Этап государственных преступников прибыл в Красноярск в августе 1826 года. Дни стояли погожие и даже знойные, вызывали жажду, которую утолить нечем. Терпели. Закованные в кандалы арестанты вызывали сострадание у городских зевак. Как только колонна колодников под охраной солдат вошла на окраину, свернув на самую крайнюю улицу города, раздался заполошный крик: «Ведут! Декабристов ведут!» Из домов и усадеб выскакивали босоногие мальчишки, за ними сначала несмело, появлялись мужики, затем и бабы. Стоя у калиток, иные молча провожали арестантов крестным знамением, иные шли за колонной, крестясь и бормоча:

– Заступники крестьянские! За народ страдают, за волю!

– Дворянских кровей, а вот – бунтари!

– Не просты люди, петровские да катерининские вельможи, не сдюжили против кабалы народной!

В колонне шли не только декабристы, но и преступники различных мастей: воры, казнокрады, убийцы. Изнурённые, почерневшие от солнца лица, похудевшие, измождённые фигуры, в арестантской одежде люди выглядели однородной массой с потерей прежнего здоровья, бодрости, с падением духа. На бородатых лицах печать страдания, у многих – раскаяния. Глухой топот, тяжелое дыхание, звон цепей вылились в печальную, заунывную песню:

У кого-то вырвался едва ли не предсмертный возглас:

– Воды, дайте воды!

В колонне произошло замешательство, движение застопорилось, послышались окрики: «Марш, марш! Стоять не велено!»

Какая-то баба выскочила с кувшином из калитки, бросилась к колонне. На пути встал жандармский офицер, саданул прикладом ружья в глиняный сосуд, разбил, вода окатила ноги женщины, раздался крик:

– Побойтесь Бога!

– Не велено! Не берите грех на душу! Марш, марш!

– Спасибо, люди добрые! – взвился над колонной сиплый с надрывом голос. – Царские сатрапы беспощадны!

Арестанты, звеня кандалами, бороздя пыльную улицу, мерно из последних сил двигались в сторону острога, где утолят жажду, примут скудную пищу – и снова кандальный звон, проклятия мучителям.

Александр Петрович был уведомлён об этапе с предписанием: пополнить арестантскую кухню провизией, предоставить короткий отдых арестантам в действующем остроге, расположенном за чертой города. Губернатора депеша взволновала присутствием в этапе декабристов и предписание в отношении провизии.

Накануне городской голова Степан Яковлевич Кузнецов, избранный в начале года красноярцами, доносил о том, что запасы хлеба в городе истощены, а торговые ряды скудеют. Крестьяне и казаки придерживают муку, боятся не дотянуть до нового урожая, а купцы ломят цену. Об этом губернатор знал. Хлебная проблема решалась в губернии медленно. Великие расстояния между хлебородными российскими землями и Приенисейским краем тормозили завоз не только зерна и муки, но и круп. Создавалась ежегодная нехватка. Степанов видел решение проблемы не только при помощи увеличения купеческого завоза, но прежде всего через расширение пахотных земель в Ачинском, Минусинском, Канском и Красноярском округах. Выходило, не так-то просто поднять целинные земли. Попросту не хватало крестьянских рук и крепких плугов. Пополнение людьми края идет медленно. Однако на плодородных землях Ачинского и Красноярского округов пашня расширялась. Здесь стали брать ржи, а это озимые, сам двенадцать, пшеницы – сам восемь, ячменя и овса – сам семь. Губернатор, выезжая в округа, изучал не только местоположение земель, рек и озер, исследовал гумус, но и вел статистику урожайности, занося все наблюдения в свой толстый походный журнал.

Александр Петрович в беседе с Кузнецовым прикидывал, когда крестьяне и казаки выйдут на жатву озимых, возьмут первый урожай и пополнят рынок мукой, печеным хлебом.

– Июньская жара хорошо подтянула озимые, – говорил уверенно губернатор, – в районе стеклозавода нивы золотятся, а также ниже Красноярска в Берёзовке[32], за сопками Бадалыка. Крестьяне уж навострили косы, серпы и вот-вот выйдут на жатву.

– Дай-то бог, погоду, поставим снопы, глядишь, вздохнем легче, – соглашался градоначальник. – Государственные крестьяне и березовские казаки, что в моём ведомстве ожидают начало жатвы с молитвами, не упустят золотое времечко. Заждались.

– Наши наблюдения и надежды, господин Кузнецов, совпадают, – повеселевшим голосом закончил беседу Степанов, – прошу держать хлебные дела на контроле.

Губернатор изволил взглянуть на этап арестантов, посчитать количество душ, ибо в циркуляре точное число не называлось из-за дорожной убыли людей. Только на месте можно определить объем пополнения провизии, хотя мог поручить это хлопотное дела Кузнецову, председателю енисейской казенной палаты Ивану Семёновичу Пестову, жандармскому офицеру острога. Александр Петрович ловил себя на желании взглянуть на декабристов, среди которых были хорошо знакомые дворяне. Взглянуть, возможно, в чем-то помочь. Добром ли это отзовется или наветом, но он не думал о будущих последствиях и стремился порывом добродетели успокоить свою душу. А она у него страдала от двойной скорби: кончина матушки невосполнимая потеря, он не проводил маменьку в последний путь. Это обстоятельство висело на нём тяжким упреком. Его отрада – любимая Катенька, не может смириться с потерей Толика, рожденного в Красноярске двумя годами раньше. Слабенького и болезненного Бог забрал его вслед за кончиной маменьки. Смерть сына поразила и его, словно отравленная пуля, сидящая где-то в душе, отдаёт щемящей болью. Не вырвать её, а глядя на печальную Катеньку, и того горше сознавать эту утрату. Потеря сына, по его мнению, медленно сушит душу и тело жены. Ничем не может он её ободрить, обрадовать: ни своим здоровьем, ни делами в городе. Видит искусственную улыбку и молчаливое ободрение: мол, не печалься, друг мой, насчёт меня. Всё обойдётся хорошо, время вылечит! Не вылечивает. Всё глубже и глубже уходит печаль, давит приступами грудная жаба, от которой стали отпиваться настоями валерианового корня, пустырником. Рекомендованные прогулки на свежем воздухе, как и настои, помогали слабо: тяжёлая борьба за жизнь затягивалась. Он не мог ни с помощью губернского врача, ни с помощью фармацевтов разорвать эту петлю.

Поставить в вину кому-то эти несчастья он не мог. Разве что себе за малое внимание к родным, а больше к делам губернии, за недостаточную медицинскую помощь захворавшей жене. Вот тогда-то он вплотную занялся вопросами здоровья подданных ему жителей, расширил больницу. По его просьбе с медицинского факультета Московского университета приехали молодые врачи и организовали широкую практику. Одновременно обновил аптеку, которая стала филиалом нижегородского фармацевта Руммеля. Аптекарь побывал в Красноярске, привез оборудование для лаборатории, оставил прибывших с ним лаборантов, они стали готовить микстуры и порошки, широко использовать лекарственные травы. Екатерина Федосеевна к осени пошла на поправку, но полного выздоровления пока не наблюдалось.