За Игаркой…

Видимо, раздумывая – продолжать или нет, всё-таки добавил:

– Опять же должны обеспечивать лесом и стройматериалами строительство газопровода из Мессояхи в Норильск, – уже настороженно произнёс Волков.

Понимая, что посёлок Мессояха вряд ли популярен в московских кругах и упоминание о газопроводе может спровоцировать собеседника на ненужные вопросы, быстро разъяснил:

– Это на Таймыре… За полярным кругом… Тундра. Кругом реки, болота… Вот газопровод на сваях и строят… Деньги платят хорошие, но гиблые там места. Загибается народ, мрут по-всякому. Даже и не суйся!

Директор сплавной конторы вдруг хохотнул и радостно сказал:

– Да ты не тушуйся. Здесь же не тундра! Я твоих друзей предупредил и тебе говорю: у нас смертность невысокая – два, ну, может быть, три человека за сезон. Четыре – в редкие года.

Он заглянул в глаза Ильдара, ошарашенного этой «благоприятной» статистикой смертей. Довольный увиденным результатом, Григорий Афанасьевич убрал с лица улыбку и вздохнул.

– Конечно, всякое может случиться, – пожал плечами начальник. И добавил: – Я в вашу бригаду несколько человек поставил. Люди опытные, научат. Двое чалятся, но, думаю, проблем не будет.

Волков сделал паузу. Посмотрел, как Ильдар реагирует на его слова и, уже без всякой спешки, пояснил:

– Срок отбывают… Волноваться нечего. Из них только Радулин сидит «по тяжкому». А Крысалев – он вообще тихий. Ну да, покалечил кассира, да и то потому, что тот к его жене заглядывал.

…Дорога от правления лесосплава до красного уголка была не длинной. Он стоял в стороне от большого количества бараков, разбросанных вдоль берега реки. Ильдар пришёл в тишину уснувшей бригады. Никто не встретил, радостно не закричал. Все спали мертвецким сном. Тяжёлый храп, запах натруженных сапог разносились по жилищу, куда разместили мальчишек, приехавших «за лёгкими» деньгами.

Красный уголок, где устраивались собрания с коллективом, велась идеологическая работа, тоже представлял собой барак, но побольше остальных и с одним принципиальным отличием. В его глубине соорудили деревянную сцену, возвышающуюся над полом.

Теперь в помещении вместо рядов со стульями поставили топчаны. В углы подиума задвинули трибуну и гипсовый бюст Ильича. Дощатый стол для президиума стал обеденным и был перенесён со сцены к окну. Кумачовое покрывало сняли, заменив на обтрёпанную по краям и прожжённую от папирос клеёнку.

По стенам висели плакаты. Среди лозунгов «поднять», «увеличить», «обработать» кубометры леса затесался плакат по технике безопасности с коротким призывом: «Гляди в оба!» На картинке среди брёвен лежал мужчина с перекошенным лицом, которому прищемило ногу здоровенным стволом, скатившимся со стеллажа неправильно уложенного кругляка.

Однако «гвоздём» агитационного пространства безусловно являлась картина, на которой были изображены двое мужчин, валивших здоровенную сосну на делянке. На её стволе, зачищенном от коры, красовалась надпись: «Даём сверх плана!»

В левом углу высокохудожественного плаката, над деревьями, разместили четверостишье:

И чтобы ни у кого не возникало сомнений – кто изображён на картине, под рабочей пилой разместили призыв: «На свободу с чистой совестью!»

К часу дня стали просыпаться ребята. Валера Карпов, протирая глаза, посмотрел сквозь Ильдара и стал озираться по сторонам:

– Куда я их бросил? – Найдя сапоги, он еще раз взглянул на приятеля и, зевнув, произнёс: – Мы уж думали, не приедешь… Сейчас в столовую пойдём. Оттуда сразу на работу. Так что переодевайся.

Борщ в столовой выглядел аппетитно. Рядом стояло блюдо с пирожками. Всё бы ничего, но есть в жару горяченный борщ не очень хотелось. А солнце через стёкла припекало и добавляло свой жар в помещение и без того душное – от раскалённой плиты, пережаренных котлет и большого котла с не успевшим остыть компотом.

