Что нам сулит новое место жизни, куда человек перебирается в силу различных обстоятельств? Поскольку эти обстоятельства бывают разные, то и возможности изменения жизни реально мало предсказуемые. Несомненно одно: новое место мобилизует силы человека, увеличивает его энергию для преодоления различных препятствий в налаживании жизни, повышает интерес к будущему, как повышает интерес неизведанная даль у путешественника, и он стремится заглянуть за горизонт с неутоленной жадностью голодного человека. Наконец, новое место даёт возможность забыть неудачи старого времени. Новизна поднимает дух, а надежда на обновление столь велика, что кажется любое море по колено, и пересечь его, достигнуть берег мечты будет легче простого.

В таком состоянии некоторое время пребывал экс-помещик Степанов в поисках подходящего места службы в Петербурге весной 1821 года. Но оно ускользало, казалось схваченное уже, как скользкая живая рыба в прозрачной озёрной воде. Такой рыбой оказалась его давно законченная и, наконец, полностью опубликованная в «Трудах» Московского университета поэма «Суворов». Несмотря на частичную и давнюю критику Державина, автор ожидал более широкую известность, чем прежде, новые публикации произведений, а с ними и солидные гонорары, поддерживающие его жалованье чиновника. Избрал он это издательство потому, что в феврале 1816 года был избран действительным членом Вольного общества любителей российской словесности при Московском университете. Его там знали с павловских времен, когда он учился в пансионе и показал себя начинающим поэтом с хорошими задатками.

Более того, он уподобился мужику, ловящему в просторном амбаре курицу, чтобы сварить из неё похлёбку. Но она, почти схваченная, громко кудахча, неизбежно вырывалась, и мужику приходилось снова подкрадываться, маня её рассыпанными по полу зёрнами. Степанову либо предлагали стол гораздо ниже его положения, прежнего опыта и заслуг, либо вовсе отказывали, что явилось той неожиданностью при ловле мужиком курицы.

На фоне блистательных поэтов: Дмитриева, баснописца Крылова, Вяземского, юных Языкова, Дельвига и особенно Пушкина, сверкнувшего ранними стихотворениями, его поэма «Суворов» встречена недоброжелательно. Она подверглась современниками суровой критике за излишние длинные лирические отступления, натурализм. Автор как известный словесник сначала оскорбился, но, помня прежние замечания Державина, нашёл в себе силы признать критику справедливой, разочаровался в своих поэтических способностях, решил на какое-то время отойти от сочинительства и целиком посвятить себя служению в качестве столоначальника в департаменте юстиции с хорошим жалованьем, не без труда полученного с помощью старых товарищей по оружию.

…В Петербурге стояли белые ночи с низкой температурой. Балтика и Нева закованы льдами, часто улицы заметало сырым снегом, но город долго не ложился спать, а светился уличными фонарями, окнами дворцов, залитыми светом тысяч свечей. По Невскому проспекту проносились экипажи с лихими извозчиками, останавливались у дворцов, доставляя на вечеринки, обеды и балы знатных особ обоего пола, чиновников и офицеров – дворянство отдыхало после трудового дня. Степанов не мог решительно и резко отказаться от своего литературного увлечения, его, как на узде, тянуло в салон княгини Зинаиды Александровны Волконской, вернувшейся из Италии вслед за отцом, взявшим отставку посланника Саксонского двора. Обаятельную красавицу Бог наделил множеством достоинств. Еще девочкой она показала свой певческий голос, и часто на прогулках в саду можно было услышать её серебристое меццо-сопрано, ставшее предметом гордости и бесконечной отеческой любви к дочери.

В 1808 году, будучи фрейлиной, Зинаида состояла при королеве Луизе Прусской во время её пребывания в Санкт-Петербурге. Выйдя через три года замуж за егермейстера князя Никиту Григорьевича Волконского, Зинаида Александровна вместе с ним и родившимся в конце того же года сыном Александром сопровождала императора Александра I во время его заграничных походов, побывала в Лондоне и Париже, где стала известна своим сценическим и музыкальным дарованием, исполняя на сцене частных театров оперы Россини, блистала на Венском конгрессе, позднее – на Веронском. С этого времени установились между нею и Александром I дружеские отношения, и началась переписка.

