После Бородинского сражения Александр Петрович, разумеется, как и никто из гражданских лиц, не знал об истинном состоянии армии, её боеспособности и о совещании в Филях, проведенном главнокомандующим, о его решении отступить, сдать Москву без боя ради сохранения армии. Направление скрытного отхода долго держалось в секрете, так что и Наполеон, войдя в задымлённую пожарами Москву, потерял русскую армию. Кутузову необходимо было выиграть время для пополнения дивизий рекрутами, обучения народного ополчения, увеличения огнестрельных и продовольственных припасов и проведения множества дел, требующих безотлагательных решений. Приказав подвижным отрядам показывать себя неприятелю и уходить в ложную сторону, фельдмаршал видел в этом свою стратегию. Потеряли Кутузова и российские газеты. Лишь 14 сентября армия обнаружилась на старой Калужской дороге. Казаки Ефремова, отступая сначала по Рязанской дороге, увлекли за собой конницу Мюрата на два перехода, сдавая деревни без боя. Лишь в Броннице французский маршал понял, что казаки водят его за нос, и доложил об этом Наполеону. Встревоженный император сформировал сводный корпус под командованием Бессьера и поручил ему провести разведку на старой Калужской дороге, Мюрату приказал двигаться на Калугу – зайти в тыл основным силам Кутузова. Кроме того, был выслан в подкрепление корпус Понятовского к Подольску, где и соприкоснулся с русским арьергардом.

За это время русская армия без потерь отступила к Боровскому перевозу, форсировала Москву-реку. Двигаясь вдоль правого берега Пахры, дивизии и штаб останавливались в Кулаково, затем пересекли Каширскую дорогу и встали на дневку у Красной Пахры. Вместе с войсками на перевозе переправились до 40 тысяч обозных подвод, экипажей жителей Москвы. Переправа, налаженная основательно и действующая несколько дней, исправно говорит о том, что штаб был весьма озабочен скрытным отходом, проводимым фельдмаршалом, и принял этот манёвр сердцем и умом. Теперь это движение было общим детищем, хотя на Совете в Филях генералы лишь молчаливо подчинились главнокомандующему. Удивительно было то, что огромное количество людей, орудий, повозок противник не увидел и, действительно, потерял русскую армию из виду. Между тем война все больше и больше принимала народный характер. В тылу у врага стали действовать армейские отряды, поддерживаемые смоленскими и московскими ополченцами. На восточном театре, где появлялась конница Мюрата, кроме казаков в дело вступали владимирские, рязанские и калужские ополчения, множа силу и придавая уверенность регулярным войскам.

Расположение армии у Красной Пахры прикрывал авангард Милорадовича со стороны деревни Десны. Арьергард корпуса Раевского стоял у деревни Луконя, между Калужской и Тульской дорогами, кавалерия Васильчикова обороняла Подольск. Разгадав манёвр Мюрата, стремящегося зайти с тыла, Кутузов прикрылся летучими полками казаков Ефремова, снялся и отвёл армию дальше, на юг, встав лагерем у села Тарутино. Здесь он стал вплотную заниматься формированием пополнения, перегруппировкой, готовясь дать решительный бой французам.

В ходе манёвра английский генерал Вильсон, находясь в штабе, неоднократно призывал Кутузова к решительной схватке. Медлительный в движениях и больше всего сидя в креслах, Михаил Илларионович отмахивался от англичанина. Тот, как назойливая муха, не унимался. Массируя своё обрюзгшее лицо, фельдмаршал[11] в очередной раз, по своему обыкновению, вежливо сказал в присутствии генерала Беннигсена:

«Мы никогда, голубчик мой, с тобой не согласимся. Ты думаешь только о пользе Англии, а по мне, если этот остров сегодня пойдёт на дно моря, я не охну».

