Домой в день отставки Александр вернулся после полудня заторможенный и даже хмурый: предстояло объясниться с женой и маменькой. Он не сомневался, что родные его поймут. Он вышел из экипажа и направился через сад по песочной дорожке к дому. Возле беседки увидел дочь Пелагею, сыновей Петрушу и Коленьку в сопровождении Екатерины Федосеевны и камеристки. Дети шумно бросились навстречу отцу, опережая взрослых. Он приголубил всех троих, особенно дочку, так похожую на мать, что не раз давался диву сходству лица, голоса и походки. Мальчишки, видел, ревновали, особенно младшенький, Коленька. Отец старался раздавать ласки всем одинаково, но выходило, что больше Пелагеюшке. Сегодня он с особой нежностью обнимал детей, подхватил на руки Коленьку и подбросил его в воздух, поймав, хохочущего мальчика ещё и ещё раз, что было редкостью. Почти четверть часа он занимался с детьми, затем, услав их к качелям, обратил взор на жену.

– Саша, что-то случилось? – Чуткая и внимательная Катерина сразу же заметила перемену в настроении мужа.

– Случилось, Катенька, случилось. Война требует решительного шага. – Он помедлил, боясь окатить жену неприятностью, словно ушатом ледяной воды, подхватил под руку, отвёл в сторону и рубанул: – Я подал в отставку. Ухожу в армию.

– Я это знала по твоему молчаливому поведению прошедших дней. Как же мы, нас уже пятеро? На кого оставляешь?

– На тебя, на маменьку. Вы моя заноза в сердце. Но я не могу иначе, коли враг топчет нашу землю, а вокруг поднимается народное ополчение.

– Я тебя понимаю, но ты знаешь о холодном отношении маменьки ко мне.

– Война уравнивает всех и разогреет маменькино сердце. До Бородино всеобщая беда, захлестнувшая нас, как-то воспринималась не так остро, и теплилась надежда, что армия отстоит Москву, враг пойдёт вспять. Не вышло. Враг близок, соприкоснулся с нашими сёлами. Я вижу, что маменька в тревоге не только за своё поместье, но, прежде всего, за семью. Она любит внуков и без милости не оставит.

– На то и уповаю. Как же ты видишь службу в армии?

– Доберусь до штаба, попрошу определить меня к генералу Милорадовичу. Мы с ним знакомы по суворовскому походу. Хотя неизвестно, где теперь искать главный штаб армии.

– Отчего же тебе это неизвестно, где теперь стоит армия?

– Она потеряна. Очевидно, Кутузов совершает тайный манёвр. Он опытен и хитёр. Лучший ученик Суворова. При штурме Измаила генерал Кутузов ломил на левом фланге, но Александр Васильевич говорил: «Он моя правая рука». Думаю, что-то знает губернатор, но молчит.

– Скоро ли собираешься отбыть? – Екатерина считала напрасным становиться в позу, возмущаться и возражать или высказывать против своей воли одобрение, не только потому, что перечить мужу не входило в её поведение, но главным образом от того, что и сама чувствовала потребность в каких-то шагах в ответ на вторжение. Она не хотела использовать ставшее модным слово «патриотизм», за которым кроются тяжёлые решения для семьи, страдания и печаль, но и надежда на благополучный исход. Она понимала необходимость своего смирения с обстоятельствами, и Александр был благодарен ей за этот будничный вопрос без надрыва и истерики.

– Солдату собраться – только ружьё вскинуть на плечо да «сидор» за плечи, – с грустной улыбкой отвечал он. – Но я солдат, обременённый семьёй. Враг в Москве, и неизвестно, как дальше развернутся события, а мы находимся в прифронтовой зоне. Вот и думаю: отправить вас с матушкой в тамбовское имение дяди Руфа Семёновича.

– Судьба всякой женщины – ждать своего сокола да помогать ему расправлять крылья для полёта, – говорила барыня, с любовью глядя на мужа. – Идём в дом, будем собираться. Благо мундир твой висит, как новенький. Как же ты его наденешь, когда чин прокурора даёт звание полковника?

– Меня сие тоже смущает. Скорее всего, останусь в этом мундире. Спасибо тебе за заботу, душа моя. – Александр привлёк к себе жену, благодарно поцеловал, и они пошли в дом.

