Полноводная река развлечений, с островками литературного творчества, хоть и мелела, но семья Степанова считала эти годы счастливыми. Сам Александр наезжал то в Петербург, посещая литературные вечера, то в Москву, в Императорское общество испытателей природы, а также в Московское общество сельского хозяйства, опубликовал ряд статей о почвах губернии и их использовании в целях увеличения урожаев зерновых культур и трав для скота, вызвав интерес своими изысканиями у ученых. Всякий раз, бывая в столицах, видя бурную жизнь в общественных организациях, научных обществах, посещая знаменитых людей, он казнил себя за столь длительное прозябание в провинции, и душа рвалась сюда, жаждала окунуться в нечто солидное, нежели устройство оранжереи и теплицы, строительство дома. К тому же с каждым годом он стал ощущать нехватку средств для былых раутов. Назрело время обучения в университете своих детей, на что требовалось немало средств. Перед глазами помещика замаячила мечта о переезде в Северную столицу. В последний приезд в Петербург Степанов продолжил завязавшееся знакомство с поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым. Впервые с ним очно он познакомился в Москве в дни отставки Дмитриева от государевых дел. Теперь призванный государем и пожалованный титулом сенатора Иван Иванович прочно обосновался в Министерстве юстиции. Обладая широкой человеколюбивой душой, он всячески поддерживал Степанова, видя в нём способного писателя и честного юриста.

Несмотря на различие в возрасте, они могли часами отдаваться беседам как в области изящной словесности, так и в профессиональной. Оба ждали возвращение на государеву службу законотворца Михаила Михайловича Сперанского. К сожалению, злые языки, существуя в любые времена и при любом правителе, сделали своё чёрное дело. Сперанский был очернён и отправлен в отставку, по сути своей, в ссылку. Поэт и юрист Дмитриев гораздо глубже объяснил причины падения фаворита:

– Самая первая реформа, господин экс-прокурор, вы помните, – говорил Иван Иванович, сидя в своём уютном и богато меблированном кабинете сенатора, – коснулась министерств, в частности, юстиции. Многие высокопоставленные чиновники получили отставки.

– Петровские коллегии, работавшие более века, заменены на министерства. Это шаг вперед к европейскому государственному устройству, – горячо отозвался Степанов. – Теперь, после отставки, я сущий помещик. Надо бы более жестко управлять хозяйством, как, скажем, моя матушка или сосед мой Заборов – ярый крепостник, а я, видит Бог, не могу.

– В чем же причина? Характер или что-то иное?

– Характер, безусловно. Вот и надобны новые законы относительно крестьянства, по которым могли бы справедливо поступать с нашими кормильцами.

Иван Иванович не был осторожным человеком, но умел читать души собеседников, и если видел в ком-то искреннего человека, не способного к доносу, тогда открывал свои мысли. Он задумался, барабаня пальцами по столу, продолжил излагать свои думы:

– В конце первого десятилетия Сперанский разработал план всеобъемлющего переустройства империи, предполагающий создание выборного представительного органа и разделение властей. По существу, это и была основа конституции. Проект встретил упорное противодействие сенаторов, министров и других высших сановников. Перед глазами у императора Александра Павловича был пример отца, уничтоженного элитой, которой Павел упорно противостоял. Уже одобрив и начав осуществление проекта Сперанского, государь уступил давлению приближённых и отложил реформы до лучших времён. Сам творец – Сперанский, как и я ранее, были отстранены и ушли в отставку.

– Теперь вы у дел! Будем надеяться, что и Сперанский вернётся.

– Слышно, государь завяжет его на Сибирь. Там много неблагоприятного, и гораздо трагичнее, чем мне пришлось увидеть в Рязани в проводимом мною следствии о злоупотреблениях по тамошнему питейному откупу. Однако сие мошенничество и в подметки не годилось против костромского губернатора Пасынкова, прославившегося многочисленными злоупотреблениями. «Исследовать втайне поступки», гласило повеление государя, которым мне пришлось заниматься. Сердце моё плачет от гнева.

– Признаться, для меня сея мысль – неожиданный поворот. Заинтригован не тем, что накуролесил Пасынков, а тем, как вам после сих грязных дел удаётся писать лирику?!

– Поэт, поверьте мне, коль он поэт, продолжает жить образами своих лирических героев. Они с ним всюду: в счастье и в благоденствии, в трудах по долгу службы и в дни нечаянных трудностей. Главное, не давать разочароваться в собственных творениях, а стремиться к совершенству, как это случилось с Иваном Андреевичем Крыловым.