Вильсон не знал, чем ответить фельдмаршалу, оскорбился и перестал быть назойливым. Кутузов накануне Тарутинского сражения не преминул заметить Беннигсену:

«Завтра, милостивый государь, мы ударим по французу без английской подсказки и переломим ход войны».

Слова Михаила Илларионовича сбылись. Русские атаковали сильный отряд Мюрата. Захватчики потеряли до четырех тысяч солдат, 38 орудий. Французы отступили, потеряли инициативу, покинули Москву, пошли вспять, стремясь найти зимние квартиры в пределах покоренных просторов. Но не нашли их и были отовсюду гонимы и биты.

Степанову не без труда удалось выйти к Тарутинскому лагерю. Северо-восток его родной Калужской губернии был наводнён войсками и ополчением. Дороги, насколько хватал глаз, были заполнены медленно двигающимися людьми в двух направлениях: на юг – с пустыми повозками; на север – с фуражом, огневым провиантом, людьми с тяжелой поклажей в заплечных мешках, вооруженных пиками, топорами. Стада быков и отары овец для убоя гнали крестьяне-ополченцы в сопровождении офицеров вдоль дорог по пересечённой местности. Доносился рёв животных, окрики погонщиков да звонкие щелчки бичей. С первого взгляда казалось, что движение это стихийное, никем не управляемое, но оно шло упорно и безостановочно по чьей-то воле, с которой согласны многие десятки тысяч живых душ и душа самого Степанова, сказавшего недавно, что согласие – это мощная, неодолимая сила. Он видел и ощущал эту силу, которая ломила пространства, заполняла его собой, как великое весеннее половодье. Было радостно видеть этот живой поток людей с тяглом, медленно, но согласованно двигающихся в разные стороны. Он думал о том, как всколыхнулся народ перед угрозой, как готов, не щадя живота своего, защищать родную землю-кормилицу. Это касалось, больше всего, ополченцев, простых крестьян, бородатых, одетых в чёрные немаркие зипуны и армяки, дворовых и ремесленников в одежках посветлее, но одинаково бодро воинственных, шумных и говорливых, иных – шагающих с песнями и залихватскими посвистами, поднимающими всеобщее восторженное настроение.

«Да-да, – говорил себе Александр, – как главная река и её притоки, смешавшись при впадении, становятся одним целым потоком, так и мы, дворянство, смешавшись с мещанами, крестьянством, становимся на этом этапе одним цельным, могучим и неделимым, так бы и далее жить на правах одного сословия. Победить такой народ невозможно!»

Донимал вопрос его кучера Кузьмы, захотевшего отличиться в сражениях и стать вольным, а если умереть на поле брани – то тоже вольным. В этом желании он видел ту силу, которую никакой француз или немец не смогут преодолеть, несмотря на свою военную выучку сильнейшей армии Европы и мира. Кучер, что самое главное, не боится врага, не трепещет перед ним так же, как и лучшие сыны дворянства – элиты общества, к которой относится и он, Степанов.

Поразила его и другая мысль о том, как была напугана Екатерина Великая перед пугачёвским бунтом, особенно после падения Казани. Сей беглый казак, пообещавший дать людям свободу, всколыхнул подневольный народ Оренбуржья, а тот и пошёл за ним бездумно и стихийно, не боясь кары государыни и божьей. Настолько мила и сладка, видать, свобода для человека! Сам Степанов не мог ощущать эту сладость, а только мог предполагать, как не может чувствовать боль другого человека, а только видеть страдания и сочувствовать настолько, насколько душа у постороннего человеколюбивая или жестокосердная. Это чувство свободы у крепостного мужика впервые глубоко запало в его сознание, и он стал часто задумываться над правом свободы каждого человека, созданного божьим промыслом, и не указывающего, кто над кем должен властвовать, и правильное ли теперешнее властвование над миллионами крестьян в его империи, на защиту которой он встал?