Неменьшим дарованием у княгини была тяга к публичной известности организатора литературного салона, где хозяйку литературный бомонд встречал бурными аплодисментами и восторгом от чтения собственных стихотворений с мастерством незаурядной актрисы. Вот в этот салон на Невском проспекте стремился Александр Петрович, где должна состояться презентация очередного номера журнала «Вестник Европы» Карамзина. В журнале напечатана статья Степанова, одобренная географическим Московским обществом, членом которого он являлся. В ожидании выхода знаменитого писателя карета с ним и журналами задерживалась, прозаики, поэты, публицисты Северной столицы, а также приезжие москвичи, случившиеся авторы из других городов стояли кружками по интересам и сдержанно переговаривались. Здесь находились писатель Александр Бестужев и драматург Александр Грибоедов, заявивший о себе комедией в стихах «Молодые супруги» и интермедией «Проба интермедии»; автор исторических романов, ополченец, получивший ранение, Михаил Загоскин; поэт и сенатор Иван Дмитриев, выпустивший в свет свои собрания стихотворных сочинений; Сергей Аксаков, заявивший о себе проникновенным певцом русской природы и сказками; участник войны публицист Александр Краснокутский; рядом с ним Федор Корф, журналист, прозаик и редактор «Русского инвалида». Колоритной фигурой, как и своими историческими романами, выделялся князь Михаил Волконский. Присутствовал публицист и блестящий библиограф Сергей Глинка со своим братом, поэтом Федором. Мужскую половину, в целом однородно одетую в камзолы с белоснежными жабо и белыми брюками, дополняла прекрасная половина со своими яркими нарядами и пышными юбками, с изящными прическами и шляпками. Среди них поэтесса Прасковья Михайловна Бакутина, снискавшая признательность лирическими стихами, в которых воспето счастье взаимной любви, но и ярко показана горечь от неразделенной; Софья Михайловна Буткевич, создавшая проникновенную прозу «Дневник девочки». Надежда Андреевна Дурова явилась в мундире кавалеристского офицера, в котором она воевала и написала свои воспоминания о былых сражениях с французами.

Угощали кофе со сливками и пирожным. Почти в каждом кружке обсуждалось вдохновенное творчество Александра Пушкина, выдворенного на юг, якобы за дерзновенные стихи на царя и эпиграммы на его ближайшее окружение. В списках вирши расходились среди вольнодумной молодежи и достигли ушей не только царских вельмож, но и самого императора, на что он воскликнул: «Это возмутительные стихи!» Большинство собравшихся литераторов знали эти эпиграммы:

Несомненно, эпиграмма относилась к императору Александру I по всем фактам. Каждый знал, что Александр Павлович провел детство и юность в Гатчинской кордегардии, помещении для дворцового караула. Далее она разила императора за потерю престижа в вопросах международной политики, оттого поэт его именовал коллежским асессором – самым низким чином чиновника. Большинство собравшихся, среди которых были участники Отечественной войны, не могло одобрительно отнестись к стихам, порочащим честь императора, создавшего сильную армию, разгромившую непобедимого Наполеона, и, действительно, видели неосмысленную дерзость молодого поэта. Друзья Пушкина: Языков, Дельвиг, Пущин – и их ровесники одобрительно относились к эпиграммам, видя в них не только правду в характеристиках, но и несомненный дар поэта.

