В конце 1813 года русские войска вошли в Париж, война завершалась победой русского оружия. Раны, нанесенные великой армией Наполеона по всему следу нашествия и отступления, затягивались. Каверин всё больше и больше стал уделять внимания делам в своей губернии. Вернувшись в Калугу из очередной командировки в Вязьму, Степанов застал Павла Никитича в своём огромном и светлом кабинете, в котором ничего не изменилось, да и сам хозяин в неизменном мундире, правда, грудь недавно украсил орден Святой Анны за полезные труды по устройству земель. Губернатор сидел за широким столом, сосредоточенно перебирал и читал накопившиеся бумаги, отписывал для исполнения чиновникам.

– Здравия желаю, Павел Никитич! Изволите меня принять? – Степанов, как всегда, был бодр, со здоровым румянцем на лице, в мундире и орденами на груди.

– Изволю, проходите, Александр Петрович. С чем пожаловали? – Каверин пристально всмотрелся в своего заместителя и уловил в глазах волнение.

– Мы усердно потрудились, сделано немало, отмечены государем. Жизнь входит в прежнее русло, пора позаботиться о семье. Подаю в отставку, не взыщите!

Павел Никитич не ожидал такого поворота, шевельнул бумаги, переложил часть с места на место. Степанов заметил эти необязательные жесты – признак легкого раздражения.

– Право, не ожидал. Вы в чём-то ущемлены? Я знаю вашу тягу к справедливости. Ужель столкнулись с солдафонством? Второй раз вы просите у меня отставку. Не пожалеете? – Павел Никитич нахмурился, показывая своё неудовольствие просьбой. – С вашей энергией, знанием юриспруденции, наконец, опытом прокурора и блестящего организатора, каким вы показали себя вам и карты в руки! На высокие чины замахнитесь, а я поддержу!

– Никак нет, Павел Никитич, ни в чём не ущемлен, премного благодарен вам за доверие и опеку. Но во мне сидит иной человек, зовет меня к дому, к перу. Вы знаете мои увлечения, я должен досказать потомкам о великом полководце!

– Державин, вы знаете, удачно совмещал службу государеву и словесность. Таков же Иван Иванович Дмитриев.

– Умом я должен следовать вашему совету, но сердцем – иначе поступить не в силах.

Павел Никитич слушал объяснения Степанова внимательно, с какой-то обреченной неизбежностью потери дорогой вещи, доставшейся ему при необычных жизненных обстоятельствах. Вещь, ладно, хоть и досадно: не со всего же она земного золота. Но потеря человека, которому верил, как себе, досаднее потери дорогой вещи. И он чувствовал, что его красноречие и убеждение остаться – бессильны. Каверин знал цельную и жизнестойкую натуру Степанова и не сомневался, что такой шаг им продуман глубоко и, конечно, к сожалению, под настроение, судил о нём гораздо весомее, чем сам о себе думал Александр Петрович. Губернатор слыл хорошим психологом, имел в лице Степанова солидный козырь в своих делах, но человек, беда, заносчив, непредсказуем, балансирует на грани ошибки. Вот где собака зарыта.

– Спасибо за оценку моей персоны. Всюду я берег честь. Она моё сокровище.

– Именно так матушку Пелагею Степановну воспринимаю, с честью и благоволением. Это наследственность. – Каверин сделал паузу, принимая за должное решение Степанова, этого человека с широкой душой, никогда не унывающего, но с великой самодисциплиной и работоспособностью. И дай бог, чтобы вольная жизнь в имении не испортила его качества, не превратила в узкого обывателя. Вновь пристально взглянув в глаза просителя и не увидев в них колебания, сказал:

– Коль так, пусть удачен будет ваш выбор. Сядете в своей Ловати?

– Да, уголок этот мне приглянулся в год покупки имения. Стариной веет в том уезде. В Жиздре находился форпост берегового войска Иоанна Грозного, оборонявший пределы Московии со знаменитым воеводой князем Воротынским. Уголок тот дарит вдохновение, – с жаром закончил Степанов, чему немало подивился губернатор и глубоко понял, что человек этот не от мира сего, препятствий чинить ему не следует, а всячески сочувствовать и помогать. Он тепло попрощался с Александром, сказав:

– Обращайтесь, коли что, и мое вам благословение как старшего по годам.

