Заручившись поддержкой поэта-сенатора, Степанов добился аудиенции старого товарища по военным походам – генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича и министра внутренних дел графа Кочубея, одновременно исполнявшего обязанности председателя недавно образованного Сибирского комитета. Явившись в камзоле, при орденах, Александр был обласкан ими. Не сомневаясь в доблести и усердии просителя, оба благодетеля готовы ходатайствовать перед Министерством юстиции место столоначальника. Намерение перебраться в столицу после этих визитов настолько окрепло, что он тут же стал хлопотать о переезде. Перспектива обозначалась зримая. Оставалось важнейшее условие – устройство сыновей в благородный пансион – чему, впрочем, не было препятствий.

Вернувшись из шумного и многолюдного Петербурга, он был поражён провинциальной тишиной, с которой он не мог свыкнуться все эти годы царствования в имении. Для иного мужа тишина эта, как отрада, как бальзам на сердце. Не совсем уж и тишина у него на усадьбе. Один пансион школьный чего стоит! Что ни день, к нему с визитом кто-то из местных дворян или купцов, интересуясь о проходящем обучении детей. Наезжали из Калуги чиновники, дивились работой пансиона и, главное, организаторскими и педагогическими способностями барина. Скорее, гнала их сюда личность Степанова, его веселый нрав и хлебосольство с неизменными ужинами. Бывали из Москвы журналисты, ставя в пример образованность помещика, его пристрастие к обучению грамоте детей различных сословий, о чём печётся сам император, видя в том прогресс и развитие общества. Теперь Степанов более резко ощутил себя не в своей тарелке и, весьма довольный содеянным, раздав детям подарки «от зайчика», жене – набор светской парфюмерии, уединившись в своём кабинете, объявил о решении Екатерине Федосеевне. Для неё подобный поворот не был неожиданным. Чуткая женщина видела, как не устраивает мужа помещичья рутина, как тягостна его ноша в управлении имением. Видела, с каким рвением он относился в Калуге к службе, как ценил его губернатор Каверин, и всё же она всплеснула руками, молвив в растерянности:

– Ах, какие предстоят хлопоты! Признаюсь: боюсь гнева маменьки.

– Не ожидал от тебя, душа моя, почувствовать ахиллесово настроение. Мы ли не шли всюду наперекор? И что же – несчастливы?!

– Не воспринимай мои ахи серьезно, друг мой. Они сущий пустяк. Скоро ли намерен объявить об этом маменьке? Как будем расплачиваться с долгами?

– Вопрос с долгами тягостен. Заложим имение. Сегодня же пошлю нарочного за маменькой с просьбой прибыть по неотложному делу. Грозу ожидаю, но бывал не раз между Сциллой и Харибдой! Сдюжу. Впрочем, матушка смягчится: за мундиром солидного чиновника еду. Стол почти уготован: всё тот же надзор за соблюдением законности в империи.

Супруги с пристрастием принялись обсуждать выгоду переезда в столицу.

– Сыновей устрою в пансион без проблем. В ближайшем будущем я получу статского советника, – излагал Александр свои мысли, сформировавшиеся в дороге. – Ты знаешь о законе, по которому даётся этот чин: десятилетняя выслуга «с ревностию и усердием»; не менее чем двухгодичное служение советника или прокурора. Того и другого у меня в избытке. Предстоит пройти испытание инспектирующих по курсу университета, получить аттестат да одобрение начальства на новом поприще.

– Тебе, друг мой, прекрасному эрудиту – все лавры. Отсюда достаток. Твоё литературное творчество обретёт новый подъём.

– Первая твоя мысль не вызывает сомнений. Вторая, душа моя, пожалуй, отодвинется на второй, а то и на третий план, ибо литература нам – мачеха, дружбу с ней не сыщешь.

– Отчего же?

– Дмитриев, как ты знаешь, несколько лет назад свёл меня с Державиным. Старик читал отрывки моего «Суворова», оценка его нелицеприятная, мол, портят поэму длинноты описательные, что вызывает скуку. Рекомендовал многое убрать. Дмитриев с ним согласился. А вот я упорно не видел изъян, все так и осталось. Правда, Иван Иванович оценил мои сочинения: «Предания о Калуге», «Воспоминания об итальянском походе рядом с Суворовым», отметил изящный слог и тонкие наблюдения. Что же, я вижу это сам. На критику моей главной поэмы обижаться не пристало. Проза и эпос мне гораздо ближе.