В салонах и обществах, канцеляриях и при дворе на эти стихи и эпиграммы голоса раздавались разные. Враждебно настроенные к поэту выражались громко в лице князя Воронцова и его ближайшего круга, слышались голоса либерального толка, не крайнего, а того направления, что держалось большинство. Если в обществе дворян-чиновников, не имеющих отношения к словесности, точка зрения выражалась зримо, часто до крайности резкая, то среди дворян-литераторов это большинство определить невозможно. Многие, имея солидный жизненный багаж, предпочитали умалчивать свои взгляды не только из-за неприязни своего начальства. Скорее, без твердого убеждения в своих взглядах, склоняясь к честной и добропорядочной службе монархии, ибо альтернативы ей нет. В гуще этой группы можно было услышать голос Степанова. Разумеется, были среди них критики вековечных порядков и устоев, но все больше по мелочам, скажем, брюзжание на полицейский надзор за вольнодумцами, какими в своё время, да и теперь считались Радищев и Новиков. Ныне вольнодумство молодого Пушкина обозначилось дерзкими, стоящими на грани хулиганского задора эпиграммами, и лишь возмущало, но поразившее своей глубиной послание «К Чаадаеву» – гусарскому офицеру и ближайшему другу, разошедшееся в списках раскрывало не только недюжинный талант автора, но и его страстный призыв к честному служению Отечеству. Ставшие знаменем на многие годы строки производили неизгладимое впечатление: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!» Да и концовка стихотворения не оставляла никого равнодушным, хотя большинство из литераторов были сторонниками незыблемой твердой власти, но с желаемыми реформами, какие не сотрясут монархию, а улучшат гибкость в управлении страной, облегчат жизнь многострадального закрепощенного крестьянства. Да и как не пойти на реформы, если в лихую годину нашествия народ взялся за оружие и встал на защиту монархического Отечества, ибо другого нет.

Новые годы мира показали, что общество застоялось, как добрый конь, содержащийся годами на привязи в конюшне, дряхлеет ногами и неспособен на длительные переходы, обновляющие жизнь конкретного человека и в целом общества, жаждущего либеральных реформ. Бесспорно, реформы совершались. Черепашьим шагом. Император со своим окружением боялся их, предпочитая не гнать лошадей, а обратиться к старым добрым временам, мол, жизнь своё возьмёт. Так рассуждали многие, вглядываясь в творчество юного Пушкина, о чём думал также Степанов в созвучии с голосом, как оказалось позже, Батенькова. Странным показалось такое сходство мыслей, и в то же время удивляло в том, что служебное благополучие обоих толкало на такие размышления. Отчего оно? Оба живут в спокойном благополучии, носят общепринятую одежду, читают общие журналы, газеты, книги, едят такую же пищу, пьют вино и водку, как все, но выделяются своими невысказанными мыслями. А только ли они? Возможно, и у других чаяния скрыты, как скрыты подземные озёра, из которых всё же пробиваются на свет божий живительные родники.

Затянувшуюся паузу ожидания Карамзина и вместе с ним Андрея Жуковского хозяйка салона заполнила своим появлением, исполнив элегию Дмитрия Веневитинова, правда, отсутствующего, горячо влюбленного в княгиню, как и многие здесь стоящие. Она появилась во всём блеске своей красоты, грациозная и обворожительная, в изысканном пленительном декольте, в широкополой шляпе, под которой полыхал чёрный пожар волос, с сияющими синими глазами, не оставив никого равнодушным. Зная себе цену, какое впечатление она производит на публику, в данном случае изысканную, с утонченным умом и манерами, сделав легкий реверанс, взмахнула платочком и под звуки мини-оркестра запела:

Последовала буря эмоций в адрес певицы, гром аплодисментов, посыла воздушных поцелуев. Равнодушных не было.

– Мы, лекари, врачующие душевные людские раны, сами исцеляемся от божественного голоса княгини, господа! – вскричал Степанов из середины зала. – Мы, учителя жизни, сами исцеляемся от соприкосновения с прекрасным!

На эти слова последовал одобрительный залп аплодисментов. Княгиня, пока не привыкшая к столь откровенным восторгам в её адрес, сделала благодарный реверанс, взмахнула платочком, мини-оркестр ударил в смычки, раздалась музыка арии Россини, и Зинаида Александровна заполнила зал своим обворожительным голосом.

По окончании пения снова разразилась буря аплодисментов, и, как только она улеглась, к Степанову, несколько погрузневшему, подошёл Гавриил Батеньков, человек около тридцати лет от роду, со скуластым, широким лицом и гладко уложенными редкими волосами, в камзоле чиновника. Он вежливо обратился к Александру Петровичу, подхватив его под руку, увлекая в сторону:

– Мы с вами встречаемся второй раз, – сказал Гавриил Степанович глухим баритоном. – Первый раз мельком в Сибирском комитете, теперь я намерен с вами познакомиться ближе, если не возражаете?

Александр Петрович согласно тряхнул курчавой головой, охотно подчиняясь руке Батенькова.

