Александр Петрович имел обыкновение делиться своими впечатлениями и переживаниями по многим событиям и случаям в жизни губернии с женой. Чаще всего беседы проходили вечерами, во время трапезы. Теперь они перешли в спальню, где прикованная недугом к постели находилась Екатерина Федосеевна. В морозный вечер января Степанов торопился в дом, к жене, рассказать ей о том, что в острог прибыл его старый знакомый Краснокутский с предписанием отбыть в Минусинск на поселение. Александр Петрович прямо с мороза, сняв пальто, вошёл в спальню.

– Саша, от тебя веет свежестью морозной. Как приятно вдыхать такой воздух! Прикажи вынести меня в сени, хочу взглянуть на застывшие во сне обледенелые берёзы, что стоят во дворе. Однако ты чем-то возбуждён? Рассказывай.

– Но твоя просьба.

– А ты прикажи и рассказывай.

– Да-да, душа моя. Оденем тебя в шубу и вынесем в кресле в сени. Ермолай, ты слышал просьбу Екатерины Федосеевны? Приготовь кресло с пуховым одеялом, Евдокия, подай госпоже шубу, шаль, валенки, оденьте теплее.

– Так каковы новости в губернии?

– Всех не перескажешь, душа моя. Декабриста Краснокутского Семёна Григорьевича отправил в Минусинск на поселение. Прибыл он к нам из более сурового Витима, что стоит на реке Лена. Хлопотала за него сестра. Милость снизошла. Семён Григорьевич – участник Бородинского сражения, дрался под Тарутино и Малоярославцем, покорял Париж, вышел в отставку генерал-майором, служил обер-прокурором. Он болен ревматизмом. Я написал окружному начальнику Кузьмину и просил оказать поселенцу всякую помощь и защиту.

Екатерину Федосеевну укутали в теплое. Ермолай и Александр Петрович усадили больную в кресло, вынесли на веранду со стеклами, подернутыми инеем, открыли дверь, и губернаторша увидела в сумраке вечера стоявшую заиндевевшую берёзу с опущенными низко над сугробами снега ветвями. Накануне упала легкая оттепель, а сейчас снова ударили морозы, и деревья оделись в сказочное льдистое убранство, горя мириадами алмазных бликов от солнечных лучей днем и от лампадных огней вечерами.

– Ты видел этого человека, друг мой? – по обыкновению с лаской говорила Екатерина Федосеевна. – Чем живёт он духовно?

– Он тяготеет к историческим исследованиям. Сейчас его интересует история французского географа Малт-Брюна, переводит его труды. – Александр, надев пальто, сел во второе кресло подле жены, взяв её правую кисть в свои руки.

– Ссылка не сломила дух декабриста?

– Как видишь, но он страдает болезнью ног. Я намерен просить позволения посетить Краснокутскому Тункинские минеральные воды.

– Друг мой, ты рискуешь снова прогневить Третье отделение, как это было с князем Шаховским.

– Это мой порыв души. Князь не признал себя виновным в декабрьском восстании, поскольку не был на Сенатской площади, а лишь однажды несколько лет назад посетил совещание тайного общества. Против него было одно серьезное свидетельство: якобы он готов был покуситься на жизнь царя. Писал записку Александру Павловичу о том, что надо искоренить в стране рабство. В чём я с ним солидарен, за что можно обвинить и меня, – запальчиво говорил Степанов.

Сын псковского губернатора, Федор Шаховский был прекрасно образован, начитан, видел благо Отечества в просвещении. Не боясь гнева, он писал императору: «Мы должны занять от просвещения народов всё, что могло развить душевные и умственные способности, водворить промышленность, обучиться наукам, которые бы делали пользу Отечеству, для блага которого каждый из сынов должен посвятить жизнь свою. Крестьянство освободить от рабства».

– Я точно так же вижу благо для нашей страны – широчайшее просвещение народа, независимо от сословия. Грамотному крестьянину или мещанину проще изучить законы и соблюдать их. В чём же тут крамола?