Заскучавшие без новостей ребята расспрашивали Ильдара про столицу. В ответ, то с непонятным весельем, то, наоборот, понижая голос, почти каждый из них пересказывал драматические случаи, услышанные от зэков или других членов бригады.

«Да что они, сговорились?» – думал Ильдар, выслушивая очередной рассказ.

Здесь, в Енисейске, будущность рисовалась в совершенно ином свете, нежели представлялась в Москве. Работа на лесосплаве была связана с постоянным риском для жизни. Трагедия могла случиться на сортировке – жизнь обрывалась под неудачно сброшенным тяжелым, пропитанным водой, стволом. У работавших «на воде» была своя судьба. Порой сплавщики теряли равновесие на плоту и их затягивало течением под бревна. Тело либо находили через несколько километров, либо не находили вовсе.

…Кто уж там распорядился, а смена для московской бригады получилась тяжёлая и во всех смыслах поганая. С трёх часов дня до полуночи. Её называли «сучьей», поскольку днём стояла нестерпимая, изнуряющая жара, а после захода солнца холод выныривал из тайги и пробирался в каждую клеточку тела. Студёный воздух медленно накрывал городок вместе с армией комаров, звенящих над Енисейском.

На первых порах Ильдара поставили на «полки́»: отсортировывать брёвна по размеру. Это был конечный участок работы сплавщиков, на котором поднятые с Енисея стволы древесины раскатывались в штабели. Тяжёлые, пропитанные водой, они медленно поднимались, захваченные из протоки зубастой цепью. Все называли её бревнотаской. По большому счёту, это был целый конвейер по транспортировке брёвен. К его главному элементу – цепи – через каждые полметра были приварены траверсы или, по-простому, поперечные планки с шипами, которые не только захватывали бревно, но и удерживали его от скатывания при подъёме. Рядом с транспортёром, на всей его протяженности тянулись трапы для сплавщиков.

Бревнотаска, начинающаяся у воды, уходила вверх по склону на сотни метров. Крутить такую длинную махину с брёвнами было непосильно ни одному движку. Поэтому транспортёр был разбит на несколько секций, которые передавали брёвна словно эстафетные палочки.

С помощью приводного устройства цепь крутилась, шипы втыкались, стволы ползли, а включала весь этот механизм простая русская женщина Прасковья, которая была помощницей бригадира и выполняла функцию оператора. Она периодически выходила из будки, установленной почти в конце бревнотаски, строго осматривала хозяйство.

– Нюра… Шевелись, давай! Вишь, «пятидесятка» на подходе… Загодя готовь рычаг!

Как правило, брёвна приходили средней длины – около шести метров. В зависимости от назначения, стволы могли быть и десятиметровыми или даже до 14 метров. Под длинномерки формировался специальный плот.

Суть сплава состояла в другом. Будучи одной длины, стволы отличались по диаметру – от 10 до 50 сантиметров.

Сплавщики на воде вылавливали их вразнобой. В такой же непредсказуемой очереди они поднимались бревнотаской. За кругляком диаметра 30 сантиметров могла идти «двадцатка». Её догоняла «десятка» или «сороковка». Затем в «пасьянсе» из кругляка возникало бревно с диаметром 28 сантиметров, потом – и того круче.

Звеня, скрепя, а на отдельных участках грохоча, бревнотаска тянула «пятидесятку». Покрытая корой, махина не умещалась в рабочей канавке цепи, чуть ли не вываливалась на деревянный трап. И таких случаев было немало, когда, подскочив на неровном стыке двух секций, большое бревно освобождалось от шипов и сваливалось на ногу сплавщика, оказавшегося в этот момент рядом.

У Нюры была важная и ответственная должность в бригаде. Она формировала накопитель брёвен и… подсчитывала заработанные за смену деньги. Как только очередной кругляк достигал верхней кромки берегового склона, Нюра наваливалась на здоровенную палку, срабатывал рычаг, и деревянная лопата, словно рукой, смахивала ствол дерева с бревнотаски в большой карман. Там уже находились брёвна, поднятые ранее. Вот тут и наступал важный для всех момент.

Девушка подходила с линейкой к новому бревну и замеряла его диаметр. Затем сверялась с таблицей и определяла кубатуру. Бревно, прокатившееся мимо Нюры, считалось учтённым и заносилось в плановый лист.

