Петька сидел на подоконнике, щелкал семечки и кормил зернышками серенького, с черными пятнами на боках котенка Гришку. Съев одно зернышко, котенок тянулся за другим. Он просяще округлял глаза и оттопыривал пушистый хвост.

– У-у, лупастый, – нарочито грубо говорил Петька и тыкал в черненький носик котенка острым зернышком семечки.

Рядом на стуле лежал портфель, из которого виднелась тетрадка с торчащей красной промокашкой, на портфеле – раскрытый букварь.

Электрическая лампочка хорошо освещала только середину избы. На кровать и этажерку падала от абажура густая тень, и углы были совсем темными.

О черное стекло окна между занавесками расплющивались хлопья снега.

За окном проскрипели шаги, потом хлопнула в сенях дверь.

Петька сунул в карман штанов семечки, оттолкнул Гришку, схватил букварь.

– У Па-ши уро-ки. Па-ша, пи-ши. Пи-шу, па-па. У Во-вы уро-ки. Во-ва, пи-ши. Пи-шу, па-па. Па-ша и Во-ва на-пи-са-ли хо-ро-шо.

От двери под стол прокатился белый ком морозного воздуха. Вошла мать. Она положила к плите беремя дров. Нагнулась под рукомойник, взяла голик и обмела пимы. Потом размотала с головы шаль, тряхнула ею над порогом и перекинула через спинку кровати. Телогрейку повесила на вешалку.

– У Паши уроки. Паша, пиши. Пишу, папа. У Вовы уроки. Вова, пиши. Пишу, папа. Паша и Вова написали хорошо, – читал Петька.

Мать заглянула в плиту, стала щепать лучину.

Котенок Гришка недоуменно таращил глаза. Он бил в нерешительности: то ли обидеться ему и уйти на кровать за подушки, то ли взобраться опять на колени и просить у Петьки зернышки. Решил сделать последнее. Прыгнул на колени, уперся передними лапами в букварь, потянулся носом к Петькиным губам. Петька покосился на мать, толкнул котенка.

– Брысь. Что ты? Видишь, я занимаюсь. Мам, дай я нащепаю лучин. Гришка, кому говорят. Мам, дай я сам…

– Не отвлекайся, учи уроки, сынок. Отвлекаться нельзя.

– У Паши уроки. Гриша… Паша, пиши. Пишу, ма… Да ты что? Гришка, кому говорят. У Вовы уроки…

Затрещали в плите дрова, в дырочках дверцы замелькал огонек, и в избе стало веселее. Петька хотел включить радиоприемник, но мать не разрешила, сказав, что учить уроки и одновременно слушать радио вредно.

Во дворе затопали, и Петька понял, что это Рома пришел с фабрики и стряхивает с пимов снег. Петька не утерпел и выглянул в окно. Когда горит электрическая лампочка, в окно плохо видно, что делается на улице, но если приложить сбоку ладони, заслониться ими от света, то ничего, хорошо видно. Сарай почти до середины засыпан снегом и кажется белым. От сарая к углу избы тянулась веревка, она тоже белая. На веревке качалось застывшее белье. Рома стоял у ворот, махал кому-то рукой. За воротами появилась чья-то густая тень, она перегнулась через сугроб, затем покачнулась, сползла с сугроба, выпрямилась и пропала. Рома закрыл калитку на защелку, опять постучал пимами о крыльцо.

Петька опустил занавеску.

– У Паши уроки. Паша, пиши. Гришка, не мешай, отойди. У Паши…

Вслед за прокатившимся и спрятавшимся под столом белым комом морозного воздуха вошел Рома. Его тужурка и шапка были сплошь усыпаны хлопьями снега, а щеки разрумянены, будто подкрашены клюквенным соком, так бывает, когда мороз.

– Ты, Рома, пойдем-ка в сени, я голиком смахну с тебя, – сказала мать, бросив в глиняную миску недочищенную картофелину. – Ну, кому говорят, не тряси здесь, на половик-то.

Мать и Рома вышли. По полу опять прополз морозный воздух. Петька, не слезая с подоконника, дотянулся до стула и взял бумажный сверток, принесенный братом. Сверток был жестким, ледянисто-холодным, в складках искрился снег.

– Уже схватил, – заругался Рома, войдя. – Не тобой положено, не тебе и… Положи! Мам, что он цапает?

– На, на, не трону. – Петька положил сверток не на стул, а на край стола, сам же опять удобно расположился на подоконнике вместе с ногами.

– Петя, учи уроки, – напомнила мать строго. – А ты, Рома, не отвлекай его.

С электростанции, очевидно, дали больше току: лампочка, висевшая под самой маткой, накалилась сильнее, и кровать и этажерка, казалось, выдвинулись из серого полумрака. Рома сел за стол, положил, как взрослый мужчина, ладони на коленки.

