Наполеон после нескольких объездов русской столицы, которую грабили его войска, и она горела, можно сказать, заперся в Кремле, в покоях императора Александра Павловича, находился в скверном расположении духа от продолжающих поступать от его свиты неблагоприятных вестей. Они подрывали его планы провести зиму в Москве. Сначала Бонапарта не на шутку встревожило сообщение Мюрата о том, что русская армия растворилась в своих обширных пространствах, скорее всего, в рязанских землях, что лежали южнее Бронницы, куда на плечах казаков вошли доблестные кавалеристы императора. Это предположение родилось от того, что арьергард русских двигался по Рязанской дороге, вьющейся вдоль Москвы-реки.

Через несколько дней выяснилось, что его солдаты угорают в Москве от пьянки, продолжают безостановочно грабить драгоценности, различные золотые украшения, подсвечники, канделябры, оклады. Золото и серебро плавят в слитки. Туда же идёт золотая и серебряная посуда. Поморщился император также от того, что ему донесли о святотатстве: церкви и соборы ограблены и превращены в конюшни. Вместе с тем продовольственные запасы тают, а брать их негде. В близлежащих богатых губерниях отряды фуражиров попадают под огонь ополченцев и партизан, гибнут или возвращаются ни с чем.

К неудовольствию солдат, Наполеон приказал взорвать и сжечь все магазины и склады со спиртными напитками, а также все публичные здания. Однако полководец сделал неутешительный для себя вывод: с упавшей воинской дисциплиной солдат и офицеров о марше на Санкт-Петербург думать пока невозможно. Окончательно его воля была сломлена от поражения авангарда Мюрата у реки Чернички, близ села Тарутино, где располагалась ставка фельдмаршала Кутузова. К неудовольствию французского монарха, именно за Бородино Александр I удостоил русского полководца этого звания. Мюрат же был разбит через полтора месяца после Бородинского сражения. Знать, Кутузов укрепил свои силы! В сильнейшем душевном терзании Наполеон покинул Москву, приказав маршалу Мортье взорвать ненавистный Кремль – святыню русского государства. Приказ был выполнен лишь частично, потому что у маршала не оставалось времени и пороху, чтобы нанести городу грандиозный ущерб.

Покинув Москву, Наполеон двинулся на Калугу всеми силами, но, не дойдя до нее, через шесть дней напоролся на русскую армию у Малоярославца, потерпел поражение и повернул вспять по уже хоженой и разграбленной местности, преследуемый русскими отрядами и опустившимися ранними холодами.

Спустя несколько дней после встречи с Кавериным Степанов получил от него задание отыскать в лесах под Вязьмой партизанские отряды полковника Александра Сеславина и подполковника Александра Фигнера и доставить собранный огневой и продовольственный провиант, который они просят. Проводник нашёлся в авангарде Милорадовича, поскольку после Малоярославского сражения воодушевленные успехом войска двинулись вслед за отступающим противником, перекрывая все дороги, ведущие на изобильный юг, откуда шло различное подкрепление русской армии. Эта кутузовская стратегия заставила неприятеля вернуться на Смоленскую дорогу и уходить по ней на зимние квартиры в Литву. Одним из опорных пунктов французов была Вязьма, в которой стоял корпус маршала Нея, а корпус Даву с 37 тысячами штыков прикрывал отступающих. Его хвост трепала конница генерала Платова, а с фланга грозили основные силы авангарда Милорадовича, у которого вместе с казаками насчитывалось 24 тысячи солдат и офицеров.

– Держите ухо востро, Александр Петрович. Французские фуражиры рыскают всюду, высылайте вперёд разведку, да не мне, штатскому человеку, говорить вам – офицеру. Генерал в курсе вашего задания и даёт для охраны обоза казаков Платова.

– Его сиятельство всегда предупредителен, – удовлетворенно отвечал Степанов, а с моими ополченцами да казаками буду неуязвим. Более того, за плечами у нас его авангард.

– С Богом, – напутствовал своего товарища Павел Никитич.

Степанов двинулся в путь ранним утром, в конце второй декады октября. Ночью подмораживало, проселочные дороги промерзали, сводя распутицу на нет, а предстояло пройти по бездорожью, лесами несколько десятков километров. Оторвавшись от авангарда Милорадовича, Степанов выслал вперёд разведку, которая вскоре вышла на Смоленскую дорогу и соприкоснулась с гренадерами. Впереди лежало село Федоровское. До Вязьмы оставалось тринадцать километров. В этих лесах, по словам проводника, находились партизанские отряды. На розыск ушёл весь световой день 21 октября. Разведчики то и дело натыкались на французских солдат, взяли языка и выяснили, что он из корпуса Даву, движущегося на Вязьму. Удача сопутствовала Степанову: под вечер его разведчиков окликнули русские гусары.