На столь решительный шаг Александра Петровича толкал успех написанной в горячие военные будни и опубликованной поэмы «Песнь победы спасителям Отечества». Калужские поэты лестно откликнулись на публикацию в письмах автору, в которых прослеживался анализ содержания текста. «Автор, как участник отражения нашествия Наполеона, – писали они, – через образы героев произведения показывает несокрушимую силу народа в патриотическом единении всех слоев российского общества, в единении масс с государем, а дворян с крестьянами:

Степанов в поэтических образах подчеркивает доблесть русского дворянства, сумевшего „отказаться от неги, роскоши и богатства“, взяться за оружие и вместе со своими дворовыми, крепостными, давая им вольную, влиться в народную армию. И победили!»

– Душа моя, прочитай, что пишут мои поэтические приятели по поводу «Песни», – с ликованием в душе за успех говорил Александр Петрович. – В поэме я использовал не только свои наблюдения за военными действиями, добропорядочность дворян, но и свой случай с Кузьмой. Ты знаешь, которому я дал вольную. Теперь Кузьма, награжденный Георгием, берёт товар из маменькиного имения, ходит извозом в Калугу, в Москву.

Екатерине Федосеевне приятна похвала в адрес поэмы. Сама она в восторге не только от слога поэмы, но больше от образа дворянина, вставшего на защиту Отчизны вместе с крестьянами, способного к единению с народом. Милы ей и отзвуки патриархальности как крепкой связующей нити русского патриотизма.

Степанов не без ропота в сердце от своего шага покидал знакомый до мелочей кабинет губернатора, а также богатый и ухоженный дворец, торопливо направился к карете, нервно приказал кучеру трогаться. Предстояло покрыть почти полторы сотни верст до имения. Дни теперь стоят короткие, зимние; дороги заснеженные. Да не беда: по пути маменькина Зеновка. Помнится, мальчишкой купался в речке Переходне. Теперь она закована вместе с прудом льдами. На отмелях камыши и рогоз позволяют насыщать воду кислородом для сонных карпов и карасей, прожорливых щук да серебристой плотвы. Главное, поспеть засветло. А коли не поспеет, ему не привыкать к походной жизни и днём, и ночью. Последний год всюду на колесах. Дорога лежит столбовая, от волков неопасная, мародеров и бандитов надежно прищучили. К этому и он приложил усилия со своими снабженческими воинственными отрядами.

Семья ждёт его в Зеновке после возвращения от дяди Руфа с надеждой на оседлую зажиточную жизнь, какую пророчила намедни матушка в столь богатом и обширном имении Ловать, куда в скором времени он переедет и основательно осядет. Её совет да глаз будут сыну впрок. Один он у неё, не обойдён вниманием.

Как-то не сложилась у Пелагеи Степановны дружба с Быковыми. Иные у них запросы. Генерал давно вышел в отставку, так и остался жить в прежнем полковом особняке, пожалованном государем за усердие в службе. Только единожды до нашествия французов побывала она с невесткой в гостях у сватов. Не понравилось ей общество генерала – картёжники. Праздно живут. Трутнями. Да Бог им судия!

Однажды сваты Быковы посетили Зеновку. Дала обед в честь гостей на славу. Считай, вся уездная знать пировала. Но не обедом гордилась Пелагея Степановна, а церковью, перестроенным родовым домом, теплицей, оранжереей, посевами хлебов, льна, фермой молочной, пекарней, которая выпекала хлеба на весь Мещовский уезд. А что до внуков – особая гордость. Петенька да Николенька обещают быть смышлеными. Уж она постарается дать им приличное образование. Сулилась показать Ивлево в Московской губернии, да отказался генерал ехать, занемог и отбыл домой, где через год приказал себя уважать.

Александр порой упрекает себя за малое внимание к тёще и тестю, хотя благодарен им за Екатерину, за то слабое возражение против женитьбы, которое, как вышло, не имело серьезного препятствия. Лишь однажды побывал с женой у них в гостях, да потом Катерина с сыновьями ездила проведать расхворавшегося отца. Никаких умыслов тогда не имелось в душе. Хлопоты по собственному бытовому устройству диктовали условия сначала в Петербурге, а затем в Калуге. Надо было отдавать себя полностью, без остатка, должности прокурора, укреплять свою репутацию.

Дальняя дорога вдруг стала навевать тоску на барина, появилась некоторая досада не то на себя, не то на губернатора, с легкостью подписавшего отставку. Александру показалось, что, действительно, он совершает ошибку. Возможно, роковую, как совершает её фехтовальщик, получая укол шпаги, несмертельный пока, но следующий может быть таковым. Результат такой исходит от ошибки ли, от его ли вины? И не ошибка вовсе, а причина – соперник, со своей ловкостью, стремительностью, непредсказуемостью в движениях и приёмах, как и непредсказуема сама жизнь. Можно ли её считать ошибкой? Дело сделано, кусать локоть – бессмысленно. Будущее уж заложено, как лошади, карета подана, садись на облучок – гони.

