В декабрьскую стужу 1825 года Степановы получили от сыновей тревожную весть о здоровье матушки Пелагеи Степановны. Сама она сыну писала редко, но каждое письмо в семье отмечалось, как праздник, шумно и весело, словно матушка вот-вот перешагнет порог дома с подарками. Каждое послание и являлось самым дорогим подарком. В них она сообщала о своём прибыльном хозяйстве, о внуках Петре и Николае, в которых души не чает, о том, что отписала имение на них. Меж строк можно было увидеть, как гордится матушка своим сыном-губернатором, как бы вскользь сообщая, что о нём интересуются ловатские помещики да калужские дворяне, в числе которых председатель дворянства.

И вот слегла. Не побежишь, не поскачешь к маменьке за пять тысяч верст, чтобы преклонить колени. Главе семейства катит уж седьмой десяток лет в кипучей, как вулканическая лава, жизни. Дай бог, поднимется на ноги. Ожиданием писем был последний месяц уходящего года, третьего по счету, сибирского неоднозначно необычного, в целом удачного и прибыльного. Утвердившийся авторитет губернатора подтвержден заслуженным чином действительного статского советника, дающего право на потомственное дворянство, повышение жалованья. Встретили и отпраздновали Новый год, и снова ожидание.

Как гром среди ясного неба: личную тревогу за жизнь матушки отбросило запоздавшее почти на месяц официальное сообщение о неожиданной кончине в Таганроге императора Александра I, а также эмоциональные публикации об этом же петербургских и московских газет! Степанов не скрывал своей любви и преданности государю, более того, обязан своим благополучием. Скончался он первого декабря, в Петербург известие докатилось лишь на восьмой день, и получено во время молебна за здравие императора. Скорбя и терзаясь в первые минуты и часы о преждевременной кончине государя, Александр Петрович задумался над тем, как же это несчастье отразится на его службе, на судьбе семьи? Ничего утешительного в голову не шло, но наверняка затрясет общество, загромыхает личный дилижанс каждого, словно на булыжниках, будет ли мирное и безболезненное восхождение на престол младшего брата – Николая Павловича?

Почва для сомнений имелась. Несколько лет назад в Петербурге летали упорные слухи, как чёрные галки, будоража своим криком сознание, что государь тяготится своим правлением и готов отказаться от престола в пользу брата Константина, наместника Царства Польского, но тот якобы отказывался в пользу Николая. О своём решении и нерешительности цесаревича государь известил Николая Павловича, что наследником предстоит стать ему. Такая перспектива великого князя не радовала.

«Государь уехал, – записал в свой дневник Николай Павлович, – но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения».

Слухи витали недолго и заглохли от продолжающегося мирного царствования Александра. Но теперь они аукнулись: нехорошо отразились в душе Степанова, познавшего тягость управления части Российского государства со своей хозяйственной и жилищной неустроенностью, вечной нехваткой казны, постоянной заботой о хлебе, выживании в суровые зимы, заботой о просвещении, надзора за невольниками, которых почти двадцать пять тысяч, и много чего другого, требуя личное внимание и решение вопросов. Ему стало ясно – отчего же уходят престолонаследники, перекладывая шапку друг на друга.

«В чём всё же главная причина торопливости государя? – размышлял в тот год Степанов. – Здоровье пока не подводило? Я склонен к тому, что вяло текущие реформы в государстве не устраивают царя, они сильно отстают от передовых европейских стран. Он как бы укоряет себя за малодушие и нерешительность против тех обещаний и намерений, чем жил в первые годы царствования. Сопротивление реформам вельможных кругов, зная насколько они вероломны и неуступчивы, пугает императора? Пример – участь его отца. Не проще ли переложить тяжесть правления государством на плечи наследника, а самому уйти в тень? Не удаётся!»

Как бы там ни было, а Степанову показалось, что он теряет твердую почву под ногами. На его жизненном пути встает новый государь. Вспомнились слова маменьки, сетующей на то, что едва привыкнешь к заведенным порядкам нового монарха, обживёшься, как они меняются. Каков свет зажжется – радужно ли милостивый, угарный ли? Да лиха беда начало. Нам надо жить да дела вершить! Выстилать торную дорогу в хозяйственной трясине.

Почта следующего дня принесла известие о том, что присутствующий на молебне Николай Павлович присягнул Константину, хотя цесаревич находился в Варшаве, и начал приводить к присяге войска. В тот же день собрался Государственный совет, на котором было заслушано содержание манифеста, датированного августом 1823 года, на пакетах которого Александр Павлович написал: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». В манифесте говорилось об отречении цесаревича и великого князя Константина Павловича и утверждался наследником престола великий князь Николай Павлович.