– В том и есть крамола, друг мой, сам говорил, что тёмным человеком управлять легче, что мысль о конституции пугает многие слои дворянства и чиновников. Как я жалею, что оставила из-за болезни свой труд учителя. Я поняла, что учитель – это тот же первопроходец, пробирающийся сквозь дремучую тайгу к свету. Так и учитель, поставленный не в лучшие условия от чиновников, пробивается со своими знаниями в дремучее общество, несёт ему свет.

– Мысль твоя глубока по содержанию. Я вижу, насколько беспомощны наши усилия в просвещении народа нашего. Причины: детский взгляд самодержавия на просвещение. Я как губернатор не могу развернуться со школами из-за пустой казны. Я тебе признаюсь, душа моя, всячески стараюсь помочь учителям: бесплатно завозим дрова, селим в лучшие дома, помогаем с продуктами питания, одеждой, изыскиваем деньги на поощрение на грани нарушения закона. С декабристами тоже на грани нарушения.

– Будь осторожен, друг мой, за помощь декабристам тебя не пощадят, как не щадят талант Александра Пушкина, изгнанного из столицы сначала на юг, а затем в глухое село Михайловское. За что? За вольнодумные стихи, за солидарность его, я думаю, с чаяниями декабристов.

– Его «Кинжал»[34], донесенный до нас в списках, потрясает политической составляющей против самодержавия.

Наша борьба за просвещение и есть тот «кинжал без надписи», направленный против всякого бесправия. Я рассказывал тебе о своих поездках по землям губернии, о том, что веду записи своих наблюдений, бесед с жителями, об их материальном достатке. Пока не вдаюсь в анализ: насколько хорошо или плохо богатство земель используется людьми для зажиточной жизни. Но вижу, недостаточно из-за того, что край не изведан, а дремучесть человека не позволяет умело взять это богатство. Стеклоделательный Знаменский завод, выпуск писчей бумаги под Ачинском купцом Родионовым, колокольный завод у Енисейска, старательская золотодобыча – это малая толика от того, что может дать этот край. Родилось желание глубоко исследовать губернию, описать её подробно. Просветить!

– Вот и употреби свою энергию на благородное дело, оно менее опасное, нежели помощь декабристам.

– Ты напрасно тревожишься, Катенька, я не преступаю грань дозволенного.

– Но злые языки есть всюду. Довольно потчевать соловья баснями. Вели отнести меня в столовую да накрыть стол. Проголодалась на морозном воздухе.

Александр Петрович немедля выполнил просьбу.

Это была последняя внятная и продолжительная беседа супругов, которую Александр Петрович запомнил на всю жизнь. Зима, как всегда, утяжеляя, сокращала его поездки по губернии. Теперь он никуда не стремился, видя, как медленно тает Катенька, был недоволен собой, казалось, могущественный за своим губернаторском столом, ничего не может сделать для жены. Он бессилен, как мальчик, не имеющий силы и возможностей добывать себе пищу. Многие часы проводил возле её кровати, вспоминая прожитые дни и годы. Она видела, как беспокоен сердечный друг, как порой нервничает от того, что мало занимается делами, и отсылала его:

– Друг мой, тебя ждут в конторе. Экипаж подан, поезжай. Ты уж ничем мне не поможешь.

Эта фраза острым шилом колола его душу, сознавая свою беспомощность, он ехал в свой кабинет, кое-как вел дела. Секретарь Иван Родюков видел, как у волевого и решительного губернатора все валится из рук, и стремился переложить на свои плечи непосильную ношу, с большим рвением служить своему патрону. Однако понимал, что никоим образом не может заменить даже части того, что выполнял Александр Петрович.

Степанову предстояло пережить с уходом Кати то, что переживает всякий любящий человек уход дорогого человека и что невозможно вернуться к тому состоянию, в котором пребывал прежде. То состояние покинуло его навсегда, как навсегда исчезает в небытие падающая и сгорающая комета, оставляя после себя только светящийся на мгновение след, и больше ничего. Катя же оставила после себя его, любящего, детей и воспоминания!

