С последнего яма[24] губернатор Степанов тронулся в путь в утренних потемках. Оставалось покрыть пятьдесят верст до Красноярска. Не терпелось быстрее увидеть судьбоносный город. А накопившаяся дорожная усталость торопила обрести покой. Мартовский день выдался солнечным, ярким. Всюду лежали снега, и от солнечных бликов щурились глаза, особенно на подступах к городу, где, казалось, и весны-то пока не видно. По краям Московско-Сибирского тракта, стелящегося через Ачинск, Канск, Тайшет, сугробы, а в перелесках они попросту не тронуты скудным, как заметили путники, теплом. Суровое необъятное пространство с редкими на тракте почтовыми станциями, где останавливались на ночлег, меняли лошадей, пополняя запасы провизии, зарождало некую робость в душе. Мечту, запавшую в Петербурге, бороли сомнения. Закалённый в былых походах, в сражениях с врагом, Александр Петрович не поддавался упадочному настроению, в отличие от жены, тщательно скрывая нахлынувшую робость от неизвестности, хотя и она лишь изредка роняла тяжкие вздохи от неустроенности длительного путешествия.

В силу своего характера Александр Петрович не обольщался тем, что дела в губернии под его руководством потекут половодьем. Дорогой созрел поэтический образ будущего правления. Навеян он тем, что в Петербурге статский советник имел силу и прочность многолетнего дуба. Но вот этот дуб вырвали из привычной среды и пересаживают в новое место с благодатной почвой, коей богата Сибирь. Приживётся ли там дуб? Александр поправил себя, видя и зная, что дубовых рощ в холодном крае нет. Так приживётся ли? Сказать трудно. Этот образ и мысли он высказал Екатерине Федосеевне лишь с той разницей, что рьяно утверждал, что приживётся. В голосе его звучали такие убедительные нотки, что развеяли печальное настроение супруги.

– Как поэтически картинно вышел у тебя этот образ! – воскликнула она. – Но посмотри: тут всюду хвойные породы и дубы не растут.

– Верно, не растут. Тогда я этот образ перенесу на сосну. И, думаю, она приживётся. Сибирь покоряется людям смелым и бескорыстным в служении государям. Воевода Андрей Онуфриевич Дубенский был таковым. При Михаиле Федоровиче он получил наказ поставить острог на Енисее. Воевода смело повел казачью дружину в эти края. Достиг Енисея и при впадении в него реки Кача поставил острог, затвердил далекие и обширные земли за матушкой Россией. Так сказано в архивных сводах. Воевода много раз отбивал осаду киргизов и утвердил поселение Красный Яр, теперь прозванный Красноярском. Нам множить его могущество и славу, создавать условия для зажиточной жизни людей, иначе не найдёшь своих сторонников, не воспитаешь добрых качеств и покорности.

– Поэтический образ нашего переселения я буду носить в сердце, мой милый губернатор, всегда. Он будет нас вдохновлять и придавать силы.

– В Красноярске какое-то время у нас не будет ни друзей, ни единомышленников. Таковыми будут для нас законы, написанные Сперанским и утвержденные императором. Постараюсь их блюсти неукоснительно, как свою опору. Правда, в губернском управлении третий месяц хлопочет в ранге коллежского асессора старый знакомый Иван Иванович Коновалов. Он новгородский дворянин, младше меня на десяток лет, встречались с ним в год отражения французов. Коновалов тоже занимался снабжением армии. Человек он бедовый – смельчак отчаянный, хваткий, предприимчивый. Его рекомендовал в управление наш незабвенный друг Батеньков.

– У тебя богатый опыт юриста. Служба калужским прокурором облегчит твои первые и последующие шаги. Нам нельзя расслабляться.

– Верно. Первый человек в губернии – предводитель, – с легкой иронией в голосе говорил Александр Петрович. – Власть, душа моя, начало всех начал. Всегда, даже среди дикарей, был предводитель. Ему подчинялся весь род, племя. Даже те, кто подобен ему в силе и сноровке. Нередко хитрость ума побеждала претендента на престол. Цивилизация изменила многое. Во главе управления обществом стоят монархи и созданные законы, по которым живёт общество. Нарушение их или сознательное неприменение наказуемо. Чтобы не попасть под гильотину гнева, надо быть строгим к себе и окружению, не давать вить из себя веревки, но быть справедливым.

– Ноша эта нелегка. И первая моя радость от твоего назначения легкомысленна.

– Волков бояться – в лес не ходить, милая губернаторша.

