На дворе шло четвертое десятилетие золотого века Российской империи. Оно ничем пока не грозило, порой даже умиляло спокойной размеренной жизнью, особенно в сибирских просторах. Заканчивался апрель, Александр Петрович в слякотную погоду старался меньше ездить по раскисшим дорогам, занимался деловой перепиской с ведомствами и углубленно изучал в своем кабинете курьерскую почту. В это утро она была богатая, в основном из Петербурга. Читая, губернатор заметил мелькнувшую перед окнами конторы и остановившуюся пролётку жандарма – полковника Маслова, почему-то вызвав неприятное чувство. Он переменил позу в кресле, продолжил чтение.

От звука резко открывшейся двери кабинета губернатор поморщился. Ему не нравились шум и сутолока особенно в те минуты, когда он с огромным вниманием изучал властные послания. Вошедший жандарм знал это, но вёл себя не всегда тактично. Впрочем, его мощная комплекция, затянутая во всё охватывающую портупею, мосластые ноги в огромных с толстой подошвой ботинках не могли не производить шума. В его позе и манере держать себя всегда чувствовалось пренебрежение к присутствующим в данный момент людям, за исключением разве что градоначальника и купцов.

Александр Петрович, одетый в китель тёмно-синего цвета, был при орденах, поскольку сразу же по полудню он должен принять участие в работе городской думы, и появление в ранний час жандармского полковника ничем приятным ему не сулило: никак последний торопится донести о каком-нибудь ночном происшествии с ссыльными поселенцами, в число которых входило несколько декабристов. Маслов их не жаловал, и губернатор не однажды отмечал про себя, что полковник всякий раз докладывает ему о таковых со злорадством и презрением, подчеркивая тем самым своё отношение к бунтарскому духу людей независимо от сословий и положения в обществе. Вот и сейчас у жандарма на губах играла саркастическая ухмылка.

Отдав честь, звонко щелкнув каблуками, Маслов сделал несколько тяжёлых шагов вглубь кабинета и, кривя улыбкой губы, громогласно вымолвил:

– По поручению городской думы и губернского прокурора смею передать вашему превосходительству приглашение на срочное заседание городского актива по высочайшему повелению. И немедленно.

– Что же случилось, господин полковник? – с неодобрительными нотками в голосе спросил Степанов. – Заседание думы по хозяйственным и строительным вопросам, в частности, о строительстве нового работного дома, назначено сразу после полудня в этом здании, и я на нём непременно буду.

– Не могу знать, господин губернатор. В думе вам всё скажут. Прошу следовать в мой экипаж, если ваш отослан. – В смелых глазах светились смешливые огоньки.

– Вы же знаете, я люблю на службу пройтись пешком, это всего квартал от моего жилья, полезно. Экипажем в эти минуты пользуюсь редко.

– Потому и прошу следовать со мной. Дума в сборе.

Озадаченный столь неожиданным поворотом дела, с нехорошим предчувствием, Александр Петрович убрал в сейф недочитанную почту, поднялся из-за стола, прошёл к гардеробу, распахнул тяжелую полированную дверцу, снял с плечиков плащ, на дворе стоял конец далеко не ласкового апреля, не торопясь оделся, ощущая пристальный, этакий пистолетный взгляд жандарма. И с вопросом: что бы это значило – шагнул на выход из кабинета. Заглянул к губернскому секретарю Ивану Григорьевичу Родюкову, работающему с бумагами, и на его встревоженный немой вопрос развёл руками.

– Господин Родюков, следуйте за нами, – приказал полковник.

Широкая дорога к зданию прокуратуры и суда, где экстренно иногда заседала городская дума, короткая, всего два квартала по Благовещенской улице. Здесь вот уж несколько лет действует четвертый по счету торговый магазин, им же открытый. У крыльца покупатели. Иные прибыли на экипажах и повозках, иные верхами с вещевыми сумками и хлыстами в руках, как вот этот бородатый всадник, только что спешившийся с лошади у коновязи. Он пожал руку трём казакам, одетые в суконные чекмени, яловые сапоги, куда заправлены шаровары с лампасами; на головах сдвинутые набекрень лохматые папахи с красным верхом, из-под которых вились чубы. Тут и бабы торопятся за покупками в длиннополых холщовых платьях, в расписных кофтах, с вязаными косынками, а то и броскими цветастыми платками на голове.

