Застать губернатора Степанова в кабинете летним днем так же затруднительно, как застать врасплох быстроногую серну в лесу. Вставал он ранним утром, разминался, пил чай с сытной стряпней и шёл в контору, чтобы окунуться в губернскую почту, в самые продуктивные часы в спокойствии и в тиши написать, если понадобятся, короткие деловые циркуляры своим подчиненным для решения назревших вопросов. Минула всего лишь неделя, как он вернулся из поездки в северные пределы края, а уж собирался посетить Канский округ, но его задержало письмо из Московского географического общества, в котором была просьба оказать внимание немецкому путешественнику и астроному Петеру Андреасу Ганзену.

Тридцатипятилетний свежевыбритый человек в летнем распашном сюртуке, обладатель пышной белокурой шевелюры, появился во второй половине жаркого дня. Степанов встал ему навстречу с улыбкой на лице, с распростертыми руками, услышал приветствие с легким акцентом:

– Здравия желаю, ваше превосходительство, имею честь представиться: Петер Ганзен, астроном.

– Доброго здоровья, господин Ганзен, я к вашим услугам! Уведомлен о вашем визите, – с веселыми искорками в глазах отвечал Степанов, немало удивляясь тому, чем заинтересовала Сибирь астронома. Как бы догадываясь о таких мыслях, гость сказал:

– Мои интересы связаны не только со звездами Вселенной, но и с познанием нашей планеты, в частности Сибири, и другими континентами, что позволяет легче разгадывать звёздные тайны. Фирдоуси восклицал: «Если путь твой к познанию мира ведет, – как бы ни был он долог и труден – вперёд!» Мне рассказывали, что и вы придерживаетесь этого лозунга в своих изысканиях подвластного вам края.

– Вы смотрите в корень, господин Ганзен, – с улыбкой ответил Александр Петрович, – прошу к столу. Угощу вас с дороги сибирским травяным чаем с клубничным варением!

– Благодарю, ваше превосходительство, с удовольствием! – Гость сделал паузу, сделал несколько шагов по кабинету, разглядывая его убранство. – Меня поражают многие вещи вашего кабинета, позвольте удовлетворить своё любопытство.

– Пожалуйста!

– Удивительное и редкое сочетание в кабинете чиновника: богатая библиотека и это природное убранство. – Астроном, так и не садясь в предложенное кресло, обвёл рукой пространство кабинета. – В нём различные предметы искусства и естественной истории, минералы, чучела обитателей тайги и степей губернии, китайские вазы, красочные лампы в ужах.

На столе лежал изящный карманный календарь. Позднее Петер Ганзен описал своё впечатление от встречи и всего увиденного в городе: «Я открыл его и с удивлением прочитал заголовок: „Енисейский альманах на 18… Ивана Петрова, Красноярск“. Он был украшен виньеткой, которая изображала барда, аккомпанирующего на арфе, и сфинкса, расположенного на цоколе… Степанов подарил каждому из нас по экземпляру, написал в качестве посвящения несколько любезных слов на первой странице. Мы получили от него приглашение на обед и с этого дня обедали у этого чиновника в компании молодых писателей, которые способствовали изданию этого альманаха».

Секретарь Иван Гаврилович Родюков с помощью рассыльного внесли в кабинет самовар, чайные приборы на четыре персоны, так как к астроному присоединились два его спутника. Подали в хрустальной вазе клубничное варенье, которое Степанов считал самым великолепным из ягод, и беседа потекла дальше. Путешественникам понравился чай из сбора душицы, валерианы, вахты и хмеля. По примеру хозяина гости брали из розеток ароматное варенье ложечками, как выразился губернатор, «вприкуску», отправляли в рот, смаковали. Раскраснелись, чувствуя прилив сил, попросили Степанова показать город.

Особого впечатления городская достопримечательность не произвела, кроме соборов была отмечена опрятность центральной улицы, приспособленный под парк естественный лес на берегу Енисея, растущий квартал каменных зданий, в которых размещены работные дома. Восхитило то, что у губернатора действовала мастерская по обработке камней, где гостям отшлифовали ящичек из агата для магнитных стрелок, чего не мог достать астроном у себя на родине. Получив сей дар, Петер воскликнул:

– Кто бы мог подумать, что в глубине Восточной Сибири, в маленьком городке, есть такой богатый промысел, так умело и мудро приспосабливается дикий лес для отдыха людей. Ваш проект переустройства города говорит о высокоразвитом вкусе незаурядного архитектора. Предусмотрены широкие улицы, общественные учреждения, бульвары. Если удастся выполнить задуманное, это будет самый красивый город Сибири.

– Будущее покажет, господин Ганзен, – сказал гостю Степанов, – рад вашей оценке. Расскажите у себя на родине о нашем городе и крае.