Подобные беседы возникали в пути часто. Они как бы торили тропы в будущую жизнь, жизнь иную, не стыковывающуюся с прежней, что становилось очевидным по мере приближения на место новой службы. Ноша власти стала пугать Екатерину Федосеевну и озабочивала Александра Степановича. Но он как мужественный и до безумия смелый русский землепроходец, подобно Дубенскому, Дежневу с Поповым или Хабарову[25], по прозвищу Святицкий, надеялся на себя, на свой стоический характер и был уверен, что с делами справится.

Губернаторский поезд растянулся на добрые сто саженей. Первыми летели сани с крытым верхом, с заливистым колокольчиком на дуге, пристяжной вороной жеребец кривил налево голову. Седоками были казаки с ружьями и саблями. Они проскочили встречающих и остановились в нескольких метрах от них, соскочили на дорогу, настороженно приблизились к группе. Следом шёл красочный возок в паре, он принял вправо, прижался к обочине, пропустил вперед такой же расписной синий возок, на крыше которого сверху войлока лежал персидский ковер, схваченный намертво жгутами. Далее тянулись кареты и дровни со скарбом.

Пейзаж местности давно приковал внимание губернатора. Особенно перед городом. Слева возвышалась почти лысая сопка с выходом красноватого сланца, метко прозванная Красным яром и давшая название поселению, справа нетронутая сосновая тайга, из-за которой не просматривался Енисей. Его хотелось непременно увидеть и оценить могучесть, хотя исполин закован льдами. Далее простиралась цепь отрогов Восточного Саяна, покрытая до вершин тайгой. Виднелись загадочные скалистые пики. Воздух настолько чист и прозрачен, что казалось, протяни руку – и коснёшься этого пика или высокоствольной сосны. Впрочем, к такому зрительному обману путники привыкли, вспоминали уральские перевалы, восторгались величием заснеженных гор и лесов, а затем сибирских равнин и обилием рек, текущих с юга к Ледовитому океану. Новь эта восхищала, но длинные переезды со станции до станции утомляли. Путники чаще всего коротали время за чтением книг, коих взято из дому достаточно. Они лежали и в возке, и в багажной карете на полозьях, специально снаряженной, чем супруги дорожили. Там были Гомер и Сократ, Платон и Аристотель, Вергилий и Цицерон, Софокл и Лукреций, Шекспир и Байрон, Лабрюйер и Вольтер, Мольер и Гёте, Омар Хайям и Рудаки, Петрарка и Сервантес, Державин и Грибоедов, Жуковский и Дмитриев, Фонвизин и Карамзин. Были часы, когда Александр Петрович и сам писал стихи, читал их Екатерине Федосеевне. Книги были взяты с дальним прицелом не только для личного чтения, но и для пополнения публичной библиотеки, если таковая есть в городе, а коли нет – вот первый вклад в её создание.

На окраине поселения губернатор увидел из окна кибитки группу встречающих. Впереди рессорной коляски стоял плотный человек одетый по-весеннему в легкое форменное пальто, обутый в теплые яловые сапоги. Это был городской голова, он же председатель городской думы Иван Тихонович Гаврилов недавно избранный жителями Красноярска. Справа от него на жеребцах гарцевали два казака в папахах и просторных чекменях, с шашками – представители полкового казачества. Сбоку от них находился вытянувшийся во фрунт, отдавая честь, жандармский офицер. Степанов знал, что здесь на поселении находятся отбывшие каторгу преступники разных мастей, потому тут сформирован батальон охраны. Присутствующий полицейский офицер тоже вытянулся и отдал честь.

Возок остановился против встречающих. Александр Петрович откинул меховую попону, закрывающую ноги, обутые в бурки, приобретенные перед отъездом, поднялся, вышел из возка, встряхнул на себе шубу с бобровым воротником. Чувство состоявшегося пришествия переполняло душу Степанова. Он пытливо окинул взглядом стоящих на дороге людей, перекрестился. Он ревностный блюститель своей веры и старался не пропускать церковные службы, с особым усердием молясь перед предстоящим важным делом, вызывая иронию у своего приятеля Гавриила Степановича Батенькова, любившего при случае сказать: «На Бога надейся, а сам не плошай». Степанов прощал ему эту иронию, списывая на молодость. Александр Петрович, видит Бог, не плошает, надев на себя губернаторскую мантию для управления обширной землей, растянувшейся с южных уездов с более мягким климатом до льдов океана на севере. Как-то всё обустроится?

Александр Петрович, глуша своё волнение, подал руку жене, и она, опираясь на неё, медленно последовала наружу, тоже обутая в бурки, скрываемые длиннополым серого цвета пальто, с интересом разглядывая собравшихся, с кем губернатору предстоит нести государеву службу рука об руку, настойчиво ладить с ними, ибо заменить того или иного чиновника просто некем.