В магазине есть всё: печёный хлеб, пряники, конфеты, масло сливочное и топлёное в туесах, подсолнечное – в бутылях, ноздреватые головки сыра, мясо различных сортов, енисейский хариус свежий, копчёный да соленый в тузлуке, а то и осетрина со стерлядкой; квашеная капуста, мочёная брусника в бочках, грибы грузди с хреном, усыпанные листом смородины. На задах магазина подземное хранилище со льдом, засыпанного опилками. Там и хранятся в заморозке продукты. В другом крыле магазина мужская и женская одежда на вкус и цвет, меха, отрезы сукна, атласа с ситчиком. Далее скобяные товары. Потому здесь всегда людно и шумно.

За магазином стоял просторный дом, построенный для второго двухклассного училища. Там дети всех сословий и возрастов изучали грамоту, получали знания по языку, чистописанию и арифметике, истории и географии, литературы и биологии. В определённые часы оттуда слышны звуки пианино и пение – это преподают уроки музыки, что пошли от покойной Екатерины Федосеевны, ею основанные. Дети пока не заполняют классы до отказа, но недалеко то время, когда город раздвинет границы, пополнится населением, а значит, и детьми.

Заботами губернатора распахнула дверь новая аптека, и без посетителей не пустует. Фармацевты Руммеля, используя последние достижения фармацевтической науки, готовят многие микстуры, лечат простуду, диарею, головные боли. Заведующий аптекой организовал сбор целебных трав с оплатой старающимся, в основном подросткам и женщинам. Сам Руммель несколько раз приезжал в Красноярск. Человек широкой души, большого внимания к людям. К нему тянутся за опытом даже из Иркутска. Его микстура из валерианового корня, травы пустырника, цветов ромашки, листьев мяты признана прекрасным успокоительным средством. Бывало, и он, губернатор, пользовался этим настоем, если переусердствовал за письменным столом и в дискуссиях по управлению губернией. Заметки по этому важному делу у него складываются в стройную систему «Об обязанностях губернатора». Он не уставал утверждать то, что в стране есть хорошие законы, а вот исполнять их некому. Это утверждение было созвучно его учителю и патрону Сперанскому. Да, они убеждены в том, что только широкое просвещения народа позволит применять их во всей полноте. «Каждый губернатор, чиновник, – убежденно говорил Степанов, – должен соединять выгоды частные с общественными или соглашать волю верховной власти с народным благом и наоборот». При этом он отводил главенствующую роль губернатору как лицу, наиболее просвещенному, как гаранту соблюдения законов на местах, всесторонне контролировать все мелочи управления, при этом его совесть и честь должны быть на высоте как единственное ручательство от злоупотреблений. В чем упрекнуть Степанова никто не мог. Со временем Александр Петрович стал ощущать шаткость подобной гарантии, поскольку один человек без надежного аппарата единомышленников не в состоянии охватить все стороны жизни. Пример тому – постоянные напряженные отношения с жандармерией во главе с полковником Масловым. Степанов принимал самое активное участие в создании охранного батальона. В губернии насчитывалось 25 тысяч арестантов с различными сроками наказания. Многие из них, отбыв каторгу, определялись на поселение, и тут надо было вести за ними неослабный надзор, в чём жандармерия и полиция преуспевали.

Экипаж полковника катился, гремя колесами по гравию, качался на рессорах. В висках у губернатора застучал вопрос: а ты оставил заметные следы своего правления? Раньше он об этом не думал, сейчас же, приехав на место и войдя в залу, где собрался, как по волшебству, почти весь актив города, увидел, как при его появлении люди притихли, встали для приветствия как-то недружно. У многих, в основном у купцов, доброжелательные улыбки. От чиновников, к которым губернатор выражал свое неудовольствие к служебному рвению, повеяло холодом безмолвия. Александр Петрович, все так же озадаченный, остановился в нескольких шагах от входной двери. За спиной маячил, как ему чудилось, с заряженным пистолетом жандарм Маслов.