Древняя Ловоть – так первоначально называлось поселение – вольно раскинулась на берегах речек Ловоть и Нырка. В начале семнадцатого века относится к дозорным поместьям Козельского уезда, где перед польской стороной находилась Кцынская засека, включающая в себя десяток сел и деревень. Выделялась Ловоть своей многолюдностью. Благодатные земли, близость к столице привлекли внимание учителя Петра Великого – Никиты Зотова. И государь пожаловал село с деревнями своему наставнику. Сам Зотов не стремился к богатству и расширению имения, но наследники его двинули поместье вперед. Во второй половине этого же века Ловоть насчитывала 74 двора бортного типа. Здесь не только добывали мёд и воск, но и производили льняную бортовую ткань. Состоятельные граждане села: а это купцы, дворяне, зажиточные крестьяне – вскладчину построили деревянную одноэтажную Георгиевскую церковь. К моменту приобретения села Степановым в нём насчитывалось около полторы сотни дворов. Успешно выращивался лён, зерновые, скот; население производило широкий набор продуктов, скобяных товаров и одежды. Трижды в год здесь проходили шумные ярмарки с песнями и плясками, с барабанным боем и представлением скоморохов. Вот в такие обетованные земли двигалась карета Александра Степанова, где он собирался сесть успешным помещиком и стихотворцем.

– Память о прошлом тем хороша, – говорил с гордостью Александр своим приятелям, – что даёт нам представление о мужах важных, о том, как жили они, чем занимались, как строились. Извлечённая из веков, очищенная от лжи и хауса, она учит нас хозяйствовать, преумножать богатство земель, быть не хуже, а то и лучше прежних владельцев. Будешь хуже – память укорит да высмеет. Вот и стану стараться.

«Ремесло мастера звонче любой монеты, также и луч солнца ярче любого костра. Мудрость старца заключается в опыте его жизни, как и его сподвижников, но смерть, подобно пропасти, обрывает тропу мудрости, и только память есть продолжение накопленного умственного богатства. Если у поколений нет памяти, то ошибки отцов с болью повторяют их сыновья, – размышлял Степанов. – Для того чтобы начать новый рассказ, надо закончить старый. Так и в новом деле: чтобы начать его, надо покончить со старым. Молодые руки сильнее старых, но сноровка заменит эту слабость, и не всегда молодое побеждает. Так и сила мысли старца бьёт точнее и дальше.

Никогда зло не будет выше добра, как никогда река, даже в половодье, не будет выше своего бассейна. Дела человека висят гроздьями за его спиной. Ошибки людские собраны в чёрные гроздья яда, грозя сорваться в любую минуту во все времена человеческой жизни. Если человек учится быть чутким к добру, только ему выбирать, какую гроздь сорвать с наименьшим вредом для светлых дел своих. Не ошибиться бы, начиная новый великий путь!»

– Так в чём же ремесло дворянина-помещика, каковым я становлюсь? – вопрошал сам себя Степанов после столь философской тирады, прозвучавшей в его сознании. – Думаю, в созидательном и справедливом управлении!

Барский дом в Ловати без постоянного хозяина пришёл в запустение, как, впрочем, и само имение. Особняк с мезонином быстро привела в порядок гурьба дворовых под присмотром самого барина и старосты. Переклеили обои, окрасили рамы, двери, фасад, натерли паркет. Заменили старую мебель, начистили канделябры, люстры, и они засияли, освещая покои на радость семейству. Справили шумное новоселье.

По настоянию матушки и вместе с нею Степановы объехали все деревни, посчитали доходы и расходы, присмотрелись к управляющему: не ворует ли? Доходы с расходами держались на нуле. Матушка хмурилась:

– Эко ты ладишь хозяйство, – выговаривала она. – При таких-то угодьях не иметь дохода? Вот я прикажу барину гнать тебя.

Александр Петрович вёл себя сдержанно, заступился:

– Один он тут в эти годы. Глядишь, под моим оком выправит дела.

– Этот не моргнёт, а приберёт то, что плохо лежит. Вот я тебе дам честного и работящего человека. Есть такой на примете.