– Помнится, он бывал у вас в московском доме у Красных ворот, откуда вы отсылали Карамзину в его «Вестник Европы» новые стихи и где подготовили издание своих «Сочинений и переводов» в трёх томах.

– Вы правы, мой друг, трудился вдохновленно. И вот пожаловал гость – сатирик Крылов, издатель сатирического журнала «Почта духов», с просьбой оценить его басни. Вам довелось читать его фантастическую прозу?

– Я восторгался его находкой: письмами подземных, воздушных и водяных духов к арабскому волшебнику Маликульмульку[17]. Духи всюду могут проникать, наблюдать жизнь людей без всяких прикрас и писать обличительные письма волшебнику.

– Находка не лишена таланта. Но такая проза несколько тяжеловата для восприятия. Крылов показал мне в своей великолепной декламации три басни: «Ворона и Лисица», «Ларчик» и «Парнас». Я был в восторге и ему воскликнул: «Это истинный ваш род; наконец вы нашли его». Смущен был гость, руками замахал, мол, отвращение имею к басенному роду. Но я не отступился, увидев в нем редкий дар поэта-баснописца.

– Воистину пророк вы. Тогда басен было только три, теперь уж несколько десятков.

– И большинство из них – шедевры. Это новое имя! В восторге был сам Державин. Кстати, я вас ему представлял. Позднее читал отрывки вашего «Суворова», желал что-то вам рекомендовать, в смысле сокращения описательных длиннот. Да, как видите, не успел.

– Достоин был ли я такой чести? Молодость, амбиции!

– Самокритика, право, хороша. К Александру Васильевичу Суворову, и он, как и вы, был близок. Особенно в год Емельки Пугачева. По повелению императрицы Екатерины прославленный полководец двигался с войском на бунтовщиков. Державин занимался этими делами в Самаре. Ему было предписано: «Идти в толпу Пугачёва под Оренбург, там стараться разведать, сколько у него в толпе людей, сколько пушек, пороху, ядер, провианту и откуда он всё сие получает. Ежели его разобьют, куда он намерен бежать». Державин наставлял своих лазутчиков: «Нигде жителей не стращать, но ещё послаблять им их язык, дабы изведать их сокровенные мысли». Пугачеву быстро донесли о Державине, и вор давал десять тысяч рублей за поимку Державина. Но не таков был наш будущий поэт, поостерегся, наблюдая за восстанием. Писал свои размышления на самый верх. Они сводились к тому, что бунты – есть порождение плутов у власти, пьяниц и взяточников, покровителей воров разных мастей. И хотя бравый офицер сделал многое, к наградам его не представили, он обиделся, ушёл в отставку, занялся гражданскими делами. И достиг высот.

Сразиться генерал-поручику Суворову тогда не удалось, бунтовщик был разбит Михельсоном и выдан казаками. Однако переживает наш благородный мэтр своё участие в деле.

– А вор ли Емельян – заступник крестьян? – непроизвольно вырвалось у Степанова.

– Нам не пристало бы об этом говорить, – нахмурив брови, молвил сенатор. – Просто диво слышать этот глас помещика.

– Ну отчего же! Тяжек мне хомут помещика. Доходы от моего либерального хозяйствования не покрывают запросы выросшего семейства. Я предпочту скорее снова эполеты и отправлюсь служить государю.

– Вам, мой друг, решать. А коль надумаете – за мною протеже в подвластное мне ведомство юстиции. Однако наслышан о вашем давнем конфликте с матушкой. Как отнесётся она к вашим намерениям?

– Не буду скрывать – отрицательно. Она видит во мне своё продолжение – крепкого барина-помещика. Не раз говаривала мне: «Употреби свои знания на пользу имения. Расширяй его, богатей, иначе пустишь по миру своих сыновей. Бог даёт тебе щедро всё: и ум, и стать, и детушек. Мне вот поскупился – тебя одного лишь родила». – «Маменька, вам даден дар хозяина. Не каждый человек вот так ведёт имение», – отвечал я. «Вот этот дар я ценю выше всего. Лестно и то, что ты знаменит в словесности, но она тебя, чай, не прокормит».

– Увы, к сожалению, истина на стороне барыни, – подчеркнул Дмитриев. – Я убедился в этом, живя в Москве. У литературы дружелюбия не сыщешь, она, чай, нам мачеха, уморит с голоду.