– Меня заинтересовала ваша личность, разносторонние увлечения и широкая образованность, – продолжил разговор Батеньков с улыбкой, – юный офицер пишет оды в суворовском походе; калужский прокурор сочиняет поэму «Суворов»; помещик в своём имении открывает пансион для обучения грамоте и языкам детей со всей округи. Браво!

– Долг каждого дворянина – отдавать делу свои способности, но более того, передавать свои знания грядущему поколению. В просвещении сила монаршей империи, в каковой мы с вами имеем честь жить и служить.

– Охотно разделяю вашу точку зрения, высказанную с хорошей аргументацией в публицистической работе «Предание о Калуге». Этакий пристальный взгляд на нашу историю. Мне очень симпатична ваша мысль о силе постоянной власти, о её твердости, а также о просвещённом народе, знающем свою историю. Именно просвещённость убережёт нас от ошибок, она несёт в себе доброту и передовые взгляды на государственный уклад. Но как достичь широкого просвещения народа? Дворянство и чиновники – лишь часть великого русского этноса.

– Прежде всего, надобно не останавливаться и создавать тематические реформаторские законы, чем занимался ранее Сперанский, и строго исполнять их.

Степанов стал высказывать свои мысли о многомиллионном многообразии мира с присущим ему темпераментом. Для человека, животных, насекомых, чтобы жить – действует закон питания. Потребление пищи через пищеварительные органы. Для растений – тот же закон питания. Это в биологии. Она диктует свои правила. Нарушение закономерности грозит серьезными катаклизмами как в природе, так и в обществе. Любое государство держится на власти. Это тоже неоспоримый закон. Слабая власть – слабое государство, и наоборот. Насколько совершенна эта власть? По каким законам она должна строиться? Есть ли всеобщий закон, как лекало, по которому возможно политическое устройство: то есть удержание существующей государственной власти. Во всём мире она, можно сказать, однородная. Правит имущий класс: дворянство, купечество, нарождающиеся капиталисты. При этом богатые мало заботятся о том, кто им добывает пищу, все остальные блага. Главное, как добытчику живётся? Верна ли такая тропа для человеческого созидания, правильно ли движется человечество, в частности Россия? Кто укажет? Всевышний не указал. Вот и терзается человек в потёмках своего невежества. Подскажет ли решение проблемы просвещение? И какова роль просвещенного монарха? Где окончательные границы познаний? Их нет, как нет равенства меж людьми, от чего вспыхивают кровавые бунты, с жестоким подавлением оных.

Изложив сей, как ему казалось, логический постулат, Степанов сделал паузу и подытожил свои мысли:

– Жестокость всегда возвращается бумерангом, а милосердие – послушностью!

– Меня, признаюсь, тоже занимают поставленные вами вопросы. Я, безусловно, за реформирование государственной власти, которое всё-таки движется.

– Иначе не может быть. Самодержцу нельзя не любить своё государство. Он и оно неразделимы, а коли так, то реформы – благо.

– Несомненно. Думаю, мы сможем при встрече глубже обменяться мнениями по затронутым вопросам. Мне теперь доверено работать над уставом о киргизах под руководством сибирского генерал-губернатора Сперанского. Он помимо своих рекомендаций советует привлекать к работе правоведов и юристов. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на наши наработки глазами опытного юриста, человека, стоящего на страже законности. Как вы на это смотрите?

– Если могу чем-то быть полезен – всегда к вашим услугам.

– Выберите время в ближайшие дни и приезжайте ко мне в Сибирский комитет. Я покажу вам наши наработки.

Гавриил Степанович Батеньков в эти дни служил секретарем Сибирского комитета, то есть первым помощником Сперанского. По образованию инженер, он несколько лет занимался в Томске строительством и благоустройством города. Там он был замечен Михаилом Михайловичем, проводившим ревизию Сибирского генерал-губернаторства и исполнявшим обязанности губернатора по высочайшему повелению. Молодой и энергичный инженер успел сыскать лестные отзывы томичей в благоустройстве города. Сперанского в частной беседе удовлетворил широкий взгляд инженера на развитие Сибири, знание местного уклада жизни сибиряков без крепостничества и помещиков, а также уклада киргизских племен, которые кочевали в южных просторах. Сперанский привлек его к проведению ревизии и управлению громадным краем.