– Не огорчайся, друг мой, у тебя по-прежнему много поклонников в провинции. Стоит подать глас, как толпа у твоих ног.

Александр привлёк к себе жену, расцеловал и, разомлевшую от долгой разлуки и любви к мужу, торопливо отнёс в спальню.

Пелагея Степановна, получив письмо от сына, явилась быстро, озабоченная и взволнованная: на пороге уборка урожая, а сын по столицам разъезжает, отрывает её от дела. Никак что-то надумал решительное? Выслушав сына о причине его просьбы, вспыхнула было гневом, но тут же потухла:

– Горе ты моё луковое! – озабоченно молвила Пелагея Степановна. – Где это видано, чтобы с такой страстью офицер писал вирши, помещик бескорыстно учил детей в пансионе, своими руками ухаживал за оранжереей и сам же с ножницами собирал букет для своей ненаглядной?!

– Маменька, сам Державин увлекался изящной словесностью и оставил след в русской литературе. Несколько лет назад честь оказал мне – принял в свой круг, как равного.

– С этого приёма воду не пить. Чай, Гаврила Романович не прыгал козлом с места на место. С низов офицерства дослужился до сенатора. В большом почете был у матушки Екатерины Великой, служил губернатором в Олонецкой и Тамбовской губерниях. Наконец, получил высочайшие чины: сначала генерал-прокурора Сената, затем министра юстиции.

– И я дослужусь. Мне бывшие коллеги покровительствуют. Граф Кочубей, генерал Милорадович. Стол в Министерстве юстиции выхлопотали. Сяду, поработаю, сдам положенные экзамены по законам Сперанского, получу статского советника. Всё у меня есть к тому: знания, опыт прокурорского надзора.

– У твоих благодетелей нет, поди, в голове стихотворной дури. Занимался бы, как я, имением. На всё бы дохода хватало. И на учебу детей, и на рауты. Не хочешь!

– Не могу, матушка. Не лежит душа к делам имения.

– То-то ты утрами запираешься в своём кабинете, корпя над стихоплетством, и вечерами частенько, вместо того чтобы за хозяйством доглядеть, за управляющим. Обирает он тебя, вокруг носа обводит, а ты не видишь. Раньше тебе Кашталинский покровительствовал. Надёжная была рука, родственная, не то что твои графы да генералы чужие. Нынче, к моему прискорбию, дядя в отставке и в карточном проигрыше, в забвенье. Не опустись и ты.

– Многие у нас играют от безделья. Мне же порой суток не хватает. Я занят литературой, изучением наук, особенно географию люблю. Статьи мои о почвах губернии, об их правильном использовании в столичных журналах печатают, знатоки хвалят. Если бы каждый дворянин был увлечен знаниями, куда бы шагнула наука русская! По-ломоносовски бы двигалась впереди европейской. Образованное общество на управление государством глядело бы по-иному, потребовало бы от государя конституции, о которой он мечтал на заре своего восхождения на трон. После победы над французами возвысился во мнении своего величая и, к сожалению, охладел к радикальным преобразованиям.

– Типун на язык тебе, батюшка, чтоб крамольные речи не произносил. Благо я мать твоя, твои слова во мне и умрут. Как же ты с такой крамолой в голове служить собрался?

– Не такой я простофиля, маменька, чтобы походя языком молоть. С вами только и делюсь мыслями. Знаю, насколько злоязычие пагубно для карьеры. Поберегусь! Скоро увидите мое восхождение на олимп!

– С ветреной головой-то! Она наперекор чаяниям моим тебя толкает. Ахнула я, как узнала о твоём закладе имения. Вмешалась бы, да поздно! На одно уповаю: трудолюбив ты в столоначальниках, образован, милостями не избалован, а стало быть, потянешься к столичному свету, как цветок к солнцу. Благословит тебя Бог на новую службу государеву, моё же благословение под спудом.

Не с легким сердцем уезжал Александр в столицу, хотя надеялся на успешную государеву службу.