«Да, будет ли с кем? – назойливо, как летняя муха, крутилась мысль в голове губернатора. – Сперанский сетовал на то, что некому вести дела с честью, рвением и знанием законов. Со времен Петра Великого мало что изменилось в человеке: первый губернатор Сибири князь Матвей Петрович Гагарин был повешен „за неслыханное воровство“! Ныне иркутский губернатор Трескин заслужил то же самое».

Александр Петрович повел жену под руку к встречающим, внимательно всматриваясь в лица. Он с удовлетворением пожал холодную ладонь первому плотному человеку. Тот торопливо представился:

– Гаврилов Иван Тихонович, голова города.

Господа с приветливыми улыбками, но с настороженными глазами наскоро познакомились с губернатором, его женой, справились о самочувствии и стали сопровождать к дому, который определён под жильё семье. В городе местами дорогу развезло, поскольку местные жители часто убирали снег, насыпая по обочинам метровые залежи. Полозья чиркнули по мерзлой гальке, и сразу же подумалось, что Благовещенская улица отсыпана.

Едва кавалькада въехала в город, как послышался перезвон церковных колоколов Благовещенского собора, возвещая прихожан об обедне, поскольку был воскресный день. Александр Петрович тут же изъявил желание присутствовать на молении, чем подчеркнул своё радение к Богу и вере, к тому же погода благоприятствует, и сама обедня знаменует удачу в делах. Сопровождающим намерение губернатора понравилось, особенно казачьим атаманам.

– Коль дорога вас не утомила, милости просим, ваше превосходительство, – расшаркался городской голова, предвосхищая титул.

– Да-да, сил предостаточно! Единственное, что может смутить прихожан – это наше внезапное появление.

– Ничего-с, это добрый знак. Затем откушаем в моём доме. О семействе вашем мои люди позаботятся с превеликой радостью.

Александр Петрович не считал себя глубоко суеверным человеком, но, имея за плечами участие в двух войнах, находясь в расцвете сил на длительной государевой службе, верил многим приметам. О них ненавязчиво иногда напоминала Екатерина Федосеевна, да и он сам к ним был расположен, как любой здравый и успешный человек. Быстрый проезд по улице к храму несколько разочаровал губернатора довольно скромными домами. Проезжая многие города по пути сюда, разница между столицей стала сглаживаться, глаза привыкли видеть сплошь приземистые постройки, рубленые преимущественно из лиственницы и почерневшие от времени. Красноярск разительно удивил не только своим размером, но и убогостью архитектурной. Однако дареному коню в зубы не заглядывают. Довольствуйся, губернатор, тем, что успели наработать до тебя. А ты приумножь и улучши.

Благовещенский собор заметно выделялся своей величавой строгостью среди домов города. Он стоял в глубине улицы на едва заметной глазу приподнятой тверди земной, купола его и маковки видны из любой части поселения. Это сразу же отметил Степанов, зная такую особенность в выборе места стройки храмов. В то же время отметил отсутствие поблизости деревьев, хотя поодаль зеленели хвоей сосны. Оставив экипажи у коновязи, губернатор с женой и сопровождающие его лица вошли во двор. На деревянной паперти сидел тощий, в лохмотьях, человек, без картуза, отчего лохматые длинные волосы закрывали его изможденное лицо, но сквозь них светились беззащитной печалью простоквашные глаза, что особенно поразило губернатора. Человек протянул правую, почерневшую, руку для получения милостыни, но вдруг сипло и судорожно закашлял, прикрывая рот левой рукой. Глаза его округлились от сдерживающей приступ натуги, и казалось, сейчас выпадут из орбит.

– Чахотошный, – сказал Гаврилов, – бедолагу не сгонишь с места, как репей, прирос к крыльцу.

Степанов приостановился, сунул руку в карман дубленки за кошельком, вынул несколько целковых монет, опустил на грязную ладонь просителю.

– Где ночуешь, грешный, – спросил Степанов, – чем кормишься?

Нищий сжал монеты в руке, захлебываясь в кашле, сказал:

– Где Бог даст, токма отовсюду сгоняют. А приказу в Яре нет.

Екатерина Федосеевна в страхе ухватилась за руку мужа, с содроганием души смотрела на убогого больного человека, впервые увидев несчастного в столь жутком положении.

– У вас что же, господин председатель, до сих пор не действует Приказ общественного призрения?

– Нет, ваше превосходительство. Ходатайство наше отклонено губернатором Лавинским ещё до вашего назначения.