Назавтра, ранним утром, Александр на дрожках пустился к матушке в Зеновку, наказав жене паковать тёплые вещи. Вернулся через два дня с Пелагеей Степановной, которая с неохотой согласилась оставить разросшееся хозяйство на управляющего и старосту. Зная, что Руф Семёнович в основном житель московский и неизвестно, в каком состоянии его имение, нагрузила одну подводу овсом для лошадей, вторую – мукой, сдобными сухарями, третью – бочками с квашеными овощами, топлёным сливочным маслом, колбасами, шматами свиного сала, в четвертой – баулы с одеждой. В экипаже сидела сама барыня и слуги. Солнце уж клонилось к горизонту, зажигая в высоких перистых облаках алый пожар, когда Пелагея Степановна подкатила к своему городскому дому, в котором жил сын. На раздавшийся крик дворового слуги: «Барыня, едут, едут!» – Пелагея Степановна удовлетворенно качнула головой в знак того, что их тут с нетерпением ждут. Экипаж, качнувшись на рессорах, остановился. К воротам, подхватив подол юбки, бежала невестка. Увидав такой внушительный поезд, Екатерина Федосеевна всплеснула руками и бросилась к ручке матушке, которая в походном костюме, как она одевалась в поездках по имению, выходила из кареты.

– Маменька, во здравии ли вы? – Катерина подхватила протянутую руку барыни, поцеловала. – Как же вы обеспокоены переездом и столь внушительным багажом?!

– Чай, не на раут едем, сношенька, в дальние края за пятьсот верст. Что ж нам скупиться, когда всё есть в имении? Неизвестно, сколько пятиднёвок придётся жить у Руфа Семёновича.

– Ваша правда, маменька. Я собрала поклажи на две подводы. В один экипаж не усядемся. Гувернантку решила брать с собой. Шибко к ней дети привязались. Где же Александр Петрович? Ах, вот и он!

Подкатил на своих дрожках приотставший Александр. Улица перед домом едва вмещала остановившиеся подводы. Встречный, быстро бегущий экипаж притормозил, какой-то незнакомый барин выглядывал из окна, с интересом всматриваясь в поезд.

– Никак московские беженцы? – крикнул он, не собираясь получить ответ. – А я вот собрался в Подмосковье, в армию. Может, слышали, где главная квартира?

– С богом, батюшка, с богом, где встал фельдмаршал не ведаем. – сказала Пелагея Степановна, крестя проезжего путника, подумав: «Поднимается народ на супостата!»

– Ну, да язык до Киева доведет, барыня! – бодро ответил проезжий, и экипаж тронулся.

– Принимай, Екатерина Федосеевна, маменьку, отужинаем, отдохнём и завтра с петухами тронемся в путь.

– С петухами вряд ли получится, друг мой, надобно всю поклажу перепроверить, тебе взглянуть на багаж – всё ли я взяла?

– Не будем спешить, Александр Петрович, Катерина права: с детьми едем. Как они, здоровы ли?

– Бог благоволит. Правда, Пелагеюшка иногда кашляет.

– Неужели простудилась? – взволновался Александр. – Мёд с чаем давали?

– А то как же.

– Вот я внученьку травами полечу. Благо припасла сбора всякого. Малины насушила, цветов липы, душицы, мать-и-мачехи. Заварю да в дорогу в баклагу настоя возьмём. Где же внуки?

– Проходите, маменька, в дом. Поздно уж, дети в комнатах, – сказал Александр, – я следом, как только укажу, куда подводы поставить да лошадей где поить.

Барыня с невесткой ушли в дом, Александр велел подтянуться подводам, стать плотнее вдоль ограды на обочину, давая проезд встречным, приказал распрячь лошадей, устроить водопой у колодца в глубине сада, поручив доглядеть за всем своему кучеру Кузьме.

Весь следующий день семья готовилась к отъезду. Несколько раз проверяли список взятых вещей, всякий раз что-то дополняя, в основном детскую одежду, игрушки, альбомы для рисования и карандаши. Пелагея Степановна приказала повару заварить травы, настоять и трижды напоила отваром внучку, которая тут же щебетала возле любимой бабы. Вечером свежим настоем наполнили баклагу. В хлопотах промелькнул короткий осенний день. Александр, собираясь отправиться вместе с семьей до Тамбова, занервничал: не устраивала слишком долгая пауза после отставки до отправления в армию. Причём на виду у губернских чиновников, поскольку матушкин дом стоял недалеко от конторы.

Екатерина Федосеевна уловила настроение мужа, его чувство виноватости за долгие сборы перед ополчением, выступившего из Калуги в сторону Москвы, и такой же виноватости перед семьей, если не поехать с нею, не устроить на жительство у дяди. Это двойственное чувство прописалось у него на лице сразу же, как раздался слух о марше ополчения, сделало его молчаливым.