– Проходите, ваше превосходительство, садитесь в кресло первого ряда, – нарушил гнетущую тишину губернский прокурор. И торопливо, боясь оконфузиться каким-нибудь вопросом губернатора, быстро продолжил: – Мне поручено как гаранту за соблюдением законности огласить указ императора относительно вашей персоны.

Не теряя самообладания, губернатор сел в указанное кресло, приготовился услышать что-то неприятное. За столом находились губернский прокурор, градоначальник, к ним присоединился полковник Маслов. Александр Петрович вгляделся в лица. У прокурора и городского головы глаза были пепельные, словно на похоронах, у полковника – ядрёно злорадные. За его спиной шелест вопросительных шепотков: о чём же изволил император донести до почтенного собрания? Уж не новая ли награда за усердие? А то как?.. Да что гадать, ответ – вот он!

Не торопясь с расстановкой, чтобы все присутствующие вникли в суть, прокурор прочитал: «…с 26 апреля 1831 года губернатор Енисейской губернии Степанов Александр Петрович отстраняется от должности и отправляется в отставку».

Это был удар ниже пояса. Глупости – удар в самое сердце! Как может чувствовать себя человек, добровольно согласившийся ехать в эти неласковые края, полюбившиеся ему за девять лет честного служения Отчизне, борца против ростовщичества и злоупотреблений чиновников, организатора и создателя немалых ценностей? Обладая творческой натурой, глубоко грамотный, помимо прямых обязанностей он занимался исследованием природных ресурсов огромного края, понимая, что записки его наблюдений явятся для дальнейших исследований россыпью золотых самородков. К сожалению, некоторым здесь сидящим, а тем более жандарму Маслову, значение его изысков не понять. Что ж, обида не приносит величия, а только дела и результат!

К Александру Петровичу нет претензий в контроле за исполнением законности. С прокурором в этом вопросе они были всегда солидарны. Правда, прокурор находил некоторое отклонение от требований в надзоре за ссыльными поселенцами и давал доброжелательные советы губернатору относительно связей с декабристами. Их, будущих бунтарей, губернатор знал по армейской службе, а также как чиновник и литератор. У него всегда было стремление видеть человека в человеке как воплощение высоких моральных и интеллектуальных свойств, носителя культурных ценностей и в своём добром отношении к декабристам не видел никакой крамолы. Совсем другое дело, когда благие намерения исполнять законность наталкиваются на сложившуюся практику злоупотреблений, которые не смогла искоренить реформа Сперанского, надо быть более жестким, не давать поблажки ни себе, ни чиновникам.

В первые секунды прозвучавших слов прокурора об отставке в сознании Степанова что-то лопнуло, словно булыжник ударил в грудь. Он, пожалуй, если бы стоял, то упал бы. Но он сидел. Лопнувший звук голоса прокурора сначала ошеломил сидящих в зале людей, издавших звуки различных междометий, затем воцарилась мёртвая тишина.

У губернатора взмок лоб, в груди вспыхнул огонь и ударил в голову. Первый порыв покинуть зал свершился бы, если бы губернатор конфликтовал с этими людьми, был зол на них, ненавидел. Но большинство из них он любил, считал своими друзьями и единомышленниками, лишь к некоторым относился с холодком, но и на тех зла не держал, работал со своим аппаратом рука об руку, не встречая противодействия. Может быть, ему так только казалось? Были, конечно, шероховатости в отношениях во время ревизий и требований исполнения законов, чаще всего касательно аборигенов, живущих по своим обычаям и правилам. Есть любители, особенно среди казачества, навязать им свои порядки в обход «Наставления», получать от князьков подарки. Эти нежелательные эпизоды исправлялись без каких-либо наказаний, и мирное течение жизни водворялось. Нет, он не может уйти, не сказав что-то.

Александр Петрович встал, вынул из кармана носовой платок, промокнул пот на лбу и дрожащим от напряжения голосом сказал:

– Господа, то, что мы здесь услышали о моей отставке, обжалованию не подлежит. Вы были участниками развития губернии. Я благодарен вам за плодотворную работу. Мы сообща многого добились. Свидетельством тому вот этот орден от государя Николая Павловича. К сожалению, в указе не названы причины отставки! – Эту фразу Степанов едва ли не выкрикнул, но смиренно продолжил: – Это воля императора. Я ухожу, но мне не безразлично то, кто меня заменит. Независимо от этого продолжайте служить государю с честью и рвением, верой и правдой. Прощайте, не поминайте лихом!