Порой он одергивал себя за преждевременные мысли, но видел, они вещие и ничто уж более не способно вырвать любимую из лап смерти. Он молил Бога не отнимать так быстро, не сиротить, и уж если это произойдет, то дал бы ей легкую, без мучений смерть. И снова назойливая, ставшая навязчивой идеей повседневная мысль о том, что он, могущественный губернатор, не может даже сгладить её мучений. Не потому ли, что он вовсе не могущественный, а добрый к людям, любит каждого, а этой-то любви, её силы не хватает, чтобы противостоять недоброму, злому оскалу жизни, оградить супругу от беды. И никто не может, даже государь – наместник Бога на земле. Как все стихийно и непредсказуемо, как слезы, катящиеся из глаз при панихиде.

Но надо было жить, трудиться и так жить, чтобы оправдать свое появление на свет, свое предназначение и в теперешнем состоянии совершить более весомое, нежели до этого делал за себя и за Катерину.

В середине февраля 1827 года Екатерина Федосеевна преставилась. Степанов, с содроганием ждал этот неминуемый день, готовил себя к неизбежному расставанию морально, предполагал то, как тяжело будет это расставание, не свалит ли его с ног. Тяжесть эта оказалась настолько великой, что придавила его к стулу возле гроба покойной на все три дня. Он не принимал пищи, кроме воды, до отпевания в Покровском соборе, поскольку священник Фортунат признан лучшим проповедником и был духовным отцом губернатора. Никакие увещевания своих приближённых чиновников, высказывающих соболезнование у гроба, не воспринимать столь тяжко утрату, следует встать, собраться с духом, принимать пищу – не действовали. Слезы утраты глушили все силы, а желаний никаких не было, и он читал молитвы с раскрытого Евангелия вслух, чаще тихим шепотом. Просил Господа принять душу рабы Екатерины в рай, оставался безучастен ко всему, что встревожило многих.

После отпевания и похорон жены Александр Петрович не появлялся на службе всю следующую неделю. Состоявшиеся поминки на девять дней после кончины поразили чиновников тем, насколько губернатор исхудал, был бледен и молчалив. Никто не знал, как вернуть Александра Петровича к прежней жизни и службе. Он не мог смириться с потерей любимой жены, вопреки всяким запретам обретя с ней любовное и семейное счастье. Она была для него постоянным заинтересованным и внимательным собеседником, вместе с тем ценителем и сподвижником всех начинаний. С ней он не скрывал своих мыслей, возникающих проблем, делился, выслушивал советы. В её обществе душа его отдыхала, а сердце таяло от любви, как масло на горячей сковороде. Она была бесконечно заботлива к нему, к своим детям, осеняла их такой же любовью и вниманием, и даже больше. Тепла её сердца хватало на всех, а голос всегда звенел в комнатах и на воле с неописуемой музыкой и притягательностью. И вдруг все это оборвалось, исчезло! Как можно смириться с потерей?

Бытовало мнение, что жена горюет по мужу или, наоборот, из-за жалости к себе: «На кого ты нас оставляешь?», «Как же мы будем жить без тебя?». В таких причитаниях и молве есть смысл и немалая доля действительности. Александр Петрович страдал иначе не только от обрушившейся привычной жизни, а прежде всего от жалости к человеку, от недожитой жизни своего спутника. Жалость эта удесятеряется именно недожитостью, относительной молодостью человека и насколько он дорог и любим. Степанов вспомнил, как его незабвенный патрон Сперанский, прожив с семнадцатилетней женой Елизаветой Стивенс всего год, потеряв её от чахотки, впал в депрессию и несколько недель не появлялся на службе. Говорят, что только дочь-младенец Елизавета вернула его к прежней жизни. Однако никто не смел упрекнуть его за столь длинную паузу в службе, а император Павел I лично высказал молодому, показавшему недюжинные способности чиновнику соболезнование и просил собраться с силами и приступить к делам.

Полученное соболезнование от императора Николая Павловича, а также от Сибирского комитета несколько укрепили дух губернатора, и он снова стал энергичным и деятельным человеком. И все же потеря Екатерины Федосеевны изменила его. Он стремился больше бывать в поездках по губернии, а по возвращении в город, чтобы погасить гнетущую тишину в доме, приглашал на чаепитие своё близкое окружение, делился с коллегами полученными впечатлениями о дальнейшем развитии губернских поселений. Одно из них вылилось в трогательный рассказ.