– Друг мой, вижу, у тебя угрызение совести. Кабы не столь дальняя да незнакомая дорога с бойкой маменькой, её энергичным дворецким, я бы полностью положилась на неё и отпустила тебя исполнять свой долг.

– В том-то и дело, душа моя. Маменька дважды бывала у дяди в имении в мирное время, теперь – война. Не исключены мародеры. Потому надо пойти вместе с продовольственной командой, что готовится выступить в Тулу и далее – в Липецк. А там Тамбовская губерния рядом. Дядя под Козловым осел. Богатый, большой город.

– Когда же эта экспедиция тронется?

– Надо мне навести справки в губернской конторе. Прямо сейчас отправлюсь. Жди.

Александр сел на коня и отправился в контору, оставив в раздумье жену. Вернулся он быстро. Спешился, бросив поводья своему кучеру Кузьме, взбежал на крыльцо дома. Катерина вышла на веранду.

– Отряд выступает завтра утром. Надобно посоветоваться с маменькой.

Пелагея Степановна в этот час занималась с внуками, сидела в кресле наседкой, а вокруг неё хороводились дети. Она уж давно раздала подарки, жалела о том, что из-за кашля Пелагеюшке нельзя дать мороженое, дабы не обидеть девочку. Коленька любил сидеть на коленях у бабушки и заглядывать ей в глаза. Вот и сейчас, войдя в детскую, родители увидели его на коленях.

– Маменька, – сказал с волнением Александр, – сегодня, пополудни, из Калуги ушёл в армию отряд народного ополчения. Мне неловко отставать и получать укор. Мы пришли узнать ваше мнение насчёт моего сопровождения семьи. – Он сделал паузу, вглядываясь в барыню, стремясь почувствовать её реакцию, но барыня, только что занятая с внуками, не могла понять, к чему клонит сын, а как дошло до сознания существо вопроса, сняла с колен Коленьку, с возмущением выпалила:

– Ты всегда, Александр Петрович, дерзок в поступках. И моя воля для тебя грошовая. У тебя дети на руках, мы уж решали.

– Да, маменька, решали мне ехать. Идёт война, я взял отставку, чтобы влиться в армию. Моя поездка отбросит от дела на полмесяца. Выдержит ли такой поступок моя честь? Сердце же моё на разрыве.

Пелагея Степановна нахмурилась, встала с кресла, взмахом руки приказала гувернантке увести детей. Та поспешно подхватила малышей и увела из детской.

– Что же ты предлагаешь?

– Я бы хотел положиться на вас, маменька, вашу энергию и на расторопность дворецкого. Завтра утром в Тулу и далее, в Липецк, выступает отряд по сбору провианта. Надо вам к нему примкнуть, а меня отпустить.

Матушка укоризненно взглянула на оробевшую невестку, скорее всего, вставшую на сторону мужа, и, усмехнувшись, сказала:

– Своевольники! Но я вас понимаю и прощаю. Пётр Семёнович всегда дорожил своей честью, был настойчив и решителен в поступках. Александр Петрович унаследовал эти черты. Поезжай к отряду, проси милости следовать с ним хотя бы до Тулы. Там тоже есть наши родственники, если что, обеспокоим.

– Маменька, я знал, я знал, что вы согласитесь! Согласие – это сила! – воскликнул Александр и вместе с женой бросился к руке матушке.

Назавтра, чуть свет, Александр Петрович проводил семью за околицу и вернулся в дом, чтобы не мешкая отбыть в армию.

Не любивший скрывать свои эмоции, зачастую изливая их перед родными и друзьями с присущей ему энергией, теперь, оставшись один, в опустевшем от семьи особняке, Александр впал в грустное настроение, хотя воинственное чувство по-прежнему господствовало в его душе. Он сознавал, что произошло это от любви к своей семье, от временной разлуки в грозное время, от тех переживаний любимых людей за его жизнь в опасных будущих баталиях. Скорее, эта грусть исходила от неизвестности как в отношении его предположительных обстоятельств в действующей армии, так и от тех неудобств семьи, с которыми она неизбежно столкнётся, хотя ехала в обетованные земли на временный постой к родному дяде, весьма состоятельному и гостеприимному.