Степанов, стиснув зубы от подступившего к горлу комка обиды, двинулся на выход, а вслед ему раздались рукоплескания. Сначала жидко-несмелые, затем усилившиеся, громогласные, перешедшие в овацию. Степанов остановился в дверях, повернулся, сделав поклон залу, удалился, чувствуя, как жесткий комок в горле растворяется от аплодисментов, но не проходит.

Александр Петрович вышел на улицу, порыв ветра ударил в лицо с каплями дождя. Он огляделся: длинная, более чем в две тысячи сажень, Благовещенская улица лежала под его ногами. Он помнит, как впервые въехал на неё широкую, но короткую при ярко светящем солнце. Рядом с ним была Катя, наполняя его душу любовью, уверенностью в завтрашнем дне и той силой дерзаний, какая была в юности, в год их встречи и потом всегда, до самой её кончины. Не сказать, что он тогда угас и только тлел. Его натура не могла тлеть, и спустя какое-то время дату назвать невозможно, поддержанный друзьями, он снова загорелся губернскими делами. А теперь? Родина трижды милей, если она тебя защищает и сладко кормит.

«Вот мое поражение, вот мое бесславие, – захлестывала с беспощадностью жестокая мысль. Ему казалось, что от этого позора он погибнет, ибо жизнь его разрушена таким привычным и естественным образом, какими она рушилась у многих господ. – У того же Сперанского. От одного слова государя, от одного его жеста, часто необоснованного для столь сурового наказания?! Но слово сказано, росчерк пера поставлен. Но какое слово произнес государь в мой адрес, за какой грех наказание – мне неведомо».

«Но от кого и от чего бесславие? – вопрошал он почти бессознательно. – Если князь Гагарин вздернут Петром Великим за неслыханное воровство, губернатор Трескин за неслыханное мздоимство, то я, не наживший за всё трудовое служение никакого капитала, вечно нуждающийся в деньгах, и те несчастные 1450 рублей, которые, по существу, взяты из фонда взаймы для уплаты податей беднякам, не клал в свой карман. Что же, если это и есть причина отставки, то, видит Бог, император введен в заблуждение».

Степанов, едва владея собой, двинулся в контору по дощатому тротуару, кстати, по его инициативе они выложены на центральных улицах. Дождь накрапывал. Сзади раздался шум экипажа, губернатор оглядываться не стал. Экипаж поравнялся с ним.

– Тпру! – раздался с облучка зычный голос ямщика, и лошадь, задирая морду вверх от натянутой узды, встала. – Ваше превосходительство, прошу в экипаж! Его высокородие Алексей Иванович Мартос приказал доставить вас, куда пожелаете. Прошу!

Ямщик проворно соскочил с облучка, распахнул дверцу крытой кареты.

– В контору, в свой кабинет, – ответил Степанов и почувствовал, что комок обиды снова размягчился, но не исчезал.

Через несколько минут Степанов поднялся в свой кабинет. Родюков отсутствовал. Домой идти не хотелось. Поделиться не с кем. Женщина, с которой жил последнее время, флегматична и безучастна. Сын Владислав и погодка дочка Людмила ещё малы. Иван Григорьевич не появлялся. Впрочем, он не хотел бы слышать ничьи соболезнования, даже от преданного ему Родюкова. Только Катенька могла полностью разделить его чувства. Он всегда делился с ней радостями и горестями. Иначе не могло быть. Она – это он, и наоборот. Невольная слеза выкатилась из глаз: не за себя, за неё, за то, что так рано ушла.

Александр Петрович раскрыл свою толстую тетрадь, обмакнул перо в чернильницу, выполненную в форме амфоры, и выплеснул из самого сердца:

Всё же какова причина отставки? Человеческое отношение к декабристам или затянувшаяся переписка с правительственными чиновниками по поводу строительства здания под библиотеку, которую он открыть не успел, или грязная клевета жандарма и иже с ним, у кого пепельные глаза?