Губернатор и председатель губернского суда Алексей Иванович Мартос ехали на пролётке к арестантам по тряской дороге. Продолжали стоять жаркие солнечные дни, на седоках летняя легкая одежда, поток воздуха от бега пролетки почти не освежал. Словоохотливый Степанов молчал все три километра пути до острога, и удивил Мартоса, который и сам был не прочь поговорить не о губернских делах, а о литературных, поскольку сам писал статьи в журналы о сибирских бескрайних просторах, о народах их населяющих. Алексей Иванович с присущей ему деликатностью тоже молчал, не желая нарушать того собранного состояния своего начальника перед непростым мероприятием. И лишь подъезжая к острогу, увидев входящих на территорию закованных в кандалы арестантов, взбивая пыль, удручая и без того безликую массу невольников, что до отказа заполнила двор, Степанов возбужденно бросил:

– Такого зрелища я раньше не видывал! Острог полон!

Карета остановилась, кони замерли. Появившийся пристав дал отмашку рукой кучеру, разрешая въезд в острог, отдал честь начальству и двинулся вслед за пролеткой. Степанов и Мартос торопливо спешились, с волнением глядя на сидевших на земле под солнцем, под навесами, обескровленных людей. Серо-черные однообразные людские глыбы, словно окаменевшие, сидели тесно. Не слышалось даже дыхания, и лишь застарелый запах пота и давно немытых тел остро ударил в нос. Степанову представилась мертвая панорама Саянских гольцов с каменными глыбами. Но он знал: там есть скрытая жизнь лишайников и мхов, летних насекомых и грызунов, низкорослых трав с редкими лоскутами вереска. Но здесь, в этих людских гольцах есть ли жизнь, не умерла ли она, смогут ли эти изваяния ожить, если их напоить, накормить? Смогут ли они после столь труднейшего перехода в места, уготованные для каторги, быть полезными, работоспособными? Степанов, оцепенев, смотрел поверх голов, и взгляд его упал на последнего, вошедшего колодника, тяжело опустившегося на землю, воскликнул:

– Ваше сиятельство, Федор Петрович Шаховский?! Вы ли?

Арестант, одетый как и все в черно-серый кафтан, брюки, на ногах коты, на бритой голове, но уже с начинающими отрастать волосами – картуз, медленно поворотился на голос, блеснув сухой синью глаз, с трудом разжимая спекшиеся от жажды губы. Тридцатилетний, выше среднего роста, белобрысый, он был худощав всегда. Теперь же в ходе этапа вовсе усох телом и имел довольно жалкий вид. Но эта внешняя сторона не давала полного представления о его духе.

– Степанов, вы? – не сказал, а просипел арестант. – Прикажите подать людям воду.

– Да-да, немедленно! Немедленно напоить прибывших! – раздался его звучный приказ. – Господин Маслов, распорядитесь напоить людей!

Степанов видел, как Маслов грубо, в шею, погнал своих людей за баклагами с водой. Несколько солдат, бухая сапогами, безмолвно скрылись в бараке. Гнев сверкал в глазах губернатора, он обратился к своему спутнику:

– Как вам это, господин председатель? Что, преступник – уже не человек?

– Лишения в этапе неизбежны, ваше превосходительство. Но расторопнее жандармам быть надо.

Степанов выхватил баклагу из рук подбежавшего солдата, выдернул пробку и стал наливать в кружку воду, которую держал служивый. Руки губернатора дрожали.

– Пейте, князь, пейте! – подал он кружку арестанту. Тот, не вставая, принялся жадно пить, стуча зубами о кромку.