Александр на легких дрожках медленно продвигался на северо-восток, но, приглядевшись к живым потокам, увидел, что потоки эти – один попутный, другой встречный – управляемы одним человеком – главнокомандующим. Причём встречный поток шёл легким, почти без поклаж, оставив их в каком-то месте – скорее всего, в интендантских палатках, и двигался, исполнив свой долг, за новым грузом. И офицер в конечном итоге пришёл к мысли, что потоки людские идут с завидной целеустремленностью, толково организованные порывом души каждого идущего. И порыв этот – защита Отечества.

Степанов велел кучеру Кузьме, одетому в добротный армяк, с теплым картузом, держаться за несколькими армейскими повозками, управляемыми рядовыми солдатами и унтер-офицером, как выяснилось, груженными ядрами и укрытыми рогожей.

– Эти, пожалуй, приведут нас к месту, – сказал Степанов. Он был в своей прокурорской форменке, в фуражке с кокардой, не рискнув облачиться в офицерский мундир.

– Братцы, куда путь держите? – спросил он кучера на последней пароконной упряжке.

– Не велено сказывать, ваше высокоблагородие, но туды, куды сказано, – ответил с почтением возница лет сорока, поправляя и без того плотно сидевший кивер.

– Молодец, – похвалил солдата Степанов, – вижу, под рогожей в ящиках провиант для пушек. Мне с вами по пути.

– Ваше право, – согласился солдат. – Одно вам донесу: ударим скоро по французу. Душа изболелась, как хочется надавать ему, чтоб не унёс.

– Давно служишь?

– Смолоду. Под Бородино также возил провиант. Всё тем же обозом ходим от порохового завода. Свыклись.

Александр Петрович смотрел на это могучее движение и радовался тому, как поднялся его народ на защиту Отечества, радовался своему движению в армию, всматривался в озабоченные лица людей, понимая их заботу и стремление быть полезными в будущих сражениях, размышлял: «Да разве может голая армия супостата без своего народа победить наш народ? Пусть мы теперь страдаем, проливаем не по своей воле кровь, но страдания наши сгустились в гнев, от которого непременно захватчик дрогнет, будет сломлен и разбит».

Чем дальше он двигался за обозом, тем кучнее шли люди и повозки, растекались широко от дороги, по пересечённой местности, если позволяли леса, стоящие в стороне. Особенно прытко на рысях двигались верховые. Движение тормозилось на перелазах рек. Опять же, многие пускались вброд с подводами, пешие с шумом и возгласами удали, не говоря уж о всадниках со свистом и гиканьем, поднимая мириады брызг, пересекали водную преграду. Стояли погожие дни с обильным солнцем, почти как в бабье лето, и люди не боялись простудиться. Тому оградой был высокий дух, беспрестанное движение с громкими перекличками знакомых мужиков, отдачей приказов офицерами своим командам.

Река Нара в среднем течении довольно широка, берега обрывисты, и людские потоки сошлись на двух перевозах, создались многотысячные пробки. Откуда ни возьмись появлялись старшие офицеры с командой, они отдавали распоряжения и разводили столпотворение. Степанов обратился к энергичному в его годах подполковнику, прежде представившись:

– Степанов, прокурор калужский в отставке, ваше высокоблагородие. Двигаюсь в армию, где теперь искать главную квартиру, чтобы получить предписание?

– Тут уже недалеко. Двигайтесь на Тарутино.

– Знаком ли вам генерал Милорадович, мой старинный командир по суворовским походам?

– Не имею чести быть лично знакомым, но имя его на слуху. Стоит в авангарде.

– Премного благодарен. Удачи! Дай бог, свидимся. – Степанов отдал честь и велел ямщику трогаться все за тем же обозом, пересекавшим Нару по броду, лежащему выше моста в сотне метров, с некогда густыми зарослями черешни, черемушника и тальника, теперь смятыми множеством ног и колес.