– Сколько же в городе бездомных?

– Много. Есть сироты, больные, увечные.

Губернатор представил удручающую картину, как у питейных домов, в заезжем доме, в храмах, которых, ему уже доложили, четыре, ютятся эти несчастные люди, и сразу же наметил для себя первостепенное дело: создать Приказ общественного призрения[26], о чем во время наставления, готовя его к службе в губернии, говорили Сперанский и Батеньков.

– Отметьте себе, господин Гаврилов, это наше с вами первостепенное дело.

– Непременно, ваше превосходительство. Это камень на шее. Мои предшественники Терсков и Худоногов робко ходатайствовали. А я не успел. Без году неделя как избран.

– Вот и постараемся снять этот камень, Иван Тихонович. В две руки возьмёмся. Закон позволяет решительно брать быка за рога.

– Рад стараться, ваше превосходительство, сие теперь в вашей компетенции. Прошу пройти в храм.

Баня с горячим паром по-сибирски с пихтовым веником в несколько заходов, как бывало в Ловати, весьма пришлась по душе. Он нещадно поддавал в каменку квасом, выжимая хлебный аромат, да так, что раскаленная струя, словно шпагой, проникала в горло, не давала шевельнуться с минуту; затем он хлестал себя, сидя на верхнем полке, увесистым веником, потом жену на нижней полке, не рискующую подниматься выше; разомлевший, он опрокидывал на Катерину и на себя тут же по многомерному кленовому ведру с холодной водой, шёл в предбанник, где уже одевалась супруга, садился на лавку, накинув на плечи простыню, добродушно подтрунивал над своей половинкой, показывающей слабину, остывал и снова окунался в жар парилки.

– Наш человек. Крепок! – заметил хозяин бани мещанин Злобин, средних лет расторопный и ухватистый мужик.

– А ты возьми над его превосходительством шефство, – подсказал градоначальник, ожидающий губернатора, чтобы отвезти семью к себе на обед.

– Я уж сосватал. Не отказался. Обещал поддержку, коли банное дело в городе поставлю на широкую ногу.

– Что ж ты мне об этом молчишь?

– Как-то недосуг, Иван Тихонович. А тут его превосходительство поинтересовался: есть ли в городе общественная баня.

– Нет, отвечаю. Тут я и закинул удочку. Гляжу, с первого шагу запрягает, господин губернатор.

Пар и веник сняли дорожную усталость, а богатый обед, почти суточный отдых закрепили дух, настроили губернатора на деловой лад, и он в первую очередь пожелал объехать город, познакомиться с его расположением и достопримечательностью, каковой был острог, возведенный казаками под водительством Андрея Дубенского. Спустя несколько дней Степанов не хуже местного градоначальника знал городское хозяйство, в те же дни знакомства он высказал мысль, что надо бы таёжный берег Енисея превратить в естественный парк для гуляний горожан.

Состоянием хозяйства и невеликостью города губернатор был разочарован. Веяло захолустьем от домов со слюдяными окнами и бычьими пузырями. К тому же последние мартовские солнечные дни сменились пасмурным апрелем с продувом северных знобких ветров, дополняя вывод: Красноярск – это пока большая, малоблагоустроенная деревня. В нём всего лишь девять каменных домов, деревянных жилых домов 570, как и в большинстве своём в матушке России, четыре церкви, один рынок, шесть питейных домов. И что удовлетворило – 39 лавок с продуктами питания местного производства; на прилавках рулоны тканей для летнего и зимнего платья, меховая обувь и валенки; скобяные изделия, на дворах в избытке пиленый и круглый лес для строек. Оказалась и оружейная лавка для охотников – добытчиков пушнины и мяса дичи. Тут готовые патроны к ружьям, порох, пули, картечь, дробь. Стояли в станках и сами ружья. Висели на крюках волосяные рыболовные сети. Такой ассортимент в лавках говорил о предприимчивых купцах.

– Запросы покупателей стараемся выполнять, – скороговоркой пояснял Гаврилов, – к нам едут за товаром отовсюду. Край полнится народом.

– Хлеба печёного не видно, пряников, сладостей. В чём причина – нет нужды у горожан? Сами пекут?

– Пекут, ваше превосходительство. Семьи тутошные большие, излишков хлеба нет, на рынок не дают, а городская пекаренка крошечная.

– Расширим пекарню, поставим хлебный магазин. Озадачу казначейство и ответственного чиновника за строительство. О нуждах жителей мы обязаны заботиться прежде всего. Удовлетворённый человек – наш верный союзник.