На следующий день в честь путешественника губернатор дал обед. Были приглашены все руководители губернских учреждений и авторы альманаха. Александр Петрович явился при параде с орденами и медалями, как и все, кто имел награды. Выделялся Мартос со Святой Анной, Святым Владимиром и императорской серебряной медалью. На званых обедах это было непременное правило. Заметив, что чиновник Парфентьев явился не при параде, Александр Петрович с доброй улыбкой, сверкая быстрыми, орлиными глазами, тихо сказал ему:

– Милостивый государь, вы как будто пренебрегаете монаршей милостью?

– Мне неудобно бывать на обедах с лентою, – объяснил он свою неловкость.

– Возьмите мою карету, поезжайте домой, наденьте ленту и возвращайтесь на обед.

Парфентьев, изрядно сконфуженный, откланявшись, торопливо удалился и вскоре явился с лентою, уселся на предложенное место.

Стол ломился от холодных разнообразных мясных, сырных и рыбных закусок, салатов, стояло шампанское, красное вино, водка. С подъёмом выпили за здоровье гостей. Александр Петрович встал, звонко сказал:

– Намерен произнести тост-экспромт! Прежде прошу наполнить бокалы по желанию каждого. – Он сделал паузу в ожидании, убедившись, что спиртное налито, продолжил: – Теперь прошу господина Петера назвать любые два предмета, находящиеся в этой комнате.

Гензен пробежался взглядом по комнате, и сказал:

– Книга и свеча!

– Прекрасно! – Степанов сосредоточился, поймав озарение, с улыбкой продолжил: – Книга олицетворяет собой кладезь знаний. Свеча – символ света. Так выпьем за то, чтобы свеча никогда не тухла и освещала своим светом источник знаний!

– Браво, браво, ваше превосходительство! – энергично захлопал в ладоши Ганзен, и его поддержали собравшиеся. – Философский взгляд на обыденные предметы, глубокий взгляд! С удовольствием выпью за остроумие господина Степанова!

Гости пили и обильно закусывали. Звучали тосты, велся дружеский разговор, особенно с интересом слушали рассказ астронома о своей родине, об увлечении звёздами. Ганзена удивляло то, что среди чиновников губернатора столько много талантливой молодежи с широким кругозором познаний и интересов. Блеснул чтением своих сатирических стихотворений Соколовский.

– Не перестаю восхищаться вашей плодотворной жизнью в сибирской глуши, вашими увлечениями, – говорил Ганзен с пафосом. – В прихожей я повесил свою шляпу на развесистые рога оленя. Мне любопытно узнать, как добыта великолепная голова восьмилетнего, если не ошибаюсь, марала с чудной ветвистой короной?

– Он добыт собственной персоной во время гона в Саянах с помощью, разумеется, охотника. Если бы вам удалось услышать песни маралов, вы были бы в восторге. Незабываемые дуэты!

– Как это произошло?

– Вместе с моим старым знакомым – охотником Кайматы, мы забрались в горы Саянские в дни пика маральих свадеб. Длятся они долго, больше месяца. В эту пору можно услышать песни маралов, увидеть лучшие бои таёжных бойцов. Мы расположились в широком распадке гор на берегу озера и стали ждать песню марала.

Озеро лежало спокойное, потемневшее в лучах заходящего солнца, и, казалось, тоже собиралось слушать песни маралов. Уж кто-кто, а оно, раскинувшись на добрые три километра, наслушалось песен, как и Кайматы. Легонько шелестя волной, озеро шептало нам свои бесконечные рассказы, я с интересом их слушал, вглядывался в невидимых русалок и водяных. Охотник же был равнодушен. Сумерки сгущались, и я почувствовал, как бы расположенность озера к нам и увидел в нём собеседника. Некоторая скованность и робость перед грядущей ночью исчезли. Мы бодро принялись заготавливать сушняк.

Костёр Кайматы разложил по-таёжному: ветки, жерди вдоль друг друга, комлями к огню. Так дрова будут гореть долго. Огонь съест комли и дальше к середине продвинется, съест середину, к вершинам подберется. Медленно горит такой костёр, но жарко. С ним веселее: он и согреет, хищного зверя отпугнёт.

Мы сварили чай, поужинали и стали готовить теплую лежанку – ночь ожидается холодная. Я уже знал, как это делается. Кайматы набросал мелких дров в костёр, подождал, пока они разгорелись, затем перенёс на то место, что облюбовал. Как только дрова сгорели, он сгрёб угли, пощупал – земля прогрелась. Вместе наломали лапника – ветвей сосны, устелили ими свою «кровать», поверх разостлали маралью шкуру, отлично отделанную, что покоилась у охотника в заплечном мешке. Тепло на такой лежанке, как на русской печи. Костёр в двух шагах, багровый след от него по озеру протянулся, чай у огня преет. Наливаем в керамические кружки, пьём, ждём песни таёжного солиста.

Тишина вокруг невообразимая. Слышно, как с тополя последний лист опадает и тоже шепчет что-то прощальное, грустное. В тёмном небе звёзды яркие и крупные, кажется, выскочит марал на вершину горы и рогами их заденет. Только где же он, марал? Неужели так и не услышу?..

