В Калуге, как и во всех губернских городах, прилегающих к театру военных действий, назначение главнокомандующим Кутузова дворянское общество встретило с ликованием и подъемом боевого духа. Ожидалось генеральное сражение со дня на день, поскольку военная гениальность Кутузова не давала сомнения в решительном противостоянии с неизменной победой в сражении. Прошла неделя, а сражения не дано… Вот наступил девятый день ожидания. Враг на подступах к Москве. Чувства смешенные, атмосфера напряжённая. Раскалённое ядро с Бородинского поля прилетело в гущу дворянского собрания, ожидавшего генерального собрания, и которое грянуло, приковало взгляды собравшихся на это ядро – шипевшее, крутящееся, но не взрывавшееся. Что бы это значило?

Прибывший под вечер из Москвы в Калугу губернский фельдъегерь остановил вращающееся ядро возгласом: «Свершилось! Кутузов сегодня даёт под Бородино генеральное сражение! Войска стоят насмерть и отбивают атаки французов!»

Но ядро все-таки взорвалось нетерпеливыми и взволнованными возгласами:

«Каков же окончательный исход сражения?»

«Смяты ли французы? Бегут ли вспять?»

«В который час заговорили пушки? С которого часа ваши известия?»

Возбужденный скачкой и событием, но растерявшийся пред этим залпом вопросов фельдъегерь исчерпывающего ответа дать не мог, только и сказал:

– Известно только то, что французы атаковали наши позиции в шесть часов утра, но были отбиты.

– Надо полагать, – высказал свое соображение Степанов, подойдя к географической карте Московской губернии, – главнокомандующий выбрал для сражения пересечённую местность с оврагами и реками, дабы затруднить штурм тех укрепленных позиций, какие удалось создать. Вот Бородино. Здесь есть река Колоча, высота Курганная, на которой, уверен, стоит сильная батарея. Отбив все приступы французов, завтра наши войска атакуют неприятеля.

Никто не мог возразить против такой аргументации, да и не было такой нужды, ибо каждый ждал сражения и видел в нём только победу на своей земле над вероломным врагом.

Подробности Бородинского сражения открылись позднее – из публикаций отчетов в «Русском вестнике», издаваемом Сергеем Глинкой и спонсируемом губернатором Москвы графом Растопчиным. Результат расценивался как русскими, так и французами – своей победой. Каждая сторона, по выражению Степанова, тянет свою нить. Она оказалась некрепкой как со стороны русской армии, не сдавшей своих позиций, но вынужденной отступить из-за больших потерь, так и с французской, не добившейся полного разгрома противника, а лишь принудившей его планомерно отойти. То, что Наполеон вошёл в столицу, изрядно поредевшую от жителей и полыхающую в пожарах, ничего не значило. В конечном итоге оказалось роковым.

Шок от сдачи Москвы охватил не только русское общество, но и самого супостата от того, что город горел от рук москвичей, а русская армия была потеряна из поля зрения вплоть до середины сентября. Несомненно, скрытно от противника она укреплялась, полки пополнялись личным составом, артиллерией, продовольственным и огневым провиантом. Военный штиль будоражил умы людские пока безответно на многие вопросы: «Где армия, что с ней, в каком она состоянии? Где её искать, чтобы влиться в ряды? Каковы дальнейшие действия главнокомандующего?» Люди понимали, что после штиля неизбежно подует свежий ветер, надует армейские паруса, обновлённо заговорят пушки, и раздастся твердая поступь резервов, которую не удержать, как не удержать рост злаков после обильного дождя и тепла. И хотя вопросы эти оставались некоторое время без ответа, уныния в городах не наблюдалось – наоборот, люди, жертвуя своим благополучием, рвались в армию, полагая, что для общего успеха не хватает его сабли, его присутствия на позициях, а его пуля, посланная из его ружья, будет той пулей, которая переломит ход борьбы в пользу русского оружия. Так расценивал ситуацию прокурор Степанов, как и многие офицеры в отставке, и не мог больше оставаться на своём посту вне активного участия в боевых действиях.

После проведенного утреннего совещания губернатором Степанов дождался, пока чиновники покинули кабинет Каверина, и, подойдя к его столу, на котором Павел Никитич сосредоточенно разбирал бумаги, сказал:

– Ваше высокопревосходительство, я подаю в отставку и запишусь в действующую армию!

Губернатор знал о таком намерении прокурора с его же слов, но поставленные государем задачи по созданию ополчения, усиления бдительности и надзора за соблюдением законности, недопущения хаоса, мародерства охладили первоначальный пыл многих – с чем, в принципе, Степанов был согласен. Теперь новая волна ненависти к врагу и патриотизма захлестнула души каждого дворянина. Чувства эти не были проходящими, как непреходящ летний зной в пустыне даже ночью.

Каверин вскинул голову и увидел, что Степанов говорит с торжественной решимостью, с какой покупатель платит высокую цену за понравившегося орловского рысака, и уж ни за что не отступится от своего намерения.

Уход с должности, потеря благополучия не обсуждались Степановым ни с женой, ни с матушкой. Об этом вовсе не думалось и до оставления Москвы, тем более теперь – пред грозной реальностью поражения в войне. И как всякого русского человека-патриота эта реальность заставляла меньше всего думать о личном благополучии, даже о семейном, но заставляла делать то, что требовала военная обстановка, – встать на защиту Отечества. Каверин и сам чувствовал эту необходимость всем сердцем, сам готов влиться в армейские ряды, ранг и ответственность за губернию не позволяли думать о таковом, потому он с обреченностью приговоренного на плаху, ответил:

– Вынужден принять вашу отставку, господин прокурор, без всякого угрызения, хотя и здесь у нас непочатый край дел, и мне вас будет очень не хватать. Не хватать вашей энергии и чести. – Каверин сделал паузу, собираясь что-то сказать особое, во всяком случае, Степанову показалось, продолжение диалога, но его не последовало, а только жест губернатора рукой, как бы останавливая себя на полуслове. – В поисках штаба держитесь продовольственных отрядов.

– Спасибо за такую оценку, Павел Никитич, – дрогнувшим голосом сказал Степанов, подавая лист с рапортом об отставке.