Объезжая деревни, Степанов провёл ревизию хозяйства и увидел много недостатков. Собрал сход крестьян в Ловати. Съехались выборные мужики от деревень на центральную усадьбу, заполонили бричками двор. Повис мужской говор вдоль лавок со скобяными изделиями, в каких постоянная нужда в хозяйстве. Тут же посуда, обувь и одежда. Квас в бочке бесплатный – пей, сколько душе угодно. День апрельский выдался погожий, настроение у мужиков и баб благостное, вместе с тем настороженное: о чём поведёт разговор барин, какова будет его метла, каков хомут?

Степанов же раздумывал, как работящим да смышленым семьям дать хорошую жизнь без притеснений, не боясь получить молчаливый укор стариков, насмешки от молодых.

– Граждане крестьяне, – обратился к сходу Александр Петрович, – с того года, как я стал хозяином имения, оброчные и подушные подати не росли. Об этом я сразу же распорядился. Не будут они расти и в будущем. Потому есть смысл вам работать хорошо, получать со своих наделов богатые урожаи, разводить скот и птицу, заводить ремёсла, что позволит улучшать жизнь.

– Работящего да хозяйственного мужика в шею гнать не след, – раздался голос кряжистого в атласной рубахе многодетного Акима, – но есть у нас такие, что не шибко разбегутся на барщине[15]. За таких хомут тащить тяжко.

– Верно, каждый обязан нести свой хомут в полную силу, – отвечал барин. – Без хомута лошадь в телегу не запряжешь, и подпругу затягивать надобно хорошо, иначе падёшь, упустишь время, а оно вспять не ходит.

– Хомуты бывают жесткие и мягкие. Какие, барин, будешь на нас набрасывать?

– Я уж сказал: мягкие. Ибо оброк и подати расти не будут. Жить строго по справедливым законам.

– Закон, барин, что дышло: куды вправишь, туды и вышло, – раздался басистый голос справа.

– Законы святы, да законники – супостаты, – насмешливо молвил молодой плечистый мужик в косоворотке и в безрукавном жилете.

– Языки-то придержите, мужики, – гневно одернула острослова Пелагея Степановна. – Али доброго слова не понимаете?

– Как не понимаем, матушка, – горячо возразил Аким, – у меня интерес возник по жатве хлебов. Слышно, в Зеновке вашей мужики рожь берут косой с граблями на ней. Так и стелет валок. Иди по нему и вяжи в снопы. Ловчее и сноровистее, говорят, идёт жатва. Брешут?

– Второй год нынче таким способом будем убирать хлеба, – подтвердила Пелагея Степановна. – Александр Петрович до новинок охотник. Получишь и ты такую косу, Аким.

– Непременно! – подтвердил барин.

– Как с лесом, барин, будет? Полати старшему сыну надо прирубить. Тесно стало в доме.

– Работящим, хватким в первую очередь выпишу деляну. Рубите, стройте.

– На слове ловим, барин!

– Чести не замараю, коли обещаю. Приходите с нуждами.

– Кузня наша совсем захирела, пьёт беспробудно кузнец. А ладить много чего надо.

– Маслобойня в лето не справляется, барин. Для себя-то мы бьём масло. А вот излишки молока деть некуда? Пора расширяться. Как тут быть?

– Кросна, барин, в артели нашей совсем износились. Лён же у нас родит хорошо. Доход выручать можно шибкий.

– Приход в нашей деревне закрылся. Ближняя церковь в дюжине верст. Не находишься. Надо бы наше благочиние поспрашать.

Вопросов на сходе от крестьян, дворовых, ремесленников наплыло, как туч в ненастный день. До горизонта. Да с громом и молнией, с ливнем, от которого промокаешь до нитки, а обсушиться негде.

Утомился с ответами и решениями, стал задумываться над тем, как выполнить обещание в улучшении жизни? Маменька его строго упрекнула:

– Не раздавай, Александр Петрович, обещания с легкостью сомкнуть два берега ручья. Требуется плотину возвести, смешав слабые потоки. Однако нужды мужиков, что берега Волги, никогда не сомкнутся. Нет такого архитектора.

Вскоре он почувствовал, насколько было легкомысленно его заверение. Задумался над своим положением помещика-самовластца. Растерялся, просил подыскать ему опытного и честного управляющего взамен тому, что был все эти годы – приворовывал и притеснял мужиков барщиной.

Мысли возникшие в дни отставки, сумбурные, не дающие покоя, продолжали волновать: как изменится теперь жизнь общества после столь великой победы над тёмными силами, можно сказать, всей Европы?