«Это моя вторая военная кампания, – бодрил себя воспоминаниями Александр. – В первую был мальчишкой горячим, рвался в бой так, что держали меня за фалды. Теперь что осталось от того времени? Семья у меня: любимые дети, жена. Остепениться бы. Не могу. Долг? Не только – душа зовёт. Тот барин, что проскакал в кибитке, жаль, не знаком, тоже под стать мне! Да будет, будет грустить. Добровольчество на Руси – знамя нации».

Неизвестно, сколько времени преобладало бы такое настроение, но его разрушил Кузьма – постоянный повозочный, весьма ловкий во всех бытовых делах, ладный станом, сдержанно говорливый и таких же лет, как и сам барин. Кузьма укладывал в кибитку походные вещи, погребец с кухонными приборами и подовой сдобой, в бочонках сало-шпиг, ветчину, колбасу, во фланелевом мешочке сухари. Перед появившимся хозяином решительно став во фрунт, сказал:

– У меня к вашему высокоблагородию душевная просьба. Дозвольте молвить? – Кузьма стоял в добротных сапогах твёрдо, в наглухо застегнутом армяке, в заломленном на бок картузе, что означало решительность ямщика. Говорил он без раболепства и смущения, что свойственно для Кузьмы и нравилось Степанову.

– Милости прошу.

– Отпишите меня в ополчение рядовым, батюшка Александр Петрович.

– Что так надумал? – с интересом спросил барин. – Коли убьют, кто мне будет служить верой и правдой, как ты?

– Наши пращуры, сколько колен – и не сосчитать, всегда служили барам Степановым верой и правдой. Только я в ополчении хочу показать удаль свою и через неё вольную добыть.

– Разве ты, Кузьма, и теперь не живёшь вольно, как сокол? Груню по любви сосватал. Грамоте обучен изрядно. Дом тебе поставил добротный, какой не имели твои пращуры со времён Петра Великого.

– С него и началась наша кабала, простите за суровое слово. Царь за какую-то провинность отдал прапрадеда вашему пращуру в крепостные. Вот я и хочу вольным стать. Слышно, государь за вольную крепостным?

Столь необычная просьба благополучно живущего крепостного озадачила барина: «Вот каков наш подневольный народ, не хочет мириться ни с супостатом, ни со своей крепостью. Коли придётся умереть за Отчизну, желает быть вольным. Давно размышляю о крепостничестве, ждал вольностей с помощью обещанной царём конституции. Не дождался. Только дозволено отпускать мужиков на волю. Сей указ не ослабит монархию, думаю, наоборот, сплотит народ. Кошелев, сосед мой по имению в Ловати, тоже ждёт. Вольные раздаёт смышлёным мужикам. Другой сосед, Заборов, – напротив, зубы скалит от злобы на Кошелева: „Мол, ропщешь ты на власть монаршую, не сносить тебе головы от гнева дворянского. Уймись!“ Крайности тут вижу. Мне Кузьма дорог тем, что во многом самостоятельный, с достоинством, и теперь, собираясь на защиту Отечества, вижу его не как подневольного мужика в услужении барину, а как равного человека, идущего на супостата вместе со мной. Совершим ли мы с ним подвиг – неизвестно, но наш порыв – дело правое. Таковым живёт сейчас каждый честный гражданин Руси великой. Так стоит ли нам делиться на сословия так резко?»

Пауза с ответом затянулась. Кузьма терпеливо ждал решение барина.

– Коль я тебе вольную сейчас дам – останешься мне служить до разгрома врага?

– Коли так – останусь. Только я мечтал дело своё извозное завести. Сродственник мой вольный извозом занимается, ну, что купец-молодец. Вот и я под ту же шлею. Мальчонка мой, Стёпка, больно смышлёный, хочу наукам его обучить.

– Будь по-твоему, Кузьма. Дам тебе вольную, но с одним уговором: как и говорил – при мне будешь до конца дней военных. За мной, как нитка за иголкой. Согласен?

– Противиться такому негоже. Не в моей чести слово нарушать, коли и вы не нарушите.

– Слово дворянина, Кузьма. Пройдём в кабинет мой, отпишу тебе вольную, и с Богом на супостата тронемся.

Кузьма, не ведая того, задел ту струну, которая невнятно звучала в сознании Степанова, наводила на мысли о торжестве сильной и просвещённой монархической власти в союзе с вольным крестьянством. В сочинении «Предание о Калуге» его взгляды совпадали с императором, который видел могущество державы в просвещении нации. Теперь, спустя несколько лет, Степанов задался вопросом: «Но даст ли одно просвещение желаемые свободы? Я не знаю ни одного неграмотного дворянина, но среди крепостных очень и очень тонкая прослойка читающих».