Оказавшись в двойственном положении, члены Совета обратились к Николаю. Тот не признал манифест Александра I и отказался провозглашать себя императором до окончательного выражения воли старшего брата, призвал Совет принести присягу Константину «для спокойствия государства». Следуя этому призыву Государственный совет, Сенат и Синод принесли присягу на верность Константину I.

На следующий день был издан указ о повсеместной присяге новому императору. Дворяне Москвы незамедлительно присягнули Константину. В Петербурге присягу отложили до 25 декабря[31]. Наступили дни безвластия: Константин Павлович отказался прибыть в Санкт-Петербург и подтвердил своё отречение в частных письмах к Николаю Павловичу, а затем направил рескрипты председателю Государственного совета и министру юстиции с тем же содержанием. Создалось двусмысленное и крайне напряжённое положение междуцарствия в бурлящем страстями Петербурге.

Вечером 24 декабря 1825 года Сперанский написал манифест о восшествии на престол императора Николая I. Наследник подписал его утром. К документу прилагались письмо Константина к Александру I от 26 января 1822 года об отказе от наследования и манифест Александра I от 28 августа 1823 года.

Присяга Николаю I была назначена в Петербурге на 25 декабря.

Александр Петрович, по обыкновению, а это у него шло от строгого выполнения распорядка дня, введенного императором Павлом Петровичем, первым появлялся в конторе, здоровался со сторожем-истопником, проходил в свой кабинет и садился разбирать почту. В эти напряженные дни он следовал заведенному порядку неукоснительно. Развернув сводку правительственных «Санкт-Петербургских ведомостей», он отпрянул: газета броско давала заголовок о том, что вооруженные полки отказались присягать императору Николаю Павловичу, хотя члены Сената после отказа от престола Константина присягнули и разошлись по своим местам службы. Степанов не сразу осознал масштаб неповиновения, больше всего в этот миг его потрясло сообщение об убийстве прославленного героя Отечественной войны, губернатора Петербурга графа Михаила Милорадовича, этого незабвенного патриота и защитника монарха! Выстрел из пистолета совершил дерзновенный Петр Каховский.

Скупо сообщалось о том, что восстание разгромлено верными царю войсками, об арестах бунтовщиков-офицеров, а также солдат; цифры не назывались. Причина – свержение царя.

О размахе движения вольнодумцев, недовольных самодержавием и крепостничеством, говорилось довольно подробно. Цель восставших – либерализация российского общественно-политического строя: учреждение временного правительства, отмена крепостного права, равенство всех перед законом, демократические свободы (прессы, исповеди, труда), введение суда присяжных, введение обязательной военной службы для всех сословий, выборность чиновников, отмена подушной подати и смена формы правления на конституционную монархию или республику. Степанов, читая, не верил своим глазам. Он не ответил на какой-то вопрос вошедшего в кабинет секретаря Ивана Григорьевича Родюкова, остановившимся взглядом смотрел на человека и не мог сообразить, что ему надо. Тот же, увидев необычайную бледность губернатора с газетой в руках и не отрывающего взгляда от строк, постоял в растерянности с минуту и вышел. Стал искать свежий номер «Московского вестника», а найдя и взглянув, ужаснулся. В нём о восстании писали более подробно.

Между тем, перебрав все газеты и журналы, перечитав их, губернатор пришёл к выводу, что восставшие явились серьезной силой в борьбе за конституционные права российского общества, за ликвидацию рабского состояния крестьянства, в чём был солидарен с такой постановкой вопроса. Выступление было плохо организовано и быстро захлебнулось. Избранный руководителем князь Трубецкой на площадь не явился. Произошло замешательство в действиях восставших, споры в назначении нового диктатора. Время было потеряно. Как же случилось, что застрелен Милорадович и командир лейб-гвардии Гренадерского полка Николай Стюрлер? Последнего Степанов не знал. Но Милорадович, его товарищ по оружию, храбрейший человек и патриот Отечества, наконец, его покровитель? Подумал: как бы я себя повёл, в каком оказался стане, если бы оставался в Петербурге, а не здесь, на губернаторстве? Куда бы завели мысли о конституционном строе, который дал бы свободу народу? Он, верный монархии, сторонник единоначалия в государстве, потому и не стал членом «Союза спасения», а затем «Союза благоденствия», организованных в 1816–1821 годах.