С возвышенным настроением и каким-то мальчишеским трепетом под вечер он прибыл в Тарутино. Зная это село раньше, обычное, вытянувшееся длинными улицами, тихое, утопающее в яблоневых садах, оно теперь взорвало воображение добровольца-прокурора многолюдием, тем гоготным шумом, какой издают массы чем-то озабоченных и деловых людей, стуком колес повозок, храпа лошадей, все тем же, на первый взгляд, хаотичным движением, но в итоге – осмысленным. Удовлетворился, но не удивился раздвинутыми границами палаточных городов за околицей и перелесками, за поскотиной и прямо на бывших выгонах скота и даже на пашне, теперь утрамбованной сапогами и колесами повозок, складами провианта, штабелями березовых дров, солдатскими передвижными кухнями, курящимися дымами и доносящими запахи приготовленной пищи. Вспомнилась ему молодость: месяцы альпийских баталий, военные лагеря и штабы, биваки и походные кухни. Какие волнительные воспоминания!

Октябрьские сумерки сгущались быстро, Степанов решил заночевать прямо в повозке, а утром податься на поиски штаба. Утолив голод краюхой хлеба, домашней ветчиной и чаем, добытым Кузьмой, прокурор умостился в повозке, укрывшись шубой и предвкушая завтрашний хлопотливый день, что решит его военную судьбу, отошёл ко сну.

На следующий день он разыскал разместившийся в нескольких крестьянских домах главный штаб, гудящий голосами прибывающих и убывающих по назначению офицеров. В кителе, на котором сверкали ордена, полученные из рук Суворова, он пробился к седовласому, с орденом на груди полковнику, занимающемуся выдачей предписаний в дивизии, бодро улыбнулся в ответ на приветствие Степанова, спросил:

– Чем могу служить?

– Калужский прокурор в отставке, ваше высокоблагородие, – ответил Степанов, извлек из кармана кителя документы, подал полковнику. – Желаю поступить на службу в действующую армию.

– Вижу, имеете боевой опыт. Где и когда участвовали?

– В Итальянском и Швейцарском походах Суворова, затем служба в мушкетерском полку генерала Быкова. Вышел в отставку в чине штабс-капитана – командира роты. Последняя служба – прокурор. Прошусь к его сиятельству генералу Милорадовичу – своему боевому командиру.

– Ваше желание понятно и легко выполнимо. Но имейте в виду: у него полный штат офицеров. А вот адъютантов нехватка. – Полковник повернул голову в сторону писаря, приказал: – Выпиши его высокоблагородию предписание к его сиятельству Милорадовичу.

Дело сделано. Степанов немедленно отправился в расположение корпуса генерала. Перспектива стать адъютантом его не устраивала. На месте будет видно. Он уж не тот мальчик, каким был в походе в Альпах: восторженный и бесшабашный. Способен командовать батальоном, а то и полком. Звание позволяло. Не тот теперь и граф – полный генерал от инфантерии, пожалуй, более осмотрительный. В его отваге и смелости Степанов не сомневался – люди такого склада остаются прежними до гробовой доски, но возраст и командование авангардом не дают права идти впереди атакующих, ибо командир есть сосредоточение воли главнокомандующего, то есть сила, способная выполнять его замысел, поэтому погибать в атаке – непростительное мальчишество.

По отрывочным сведениям, теперь полученным в летучих разговорах, Степанов знал, что армия по воле фельдмаршала сознательно уклонялась от сражений, под секретом делала сложный манёвр. Сначала на юго-восток, на Рязань, затем резко повернула на юго-запад, пополняя свои силы и выбирая наилучшую позицию для будущего сражения.