– Невзирая на сословия, русский человек, его дух, русское оружие, воля императора разгромили грозного врага. Государь обрел мировой авторитет, тем более среди российского дворянства. Можно ждать от него конституцию, по ней жить и управлять крестьянством и имением. Не будем блуждать в лесу бесправия и невежества, широко развернётся просвещение, понимание свободы, – высказывал он свои соображения маменьке.

– Выбрось из головы, Александр Петрович, сумасбродные мечты. Не надо ничего ломать. Все привычно и знакомо. О какой свободе речь? Разве я не вольна, управляя своим имением? – маменька назидательно качала головой из стороны в сторону.

– Представьте себе частокол. Он идет кругом вокруг вас, а вы в центре его. Частокол тот – бесправные крестьяне ваши, не дают вырваться наружу вам, сделать что-то заметное для улучшения труда и жизни их.

– Вот какие у тебя рассуждения, а я гадала: почему ты пошёл наперекор моей воли венчаться с Катериной? Следуй моим правилам: самому трудиться, изживать любую бесхозяйственность, применять науку, и людям твоим богаче поживётся.

Александр Петрович не находил аргументов для дальнейшей полемики с маменькой, но, видит Бог, он трудился как в управлении хозяйством, так сказать, в охотку, так и за письменным столом творя вирши, читал не только литературные журналы Карамзина, Крылова, Глинки, но живо интересовался «Трудами» Московского университета. Там много имелось публикаций на сельскохозяйственную тему, особенно привлекали мировые технические новинки. Среди них изобретение и внедрение машин для обработки земли, уборки урожая. Кстати, маменька – охотница до чтения такой литературы – указывала на большую пользу от статей на практике и старалась не отстать от передовых методов земледелия. По примеру маменьки стал приобретать современные орудия крестьянского труда взамен тех, какими испокон веку применялись мужиками.

– Наматывай на ус, Александр Петрович, науку многопольных севооборотов. Я веду их по рекомендациям московских светил – трехпольную с последующим посевом тимофеевки. Она даёт с горохом богатого сена, а затем жита. Тут требуются плуги крепкие, глубоко пашущие с переворотом пласта. Наш калужский барин Димитрий Полторацкий впереди всех, я – за ним. Он первый закупил в Шотландии молотильную машину. Да только беда: ладить нечем после поломки. Пришлось барину свою мастерскую заводить, кузнецов ладных да умелых нанимать да учить.

Мать и сын находились в кабинете, где Александр любил подолгу засиживаться за письменным столом, читая и творя стихи или статьи в журналы по настроению и вдохновению. Весенние хлопоты уж были позади, приближался шумный и говорливый сенокос. Июньские дни не баловали погодой – часто дождило и надо управляться в вёдро сноровисто и быстро.

– Однако, маменька, и наши машины не хуже. При Екатерине Великой императорское Вольное экономическое общество объявило конкурс на создание жатвенной машины, а также молотильной. Пришлось строить машиностроительные заводы, где бы делать эти и другие машины. Сохи и бороны в Ловати и у вас, в Зеновке, кузнечат наши мужики, а машины ещё изобрести надо, испытать, а потом только выпускать для продажи.

– Не азбука то для меня, Александр Петрович. В первый же год царствования Александра Павловича англичанин Христофор Вильсон на Мясницкой улице, в Москве, построил завод и стал выпускать молотилки и сеялки. Ты видел такие у меня. Приобретай сам, дело уместное.

– Думал над этим вопросом. Собираюсь в Елец с управляющим поехать, своими глазами посмотреть машины братьев Криворотовых. Вот в «Трудах» пишут о них. Они принялись выпускать молотилки и веялки. Посмотрю, понравятся – куплю. Передам мастеровому мужику Герасиму. Написано в журнале и то, как в Англии и в Америке создают жатвенные машины. Некто Смит сделал такую жатку, а на нашем Луганском заводе взялись её улучшать. Такая машина по хлебам пойдёт – сколько рук заменит?!

– Что-то я не слыхала о такой. Враки.

– Да вот же, в «Трудах» изложено.

– Коли так, то любопытно. Мы стали кроме серпов жито косить косой с граблями. Это гораздо проворнее.

Мать с сыном при встречах любила беседовать на хозяйственную тему и видела, с какой охотой берётся за дела Александр Петрович в первый год после переезда – под стать ей самой и считала, что сын блажит со своим сочинительством. А вот статьи в журналы на сельскую тему одобрительные.