Ему вспомнилась дружба с Гавриилом Степановичем Батеньковым, его интерес к рассказам о жизни австрийских крестьян, которых он видел, бывая в заграничном походе в Австрии, занимаясь с генералом Горчаковым сбором продовольствия для отдыхающей суворовской армии. Тогда Александр Петрович не придал значения этим расспросам приятеля, теперь подвёл под них базовый интерес. Крестьянство там было вольное, хозяйства крепкие, дома и дворы ухоженные. Как они трудились и жили? Юного офицера это меньше всего интересовало. Теперь, в зрелые годы, он бы изучил их труд, быт, как изучает теперь, бывая в поездках, Енисейские земли, жизнь русских поселенцев и местных инородцев, занося свои наблюдения и исследования в толстую тетрадь для будущих публикаций. Эта информация используется уже сейчас. Вместе со своими ближайшими помощниками работает над проектом «Степные законы для кочевых инородцев Енисейской губернии». Тема знакомая: вместе с Батеньковым участвовал по поручению Сперанского в разработке закона об инородцах. Вот тогда-то Батеньков подробно расспрашивал его о жизни зарубежных крестьян. И говорил, что в Сибири нет крепостных и помещиков. Там есть вольные поселенцы да кочевые, свободные от крепости народы, хотя они в большой степени зависят от состоятельных баев и ханов – как и во всём мире, свою волю диктуют богатые и успешные.

Губернатор слышал нарастающий говор в приёмной у секретаря. К нему шли на доклад прокурор, полицейский, жандармский офицер, надзирающий за арестантами в остроге, городской голова, судья. Степанов слышал их голоса и не мог приказать себе начать приём из-за раскисшей, как земля под дождем, воли от прочитанного и предположения своей судьбы, останься он в столице. Дверь все-таки распахнулась без его колокольчика, каким он подавал сигнал секретарю, и в кабинет, шумно ступая на пол в зимней тяжелой обуви, вошёл встревоженный актив губернского правления. Председатель правления – коллежский секретарь Николай Петрович Фролов – торопливо задал вопрос:

– Ваше превосходительство, можно ли верить газетам? Мы встревожены!

Губернатор продолжал держать в руках московскую газету и, не отвечая и в то же время отвечая на вопрос, сказал:

– На Сенатской площади, во время назначенной присяги императору Николаю Павловичу, пролилась кровь моего боевого товарища по двум войнам – графа Милорадовича. Убит разъярённым Каховским.

– О чём вы спрашиваете, милостивый государь, – с оттенком сарказма сказал председатель губернского суда Алексей Иванович Мартос, – о таких серьёзных вещах газеты обязаны высказываться официально, но скупо! Очень скупо.

– Рассаживайтесь, господа, – приходя в себя от информационного шока, пригласил чиновников губернатор, – обсудим текущий момент. Да, на Сенатской площади полки вместо присяги императору встали на сторону заговора против монарха. Возмущенный неповиновением генерал Милорадович, в ранге губернатора Петербурга, бросился к заговорщикам, пытаясь призвать к примирению, но Каховский выстрелом из пистолета свалил с лошади героя Отечественной войны. Тот от тяжелого ранения умер. Однако восставшие не предпринимали никаких действий. Огнём из ружей и пушек полки были рассеяны верными императору войсками. Газеты сообщают о жертвах: убито значительно больше тысячи человек: один генерал, несколько десятков офицеров, несколько сот черни, много подростков, находившихся на площади. Начались аресты.

Тяжкая тишина повисла в кабинете. Через минуту чиновников прорвало: заговорили все сразу, и губернатору трудно было разобрать в этом гаме: кто, о чём говорит. Слышались фразы возмущения в адрес восставших. Соболезнование о гибели Милорадовича. Среди общего шума раздался громогласный голос жандарма Маслова. Он, как обычно, занимал место справа от судьи и прокурора, встал, выбросил руку вперед, как бы приказывая собравшимся людям замолчать, сказал:

– Господа, мы должны принять резолюцию в поддержку императора и заверить, что губернское правление не позволит шатать трон монарха. Предлагаю составить комиссию, дабы она выразила нашу волю.

– Газетные и журнальные публикации нельзя брать за основу произошедшего волнения. Есть вероятность искажения действительности, – сказал губернатор. – Уместно подождать официальную оценку случившегося, высочайшие рекомендации к действию, и тогда изложить свою точку зрения в поддержку царского дома Романовых. Почта с таковой оценкой, я уверен, в пути. Теперь же приступим к освещению наших внутренних дел. Прошу полицейское управление доложить о событиях за истекшие сутки.

Официальная оценка восстания, незамедлительно получившая нарицательное имя «декабристы», была получена следом. Вскоре пришло траурное письмо от сыновей о кончине матушки Пелагеи Степановны.

Потрясение за потрясением. Александр Петрович скупо рассказал о восстании декабристов жене, оставляя при себе крамольные соображения в свой адрес, нахлынувшие в то утро в кабинете. Ни к чему ей тревоги. С известием о кончине матушки невестка разрыдалась и долго горевала. Поминальные девять дней прошли, близятся сороковые, а скорбь с её лица так ни сошла. Заказали панихиду в Благовещенском соборе.