Секрет, а точнее, обман неприятеля, заключался в том, что арьергард русской армии под командованием Николая Николаевича Раевского сумел создать успешную иллюзию продолжения отхода по Рязанской дороге. Его преследовала конница неаполитанского короля, маршала Иоахима Мюрата. Казачьи отряды показали своё искусство в отвлекающих маневрах, увлекая за собой отряд французов до Бронниц. Кавалеристы Мюрата считали, что победа уже в их руках, вели себя вяло, не собираясь погибать в напрасных схватках, уклонялись от боя. Казаки из отряда генерала Ефремова им подыгрывали, засылали говорливых парламентеров и после переговоров без боя сдавали один населённый пункт за другим вдоль Рязанской дороги. Мюрат, увидев такое неуклонное отступление русских, дал своему отряду передышку и отбыл в Москву. Французский авангард несколько дней простоял, затем переправился через Москву-реку и вновь остановился по случаю прибытия очередного парламентёра. На следующий день после переговоров разведка обнаружила, что русская армия исчезла, что вызвало тревогу в стане французов. Наполеон это известие получил ночью десятого сентября. Встревоженный появлением казаков на Можайской дороге, император быстро сформировал новый сводный корпус под командой маршала Ж. Б. Бессьера и поручил провести разведку на Старой Калужской дороге, а Мюрату приказал двигаться на Калугу, где двенадцатого сентября у Подольска соприкоснулся с русским арьергардом.

Штаб Милорадовича разместился в малоизвестной деревеньке в десяток домов. Здесь не наблюдалось того чрезмерного оживления, как на главной квартире: офицеры деловито несли службу, находились со своими ротами, батальонами, батареями и конницей, готовые в любую минуту зачать бой с противником. Накануне армию у Красной Пахры прикрывали отряд Милорадовича, расположившись у деревни Десны, и корпус Раевского – у деревни Луковня. Между Калужской и Тульской дорогами, у Подольска, занимала позиции кавалерия Васильчикова. Появившийся противник в решительную атаку не шёл. Легкие столкновения происходили с русскими летучими отрядами. После чего разведка доносила, что Мюрат отбыл в Москву, предположительно, за дальнейшими указаниями, поскольку потерянные русские войска обнаружены и надо их атаковать всеми силами. Кутузов решил сражение не давать, а приказал авангарду отойти на юго-запад, к реке Наре.

Степанов, разумеется, не мог знать о задуманном манёвре главнокомандующего, как и всё остальное офицерство. Его, как такового, в целом и не было. Кутузов, отбиваясь от назойливых советов Биннигсена[12], настаивавшего отбить у генерала Бессьера Десну, оставленную Милорадовичем (по приказу фельдмаршала), продолжал маневрировать, занимая более выгодное положение войск, отрезая от противника Калугу и Тулу, где наращивался продовольственный и боевой провиант, пока не вышел к Спас-Купе. Осмотрелся, затем передвинулся в Богородское и остановился в Тарутино, с квартирой в Леташевке. Он потребовал карту с нанесёнными на ней русскими войсками.

«Смотрите, господа генералы. Мы заняли выгодное положение: южные губернии с их складами и базами прикрыты, угроза тылу и линиям снабжения французов между Москвой и Смоленском исключила атаку на Санкт-Петербург, связь с войсками генералов Чичагова и Тормасова гарантирована. – Он сделал паузу, давая время осмыслить сказанное, щуря единственный глаз, уселся в кресло и торжественно произнес: – Теперь ни шагу более назад! Займёмся комплектованием армии».

В эти дни и появился Степанов у Михаила Андреевича Милорадовича. Двигаясь по указанному пути на северо-восток, он видел, как поредели людские потоки. Лишь однажды его обогнал эскадрон гусар, пройдя за березовой лесополосой, тянущейся вдоль грунтовой дороги, изрезанной колесами повозок, да кучер Кузьма обошёл батарею с зачехленными пушками с четверками лошадей. Тут же подумалось, что авангард, действительно, плотно сформирован надежными войсками – участниками Бородинского сражения, о чём говорил ему полковник. Стало ясно, почему не поступали сведения в Калугу об армии после сдачи неприятелю Москвы.