От объёма обработанной кубатуры зависел заработок. Минимум, который должна была выполнить бригада за смену, составлял 500 кубометров леса, поднятого бревнотаской, прошедшего через «полки́» и раскатанного в штабеля. Поначалу Ильдар не вникал во все эти метры и кубометры, но через несколько дней работы во время перерыва разговорился с Нюрой, и она показала ему краеугольные таблицы, определявшие суть пребывания на лесосплаве. Будущий радиофизик понял, что для выполнения одного «зачётного» кубометра леса надо, к примеру, перекантовать десять стволов диаметром 15 сантиметров или два с половиной бревна «тридцатки». Один кругляк «сороковки» тоже не дотягивал до желанного кубометра. Вот и получалось, что за смену бригада должна была выловить, поднять и раскатать не менее полторы тысячи брёвен, а то и более.

День на лесосплаве измерялся десятью рублями, а если повезёт, то наряд закрывали по двадцатке на члена бригады. И её надо было «отпахать» либо на воде, бесконечно выталкивая брёвна в протоку, либо на «полка́х», выстраивая по размерам стволы деревьев в склады, вырастающие в четыре, а то и пять метров над землёй.

…Рукотворная кладовая из брёвен потихоньку двигалась. По дну накопителя были проложены балки с узкими транспортными лентами. Стволы, подталкивая друг друга, перекатывались до следующей бревнотаски. Они поштучно вываливались из накопителя на новую цепь, которая тащила уже учтённые брёвна на «полки́».

Конечный участок работы сплавщиков представлял собой эстакаду. По сути, она была похожа на узкий мост высотою от шести до десяти метров. В середине эстакады была установлена очередная секция бревнотаски. Справа и слева от цепи приладили неширокие «мостовые» – сшитые поперечинами по четыре или пять досок. По этому узкому дощатому тротуару, расположенному вдоль постоянно двигающейся цепи, бегали сплавщики.

– Просекай, задача не бог весть какая. Высшей математики не требует, – попыхивая сигаретой, объяснял Ильдару его однокурсник Игорь Сергучёв. – Ухватываешь ствол кантарём и, не останавливая бревнотаску, сбрасываешь бревно на штабель нужного размера.

Вместе с бригадой Гарик, как его звали на курсе, проработал на сплаве больше недели. Вроде бы немного, но в голосе появилась основательность, присущая опытному, ушлому работяге, знающему всю подноготную этого действа. Гляди-ка, и словечки разные использует. А ведь в курсе, что Ильдар ещё не в теме.

Приставленный к бригаде зэк Тимоха Радулин стоял рядом и слышал разговор студентов. Он усмехнулся в усы и сказал:

– Пойдём-ка, кантарь выдам. Дык покажу, не то воткнёшь куды не надь.

Полутораметровая дубина была абсолютно не похожа на орудие труда. Скорее, её позаимствовали из арсенала одного из воинов Ермака, покорявших Сибирь. В нижней части грозной палки было насажено толстое металлическое кольцо, к которому кузнец закрепил свободно откидывающийся стальной крюк-захват, похожий на полумесяц, заостренный на конце, словно клюв хищной птицы. В зависимости от толщины бревна крюк открывался под нужный размер ствола.

Кантарём эту дубину нарекли, видимо, по одной причине. С её помощью сплавщики кантовали брёвна на «полка́х». Подходящий глагол определил название рабочего инструмента.

– Когда «сороковка» пойдёт, – делился опытом Антон Михайлыч Крысалев, – ты вперёд бревна забегай, а потом толкай его кантарём. Само побежит.

Михалыча уважали: знал он жизнь, что называется, с разных сторон. Ещё до приезда Ильдара в один из дней ребята не заметили его, стоящего внизу на штабеле. Не посмотрели, да и сбросили вниз кругляк. Тяжеленный ствол понёсся на стоящего спиной зэка. Услышав нарастающий грохот, Михалыч упал навзничь, поставив над головой кантарь. И ведь «пронесло».

– Вы так больше не делайте, – с осуждением сказал он оторопевшим студентам.

Кто-то побежал за водкой, а некоторые присели, не проронив ни слова.