Только я так подумал, как тишину вдруг разбудили необычные звуки. С той стороны озера они прилетели. Я вскочил от неожиданности. Кайматы неторопливо взял амыргу, что лежала рядом с ним, приготовился к ответу. Музыка вдруг так же внезапно, как и возникла, оборвалась.

Стою, ошеломленный, слово произнести не могу, будто на меня ведро ледяной воды опрокинули. Боже мой! Так ведь это песня марала!

И едва смолкли звуки песни, едва воцарилась нарушенная тишина, и ещё не улеглось моё волнение, как охотник встал, принялся дуть в амыргу, вызывая звуки, схожие с только что услышанным мотивом. Завороженный мелодией, я снова замер и почувствовал в этой песне такую могучую силу, такое желание сразиться с соперником, что мороз по коже пробежал. И неописуемое волнение охватило меня!

Песня Кайматы звучала продолжительнее первой. Я насчитал пять колен. Переход от одного к другому я определил по хриплым, дребезжащим звукам и понял: такие звуки должны принадлежать опытному, яростному бойцу. Эти звуки несли в себе гнев, раздражение, ответ на брошенный из темноты вызов на смертельную схватку. В такие минуты маралу не страшны ни медведь, ни человек.

Глянул на часы – десять вечера. Началось! По рассказам охотника, я знал, что первый марал, бросивший вызов и получивший ответный, будет отыскивать противника для решительного боя. И неважно то, что зверей разделяет озеро и большое расстояние; преодолеют его и где-нибудь на полпути, перед рассветом, встретятся, сшибутся в схватке, загремят рогами. Побежденный уйдёт, а победитель найдёт оставленных самок, погонит в свой гарем.

Да, быть бою! Вызов послан, вызов принят.

Довольный услышанной песней, я собрался было потушить костер, но Кайматы сказал:

– Не надо, марал долго бежать. Пойдём навстречу.

Вторая песня прозвучала через час, но уже ближе к нам. Кайматы спокойно послал ответ, снова опустился на лежанку, налил напревшего травяного чаю, достал из торбы сухой сыр, принялся есть с наслаждением запивать. Я последовал его примеру.

В третий раз музыка раздалась ещё ближе и громче. Сильные звуки, казалось, разбудили горы и задремавшие леса. Песня лилась долго, перекатывалась с горы на гору. В голосе соперника слышались ярость и неодолимое желание сразить противника.

Кайматы ответил таким же продолжительным ревом с несколькими коленьями, переполненные яростью. Закончив трубить, он забросил амыргу за спину, вскинул на плечо мушкет, подаренный мною, сказал:

– Пора, ходим.

Я также закинул вещмешок за спину, вскинул ружье на плечо и последовал за Кайматы в ночную тьму. Остановились мы скоро на краю опушки леса. Почти ничего нельзя было разглядеть, только яркие звезды горели ярко в прогалинах между бегущими облаками да тусклый пирог луны, выныривая, указывал, что перед нами круглая опушка. Мало-помалу я пригляделся в ночной мгле и стал различать впереди стоящие могучие сосны.

– Стрелять туда, – сказал Кайматы, указывая на противоположную сторону опушки. – Скоро.

Кайматы оказался прав. Не прошло и получаса, как впереди, недалеко раздалась прежняя гневная песня отважного бойца. Кайматы ответил, и я почувствовал, как охотник был напряжен. Легкий ветерок шелестел в нашу сторону, точнее, наискосок, потоки воздуха катились к оставленному озеру. Я увидел, как умело выбрал позицию охотник: потоки воздуха не принесут зверю наши запахи, и он, ничего не подозревая, выскочит на опушку, как на ладонь, беззащитный в безумной, если можно так выразиться, ревности к сопернику, подставляя свою гордую голову под пулю. И я подумал: а честно ли так поступать? Зверь в эти минуты действительно безумен, его покидает осторожность, и убить его в порыве страсти, в порыве повиновения вечным инстинктам – по меньшей мере, безнравственно, и готов был отложить свой выстрел. Кайматы же принял боевую стойку, нацелив мушкет в точку тропы, откуда, по его предположению, выскочит марал, и непременно сразит его. Иначе не может быть: в этом его жизнь, пища, его вековечное занятие. Полвека назад его отец ходил с луком и стрелами, сын теперь с огнестрельным оружием. И я последовал его примеру, изготовился и выстрелил в появившуюся едва различимую живую массу.

Едва Степанов закончил свой рассказ, Ганзен и остальные участники застолья разверзлись бурными аплодисментами в знак восхищения столь блистательного рассказчика, затем бурно восхваляя красноречие губернатора, зазвенели рюмки и бокалы.

В разгар обеда появились музыканты, а Мартос объявил:

– Господа, сейчас прозвучит песня наших композиторов и певцов на стихи Александра Петровича: «Страну Востока оставляю», написанная во время путешествия в Туруханск. Прошу.

Музыканты ударили в смычки, и полилась несколько грустная, но задушевная мелодия, а вслед за ней задорные частушки.