До этого времени губерния, а больше всего Калуга, взбурлила ополчением в ответ на Манифест императора, призывавшего встать на защиту Отечества. Вместе с губернатором и другими чиновниками прокурор Степанов участвовал в формировании отрядов добровольцев, которые защищали границы губернии от вражеских фуражиров и мародеров вместе с армейскими партизанами. Это же делали Тверское, Ярославское, Владимирское, Тульское, Рязанское ополчения, блокируя неприятеля в Москве. Часть сил Тверских и Ярославских губернских войск входила в состав отряда генерал-адъютанта барона Ф. Ф. Винцингероде[13], прикрывавшего дорогу на Санкт-Петербург. Часть Калужского ополчения была направлена для прикрытия Брянска с его литейным заводом и артиллерийским парком.

Генерал Милорадович узнал Степанова и отметил, что из задорного и моторного юноши он превратился в зрелого мужа, но с такими же горящими огнём нетерпения глазами, какие запомнились ему в те успешные боевые времена в схватке всё с теми же французами. Полковничье звание Степанова подтверждало выводы генерала. После приветствия и подачи рапорта в определении службы в авангарде Михаил Андреевич медлил с ответом, не теряя улыбки на своём загорелом лице с тонкими чертами, поинтересовался его семейным положением и тем, каково сталось юношеское увлечение словесностью. Не забыто ли?

– Никак нет, ваше сиятельство, много публикаций в различных журналах. А нынче в Калуге почти сочинена поэма «Суворов».

– Вот как! – воскликнул генерал, тряхнув каштановыми кудрями и повернувшись к свету, от чего на его кителе ярче засверкали бриллианты на ордене Марии Терезии. Приходилось прочесть в «Отечественных записках» ваши вирши. Похвально! Но поэма, да о нашем кумире! Хотел бы услышать в авторском чтении, как только подвернётся случай.

– Право, я польщен, но прежде жду решения относительно службы, ваше высокопревосходительство.

– Пока могу вам предложить место адъютанта. Иных вакансий нет.

Такой поворот дела смутил Степанова (вакансия давала ему лишь звание майора), что не ускользнуло от проницательного взгляда генерала.

– Я не тороплю с ответом, мой старый боевой товарищ, подумайте. Впереди сражения.

Степанов видел, как за соседним столом гусарский подполковник вёл беседу с интендантом, знакомым по службе в мушкетёрском полку. Оба устремили на него взгляды, заинтересованные разговором бравого прокурора с генералом.

Двери в комнату отворились, и на пороге появился в походном форменном сюртуке губернатор Калуги Павел Никитич Каверин. Ниже петлицы сиял рубиновым огнём императорский орден Святой Анны. Губернатор твердой походкой прошёл в глубину, бросил острый взгляд на стоящего напротив Милорадовича своего прокурора, сказал:

– Смею вмешаться в беседу, ваше сиятельство. По указанию императора и далее по распоряжению светлейшего я командирован обеспечивать армию всем необходимым от махорки до сытного довольствия.

– Милости прошу, ваше превосходительство, как в старые добрые времена. Мной получено предписание, я ждал вас.

– Первый калужский обоз в полста подвод с провиантом на подходе. Буду рад встречи с интендантом. Однако что тут делает мой прокурор Степанов?

– Намерен поступить в войска.

– Об этом я знаю, ваше сиятельство. Не далее как неделю назад принимал его отставку. Я взял бы его себе в заместители по особым поручениям: ибо старый друг лучше новых двух. Остался без правой руки – заболел мой прежний человек. Дел предстоит великое множество. Кроме снабжения армии государем предписано заниматься в будущем восстановлением разрушенной линии, по которой шёл противник и, я уверен, скоро побежит назад.

– Решать самому Степанову, – доброжелательно ответил генерал.

– Как вы, Александр Петрович, на это смотрите? Ваша энергия нужна Отечеству.

– Пожалуй, соглашусь, – не совсем уверенно ответил отставной прокурор, и на его моложавом лице обозначилась печать растерянности от такого поворота.