Широко и всеохватно Степанов стал заводить знакомство с соседями, многие из которых были известны в прежних его прокурорских делах. Незадолго до Великого поста дал первый обед с приглашением калужской знати.

Александр предстал во всем блеске молодого, элегантного помещика. Он был одет в камзол длиной до середины бедра, сшитый на заказ по фигуре, с узкими рукавами, украшен набивным рисунком золотой и серебряной нитями, застегнутый на пуговицы по всей длине. Несомненным и броским украшением успешного барина были сверкающие в свете многочисленных свечей ордена. Екатерина Федосеевна не отстала от мужа: вышла к гостям в белом тафтяном кафтане, с расшитыми серебром обшлагами, по борту пролегал тонкий позумент, сверкая золотом, на голове обыкновенный папильон, зелёные ленты, а волосы гладко убраны вверх. Бурные аплодисменты собравшихся гостей выразили восторг появившимся в зале хозяевам усадьбы. Приветствуя каждую пару, Степановы прошли к кафедре, где разместился оркестр. Барин подал знак – звучала всеми любимая мазурка.

После танцев гости были приглашены в столовую, где посыпались тосты и здравицы, хлопали пробки шампанского, лилась водка. Стол ломился от разнообразных мясных, рыбных и овощных блюд.

Неожиданно среди звона бокалов, говора и чавканья раздался звонкий голос калужской драматической актрисы Паниной:

– Стихи, желаем слышать ваши стихи!

Александр бодро поднялся из-за стола, вскинул руку и в водворившейся тишине зазвучал воодушевленный, но спокойный голос автора, способного к выразительной декламации:

– Я прочитаю вам отрывок из поэмы «Суворов» о взятии Нови, в приступе которой участвовал. Но коль вам наскучит мое чтение, скажите, ибо я, как токующий глухарь, когда читаю стихи, то времени не слышу.

– Полно, полно, Александр Петрович!

Нетерпеливые рукоплескания воодушевили, и Александр в артистичной манере прочитал отрывок. Гости услышали гром пушек, залпы мушкетов, топот конницы, возгласы атакующих гренадёров, стоны раненых героев, приказы фельдмаршала, что привело в сентиментальное состояние дам с выступившими на глазах слезами, да и сам чтец поддался этому настроению и, растроганный, с испариной на лбу от волнения, с трудом сдерживал свои эмоции. Едва он закончил, разразилась буря восторга.

– Господа, ничего подобного ранее не слышал, – кричал сухопарый дворянин из Жиздры, – хотя бывал в салоне поэта Дмитриева. Теперь он в Петербурге. Рекомендую для продвижения!

– Александр Петрович известен уж, печатался всюду. Хочу оросить усы за его талант! – раздалось не то возражение, не то одобрение.

– Однако поддержка маститого поэта не помешает, сам пишу прозу, – не унимался жиздринец. – Известно, Иван Иванович высоко оценил басни Крылова и рекомендовал ему посвятить себя этому творчеству. Слово Дмитриева сыграло огромную роль. Иван Андреевич весь отдался басням, и мы их с удовольствием читаем. Они оригинальны и поучительны.

Дама, что подвигла поэта к чтению, воскликнула:

– Господа, я преклоняю голову перед талантом Александра Петровича, рекомендую прочесть в прозе его «Воспоминания об Итальянском походе рядом с Суворовым». Я получила неповторимое удовольствие и неизгладимые впечатления. Браво!

Автор был польщён и счастлив. Такого успеха он не испытывал в Калуге, читая свои сочинения перед пресыщенной развлечениями публикой.

В один из осенних дней Александр Петрович получил известие о том, что в гости проездом к нему спешит дядя Руф Семёнович. Почти год у него в имении жили матушка и его семья. Всякий раз, вспоминая с благодарностью это время, Екатерина Федосеевна отмечала доброту дяди, широкую образованность, его мудрость в житейских вопросах и склонность к мистике. Александр Петрович из предыдущих писем знал, что дядя проповедует идеи гуманизма через нравственное самосовершенствование. Это стремление не было чуждым, но дядя шёл к нему не только через просвещение и воспитание личности, но и отрицание некоторых православных обрядов и таинств, якобы держащих человека в повиновении у церкви и священников. При этом дядя отвергал устоявшееся мнение духоборов, что их духовный наставник является воплощением Святого Духа и стоял за освобождение крестьян от крепостной зависимости. Он с удовлетворением принял указ императора, по которому дворяне могли отпускать на волю своих крепостных. В глухие годы подневольного труда это был смелый, хотя и ограниченный, шаг вперед. Чем Руф Семёнович и воспользовался, выдав несколько вольных самостоятельным мужикам, сыскав любовь и искреннее уважение среди своих кормильцев. Дядя не остановился на своём самосовершенствовании и пришёл в стан масонов, которые во главу угла своей деятельности ставили вопросы просвещения и нравственности личности.

Руф Семёнович многократно писал племяннику об этой общине, предлагал пойти таким же путём. Александр долго колебался, подкупала цель общины – истинное просвещение. И он писал дяде: «Я обратился к цели своей, которая была и есть в желании узнать самого себя; и если существует во мне натура высокая, если кроме наружных органов, которые отделяют меня от скота, есть во мне существо, могущее приблизиться к творцу моему, то узнать связь этой высокой природы своей низкой, чтоб взять на себя труд усовершенствования себя – вот для чего вступил я в известное вам общество».

На это письмо дядя откликнулся похвалой и обещал выкроить время, чтобы посетить племянника, но без торжественного приема и хлебосольного обеда; только в кругу родных и близких, ибо преклонные годы уж не позволяют пресыщаться.

Дядя Руф никогда не страдал недугами, поразил племянника стройностью сухопарой фигуры, светлостью мыслей и щедростью. Подарки детям, матушке Пелагее Степановне, Екатерине Федосеевне, Александру были с шумом и восторгом извлечены из двух чемоданов: музыкальные игрушки, оловянные солдатики, разноцветные карандаши, дорогая одежда, позолоченная посуда.

После раздачи подарков, ужина Руф Семёнович пожелал наедине побеседовать с племянником, затем прогулялся с ним по саду и отправился отдыхать с тем, чтобы ранним утром отбыть в Москву.