Степанов знал князя как изыскателя новых возможностей в производстве продуктов сельского хозяйства. Знакомство состоялось шесть лет назад, когда в Императорском обществе испытателей природы и Московского общества сельского хозяйства Шаховского ставили в пример как образцового хозяина. В своих записках князь отмечал: «По приезде в имение жены в село Ореховец нашли мы крестьян в великой бедности и, желая облегчить их жизнь, положили значительный капитал, обратив часть оного на усовершенствование хлебопашества и хозяйственных заведений». Князем была ликвидирована чересполосица, крестьяне получили лучшую землю, была сокращена барщина, введено многополье, залужая пашни бобовыми травами с последующей распашкой под хлеба, пары. Князь приобретал современные плуги, культиваторы и сеялки для крестьян, контролировал использование орудий не только на собственных землях, но и на наделах крепостных. Расширил овощеводство. Доходы крестьян и самого хозяина увеличились, что стало причиной недовольства соседей и доноса на Шаховского, рушившего патриархальные устои крестьянского бытия. Памятуя увлечение в первое время развитием хозяйства в своём имении, Александр Петрович был удовлетворён нововведениями князя и сам стремился к тому же, внедрял хозяйственные наработки как в Ловати, так и здесь, в менее благоприятных условиях, вникая в нужды земледельцев. Теперь, увидев плачевное состояние осужденного, решил оказать ему хоть какую-то помощь. Губернатор распорядился снять с Шаховского кандалы и, выяснив, что арестанта ждёт этап в Туруханск, приказал оставить его на три дня в Красноярске, чтобы подкормить, дать сил добраться до места ссылки.

– Не положено, ваше превосходительство, – возразил пристав, – обязан о таком деянии вашем сообщить в Третье отделение.

Мартос беспомощно развел руками, на немую просьбу Степанова о поддержке. Судья подошёл к Маслову и что-то негромко стал говорить.

– Не могу, даже из уважения к вам, господин Мартос. – Донесение обязан отправить.

Степанов слышал эту реплику, горько усмехнулся, но от своего намерения не отказался и подумал: «У Маслова злой ум, хотя человек начитанный и весьма образованный. Но злой ум не способен творить добро, участливо заглядывать в души людские, особенно повинных».

Зная, насколько суров северный округ, неимоверно трудный путь, Александр Петрович настоял на своем. Мартос был в душе солидарен с губернатором, но отмалчивался. Убедившись, что все арестанты напоены, а с Шаховского сняты кандалы, губернатор распорядился принести ему отчет о запасах продовольствия, какого объёма потребуется дополнение, и уехал в контору. Через секретаря Родюкова отослал распоряжение городскому голове о том, сколько же необходимо отправить в острог муки, сухарей, вяленой рыбы. Назавтра он снова посетил острог для беседы с Шаховским, в присутствии пристава губернатор спросил:

– Думаете ли вы, Федор Петрович, в этом суровом крае заниматься возделыванием сельскохозяйственных культур?

– Есть такое желание и мысли, коли позволит климат, да будет это угодно Всевышнему и императору, – отвечал арестант.

– Я пошлю вам по весне семена картофеля. Крестьяне в деревнях выращивают этот прекрасный продукт питания. Есть хороший сорт. Попробуйте.

– С превеликой охотой, ваше превосходительство, займусь опытом. Разводят ли там скот?

– Есть такие подвижники, но держат коров всего две семьи. Люди там занимаются рыболовством, охотой. Добывают пушного зверя: соболя, куницу, песца – наше мягкое золото. Угодно ли вам это ремесло?

– Нет, мне неведомы такие способности.

Губернатор проследил за тем, какие продукты были закуплены на деньги из фонда Приказа общественного призрения, велел сытно кормить в остроге арестантов, особенно тех, кто отправляется в новый этап на поселение, в частности Шаховский в Туруханск, а Семен Краснокутский на восток[33].

Поредевший этап ушёл в разные округа губернии. Степанов писал в инстанции о том, чтобы Шаховского как человека, склонного к сельскохозяйственной науке, весьма начитанного и целеустремленного, можно было использовать в этой области. Туруханский голова был не против предложения губернатора, поселил ссыльного в семью, что держала крупнорогатый скот. Князь наладил деловую переписку с ботаником Григорием Ивановичем Фишером, основателем Московского общества испытателей природы, так как был с ним лично знаком, сообщал ему о климатических условиях, фауне и флоре, высказывал свои соображения в разведении картофеля, овощей, просил его советы.

Несколько писем губернатора и арестанта миновали жандармского надзирателя, и от Степанова немедленно потребовали объяснения в Третье отделение – орган политического надзора и сыска в империи. Губернатор отвечал: «Переписка наша имеет сугубо хозяйственный характер, направленная на испытание возделывания некоторых культур. Ежели он разводит картофель и другие разные овощи, которых прежде в Туруханске не было, и будет их раздавать и продавать жителям, то сие не может принести никакого вреда, кроме пользы».