Петька следил за ним уголком левого глаза, старался угадать, что такое там в свертке. Старший брат часто что-нибудь да приносил с фабрики. То желтые деревянные шарики для шкафа, густо пахнущие смолой, то бакулочки, из которых можно построить в комнате всякую пирамиду, то узкие брусочки, тоже смолой вкусно пахнущие, по которым очень хорошо чертить в тетради, лучше, чем по плоской линейке.

А как-то по первому снегу, когда Петька вытащил из кладовки запыленные, рассохшиеся за лето санки и вышел с ними во двор, неожиданно появился Рома и сказал:

– Хочешь, я тебе новые санки сделаю?

Петька догадался, что брат так говорит, чтобы выманить у него санки и самому покататься. Поэтому Петька приналег на санки, закрыл их полами шубы.

– И не дам. И не думай. Бери вон свои лыжи, – затянул Петька, ускользая под горку.

– Ты чего, глупый? Да подожди ты. Я тебя серьезно спрашиваю: желаешь ли, чтобы я тебе новые санки сделал? Понимаешь, я же теперь столяр. Все могу сделать. Столяр тоже не простой, а станочный. Сегодня уже на практику ходили, в цехе работали. И еще в слесарный кружок записался. Понял?

Петька кивнул головой в знак того, что «понял», но все же поторопился убраться с санками подальше от двора.

Через два дня Рома, верно, появился с новыми санками. Петька обрадовался, оглядывая гладкие полозья, спрашивал брата, чем это он так хорошо их обстрогал, стеклом или крышкой от консервной банки. Рома только смеялся.

– Мам, я сегодня тороплюсь. Мне некогда. Меня ждут… – сказал сейчас Рома, возбужденный сильно. И развернул сверток. Разворачивал он его так, будто оттуда кто-то должен был вылететь.

Пете показалось, что из свертка пыхнул огонь. Нет, это цветы. Они были такие же упругие, какими бывают летом на грядке утром, когда по желтым их донышкам лазают тяжелые шмели.

Петька, одной рукой державший букварь, а другой, тайком от матери, гладивший мурлыкающего за пазухой котенка, от изумления приподнялся. Верхняя припухшая губа вытянулась над нижней, а нижняя, казалось, стала короче, и ямочка между губой и подбородком стала глубже. Из-за пазухи выпал котенок и шлепнулся на пол.

Мать несла от плиты к столу миску с рыбным супом, остановилась у шкафа.

– В фабричной оранжерее попросил… дали, – сказал Рома, он один цветок со стеблем, пружинно подрагивающим, отделил от букета, подал матери, другие два снова убрал в сверток.

Мать держала цветок перед грудью, перед подбородком. Цветок все подрагивал по-живому.

На лбу у Ромы был красный рубец, надавленный шапкой. Густые волосы, которые он недавно начал зачесывать вверх, впереди были плотно прилизаны, а на макушке торчали как попало.

Мать, вылавливая из кастрюли рыбу, красноперого, самого большого окуня положила в Ромину тарелку. Петька видел это, но промолчал.

Сразу же, как поел, Рома стал переодеваться. Мать говорила, чтобы он надел свитер, потому что холодно, а он надел черный пиджак на белую рубаху. Пошел и сверток с цветами взял с собой, поместив его в пазуху, отчего левая сторона куртки отдулась, и Рома держал левую руку у груди. Спина у брата была прямая, воротник куртки отвернут на плечи, шапка сдвинута вперед. Дверь, обшитую по края войлоком, он открыл не ногой, как всегда, а рукой, взявшись за скобу и толкнув.

Мать стояла посреди комнаты. Петька в окно проследил, как брат прошел через двор, как за воротами вылазил на отвердевший сугроб, повернул к переулку, где начинались двухэтажные дома. И когда брат шел через двор, и когда всходил на бугор, спина у него была прямая и шаг широкий, не бегучий. Снег скрипел натужно и отрывисто: си-ирп, си-ирп.

– Петя, посмотри в плите и прикрой немного задвижку. А то холодно будет. Только не плотно прикрой. – Мать уже убрала посуду со стола, сидела на табуретке и починяла Ромииы рукавицы, в каких он ходит на фабрику.

Петя знал, что «посмотреть» – это значит постучать в плите кочергой и «пошурудить» в поддувале.

На стене и оконной занавеске шевелилась большая сгорбленная материна тень. Глаза у матери были сразу и улыбающиеся, и заплаканные, такими они никогда не были.

Петя знал (об этом все знают): когда парни начинают носить цветы, они скоро женятся.

Слышно было, как в плите через решетку просыпались в поддувало кусочки шлака.

Пете очень жаль брата, маму и себя самого.

Подобрав к себе под живот котенка, Петя уснул, не дождавшись брата с улицы. А когда утром проснулся, то постель Ромы опять была пуста: уже успел брат уйти на работу.