– Стой! Кто такие? – раздался звонкий голос, и с пистолетом наизготовку вышел из-за березы рослый прапорщик.

– Фуражиры для партизан. – Казаки тоже вскинули ружья. – Коли вы из их числа – укажите дорогу к командиру.

– Где же ваш обоз? Заждались, братцы! Прапорщик Углов. – Гусар шагнул навстречу казакам, опустив пистолет.

– Урядник Колабухов – разведка, – протягивая руку для пожатия, ответил усатый казак, – с божьей помощью вышли на вас, браты, ведите в расположение. Обоз у нас в версте, на просеке.

Полковник Сеславин встретил Степанова с радостной благодарностью.

– Вовремя успели, ваше высокоблагородие, пороху у нас в обрез, а чувствую: назревает драка за Вязьму. Маршал Даву туда ринулся. Авангард его от нас в одном переходе. Думаю, нарвётся на наши штыки.

– Вы не ошиблись, господин полковник, генерал Милорадович у нас за спиной. Готов ударить.

– Мои гусары рвутся в настоящую драку, наскучило отбивать фуражиров. Они слетаются в деревеньки, как мухи на мёд. Вместо хлеба пулю получают. Кстати, есть ли у вас печёный хлеб?

– Целая подвода! Пара ящиков водки.

– Браво, ваше высокоблагородие! Братцы, немедленно разгружать подводы, разобрать огневой провиант и зарядить оружие.

Степанов рад встрече не меньше, и его душа рвалась в настоящее дело, а мужики из ополчения одолели вопросами:

– Не поддержать ли нам военных, ваше высокоблагородие? – спрашивал горбоносый безбородый молодой детина, который выделялся своей недюжинной силой на погрузке мешков с овсом, мукой, ящиками с патронами.

– Там стреляют – не боишься?

– Нас Господь защищает, за правое дело идём, – поддержал горбоносого его приятель, – о смерти не думаем. У меня с французом старые счеты. Под Аустерлицем был ранен, списан. Вот за то хочу его пулей отблагодарствовать.

Мужик вытащил из телеги ружье со штыком, горделиво молвил:

– Сам в кузне отковал, закалил в масле, наточил, муштровал с чучелом, вспоминал науку.

– Гляжу, вашество, у вас у самого глаза горят, – весело сказал горбоносый, – али я не прав?

– Угадал, думаю, господин полковник будет не против нашего порыва: встать в цепь, где укажет. Коли Отечество позовет, и робкий может стать героем.

– Та вы, вашество, глядим, не из робкого десятку. Суворовских времен ордена на груди?

– Бывал в деле при его светлейшем, часто поминаю генералиссимуса, беседую с ним, совета спрашиваю.

– И чего он насоветовал?

– Смелый, решительный натиск марш-марш!

– Вот это по-нашенски!

Утро следующего дня возвестило о себе громом канонады со стороны села Федоровского.

– Гусары, в ружье! – раздалась команда полковника Сеславина.

Гусары и отряд Степанова бросились выполнять приказ, и тут в расположение влетел конный адъютант с казаками.

– Господин полковник, от генерала Милорадовича депеша: быть готовым слева от села Федоровского атаковать неприятеля, идущего по Смоленской дороге! Вот вам письменная диспозиция. Время атаки уточнит новый адъютант!

Полковник Сеславил принял депешу и веселым глаголом молвил:

– А скажи, братец, генерал Милорадович поведёт рать на Вязьму? Где теперь стоит его сиятельство?

– Непременно! Генерал атаковал неприятеля в пять утра от села Федоровского. Слышите пушки? Платов вцепился Даву в хвост и гонится за ним по торной дороге. Ваш сосед-напарник подполковник Фигнерс летучим отрядом, как мне пояснили, от вас в версте. Дайте проводника, спешу передать ему такой же приказ. Прощайте, ваше превосходительство. Вечером, думаю, выпьем за победу! – крикнул прапорщик и ускакал вместе с проводником и охраной.

– Бравый юноша! – похвалил полковник.

– Узнаю себя в Итальянском походе, – подтвердил Степанов.

– То-то я смотрю, у вас грудь в орденах. Оттуда?

– Так точно!

– Спасибо за своевременное подкрепление, ваше высокоблагородие. Можете отбыть из расположения.

– Я бы не спешил до окончания развернувшейся баталии. Тем более посланные подводы к Фигнеру не вернулись. Глядишь, пригожусь.

– Я вас понимаю, господин полковник. Оставайтесь. Лиха беда начало, а там посмотрим.