Сотник Сапожников сообщал в надзирающую канцелярию о поведении Шаховского: «Имею честь донести, что насчёт нравственности Шаховского наружного распутства не замечено, от жителей как Туруханска, равно и от живущих от Туруханска вверх по Енисею, приобрёл особое расположение через ссужение их деньгами, обещанием улучшить их состояние через разведение картофеля и прочих огородных овощей, провозвещая им дешевизну хлеба и прочих вещей, в крестьянском быту необходимых». В следующем донесении сообщается, что «…преступник располагает иметь в Туруханске домоводство и скотоводство, разведение картофеля и прочих овощей».

О таком намерении ссыльного князя Степанов знал из первоначальной личной беседы и налаженной переписки. Однажды зимним днем после своего доклада губернатору о безнравственных проступках некоторых жителей города, в частности, пьянства и мелкого воровства, председатель губернского суда Мартос осторожно высказал пожелание: прекратить всякое общение с государственным преступником.

– Оно чревато последствием, ваше превосходительство. Надзирающий в Туруханске сотник Сапожников – человек неугомонный, службист, и строчит на князя донесение за донесением, хотя тот ничего противозаконного не совершает.

– Именно противозаконного. Вы знаете, Алексей Иванович, что князь в своём имении стремился облегчить жизнь крестьян. Вот и здесь помог жителям Туруханска погасить недоимки по повинностям, израсходовав триста рублей, присланных ему женой.

– Относительно закона тут нет нарушений. Человек тратил свои деньги. Но моральное воздействие на такой шаг шеф политического надзора Бенкендорф посчитал нежелательным. Преступник – а вот добрый!

– Мне хотелось бы знать, не этот ли шаг князя повлиял на решение Бенкендорфа: «Губернатору предписывается позаботиться о перемене места жительства Шаховского и надлежит назначить город, который он сочтёт необходимым в данном случае, но с тем чтобы Шаховской от этого ничего не выиграл».

Мартос был чуткий человек, хороший психолог и видел, как Степанова волнует судьба одаренного человека, который может обогатить суровый край своими исследованиями, сочувственно относился к эмоциям губернатора, но, вставая на букву закона, напрямую поддерживать его не мог.

– Ранее я ходатайствовал о переводе Шаховского в Красноярск для продолжения опытов с сельскохозяйственными культурами, чем он активно занимался в своём имении, писал статьи и публиковал их. Вот письмо Фишера, он просит меня всячески оказывать Шаховскому поддержку, – возбужденно говорил Александр Петрович, что вполне соответствовало его характеру. – Мне было отказано. И вот теперь разрешена перемена места жительства. Я выбрал благоприятный Минусинск. Жду ответ.

Вскоре пришло назначение: город Енисейск, расположенный ниже слияния могучей Ангары с Енисеем, где успел побывать сам Александр Петрович, найдя его в хорошем состоянии, успешно развивающийся на рыбных промыслах, золотодобыче и пушнине. Подспорьем к этому мастера железных дел отливали на заводе церковные колокола, и они звонили чистым звуком не только в Енисейской губернии, но и за её пределами. Набирал силу Каменский спиртоводочный завод, расположенный в предместье Енисейска. На нем работало большое количество человек. Спирт шёл для хозяйственных нужд граждан, в больницы, аптеки и в питейные дома. К тому же население Енисейска значительно шагнуло в сторону скотоводства, особенно коневодства.

В начале августа следующего года Шаховской отбывает на новое место ссылки. С надеждой развернуть свои изыскания в более подходящих климатических условиях, собираясь по весне устраивать парники для выращивания капусты, огурцов, свеклы. И конечно, картофеля, как уже повсеместно отмечалось его значение в качестве второго хлеба. Длительная зима, постоянный надзор подорвали душевные силы Федора Петровича.

О душевной болезни декабриста Степанов по различным каналам узнает только летом 1828 года, дает распоряжение поместить его в городскую больницу, собираясь при случае навестить и оказать ему посильную помощь. Одновременно княгиня Шаховская добилась перевода больного мужа в Суздаль. Находясь в курсе дела декабриста, губернатор хлопочет о пересылке многочисленных заметок и дневников Шаховского о наблюдениях и изысканиях природных условий, почв севера Енисейской губернии для земледелия. Александр Петрович понимал, что забота о государственном преступнике, хотя и не признавшего своей вины, ничего хорошего не принесёт, но поступить иначе не мог. Безусловно, такое поведение губернатора раздражало Николая I, следившего за делами декабристов, но безупречное служение Степанова сдерживало императора от резких шагов до поры до времени.