Утренние часы пролетели быстро. Приближался полдень, а приказа к атаке от Милорадовича не поступало. Появилась некоторая нервозность, поскольку канонада то усиливалась, то затухала, скатываясь на запад. Полковник приказал отряду продвинуться вслед за канонадой, оставляя на всех направлениях связных – на случай появления адъютанта от генерала. Вот солнце повернуло на закат, а вестника всё нет. Наконец, он появился с приказом влиться в юго-западную колонну, идущую, как и две других, на штурм Вязьмы. Застоявшиеся гусары, казаки и пешие бросились вперед. Выйдя из лесу, увидели движущиеся к городу полки. Шёл шестой час вечера. Отряд полковника влился в колонну и дружно ударил по отстреливающимся французам, ворвался на окраину города, тесня врага. На базарной площади завязалась рукопашная схватка. Степанов во главе своих ополченцев и казаков пересёк одну из улиц и ударил с фланга. Гусары полковника Сеславина ломили в лоб, правее дрались гренадеры авангарда Милорадовича. Французы не выдержали и стали отступать, устилая площадь и улицы телами убитых. Бой укатился к околице и стал стихать в восьмом часу. Враг, бросая свои обозы со снаряжением и провиантом, покинул город, запалив в нескольких местах деревянные здания.

В отблеске пожара Степанова увидел Сеславин.

– Славно дрались, ваше высокоблагородие, видел-видел. Представлю к награде.

– Адъютант оказался прав: вечером выпьем за победу!

– Я бы рад, да нечего.

– Мой Кузьма запаслив, вон меня ищет. А при нём в торбе есть кое-что.

– Соберу своих тогда, господин полковник. Не теряйтесь!

– Мне теперь от вас ни на шаг.

В здании какого-то присутствия Сеславин собрал свих воинов. Тут же притулились люди Степанова. Говор и смех, табачный дым, звон посуды и заздравные тосты гудели и гремели за полночь. Пили вино и водку из тех двух ящиков, что привез в обозе Степанов, хлебный самогон, любезно предоставленный горожанами. Однако спиртного оказалось мало. Разгоряченные сражением гусары, гренадеры, казаки и ополченцы не пьянели. Не забыли помянуть тех, кого достали вражеские пуля или штык.

В пылу веселья Степанов не забыл справиться о своих людях. Недосчитались двоих: повозочного мужика, убитого наповал и юного прапорщика из охраны, раненого и отправленного в лазарет. Александр не успел с молодцем познакомиться поближе, лишь накануне тот прибыл в отряд. Вспомнились своя юность, безрассудная лихость в сражениях под рукой Суворова. Пуля и картечь уравнивают дворянина, мещанина и крепостного мужика. Без разницы им, кто ты, зачем ты, каково твоё тело – холёное или грубое? В дерево ударит пуля, коли на пути стоит, поразит любого, не спросив сословия. То в сражении нет разбора. Утих бой – сразу видно, кто есть кто? Слуга твой уж готов служить тебе, слить воду на руки, подать ручник, а не ты ему. Ты только можешь ему покровительствовать, чарку вместе выпить за жаркий бой, за то, что победили и в живых остались. В этом равенство! А дальше – подчинять, образ жизни таков. Подчинять и быть подчиненным: генералу, фельдмаршалу, сенатору, государю! Такая же неизбежность, как смена дня и ночи. Вселенная такому мироустройству причина, а земные, человеческие – воля Божия?

Есть и другое подчинение – родительское. Да и подчинение ли это? Кровное, патриархальное, основанное на любви. Бывает она глубокая без границ, несущая счастье, но и ложно грубая на основе непререкаемых стародавних правил, подчас несущая несчастья.

Назавтра разнеслась весть, что маршалы Даву и Ней потеряли в три раза более солдат, чем атакующие. Французы, оставив почти все свои обозы, драпают на всех парах к Смоленску.

Степанов, попрощавшись с новыми боевыми товарищами, отбыл к Каверину. Кроме снабжения армии ему пришлось собирать мужиков в бригады для восстановления разрушенных французами городов и сел, вести борьбу с мародерами, восстанавливать на освобожденной от врага территории законность и порядок – в чем особенно преуспел. Полковник Сеславин сдержал слово о представлении к награде, и в совокупности за отвагу и полезное служение государю Степанов был награждён орденами Святого Владимира IV степени и Святой Анны II степени. Каверин был весьма доволен своим заместителем, отмечая его огромные организаторские способности, оставлял за себя в те дни и недели, когда отбывал в Санкт-Петербург, где был обласкан императором и получил сан сенатора. Калужский губернатор прочил Александру Петровичу большое будущее на государевой службе, но беспокойная душа Степанова уж насытилась успехами чиновничьего труда и звала к письменному столу.