– Ты говоришь… Э-эх! А я скажу тебе вот что. В нашей системе на первом месте что? – Дорога пошла прямая, тайгой, и водитель лесовоза, с которым я подъезжал из одного леспромхозовского поселка в другой, настроился на длинный разговор. – Да, врать тут нечего. На первом месте подхалимаж. Начальник быть может хоть каким. Понимает дело, не понимает – не имеет значения. Пускает подхалимаж вышестоящему – будет держаться. Не пускает – держаться не будет. Тебе пример? Пожалуйста. Старший механик у нас Урюпин. С чего у нас с ним началось? А с того, что он, старший механик Урюпин, когда я собрался ехать на межрайонную рембазу менять кое-что в машине, сказал мне, чтобы я без него не ездил. Когда поедешь, меня, говорит, с собой возьмешь. Со мной, говорит, быстрее сделают там, потому что знакомство есть. Ну, выбрал я такой день, когда работы не очень, заехал за ним, подождал перед домом. Поехали. Едем. Сто двадцать километров в один конец. Приезжаем. Находим нужных людей. Машину загоняем в цех. Отдаю наряд. Кроме того, с меня пол-литра полагается. Это уж всегда так, куда ни пойди. Вал меняешь или простой болт – все равно гони пол-литра. Кому? Да ты что, с луны? Или наивного играешь? Ясно кому: тому, кто возле этого дела. Ну, мужики постарались. Литр я им выставил с закуской. Пусть, думаю. Лишь бы машина нормально шла. Люблю, когда машина как по маслу… Вот сейчас, видишь, как соответственно: и ход ровный, и звук. Пока от перевалки до лесосеки иду, сколько машин обставлю. Как в глаза на дороге впереди покажется машина, так я уж и не могу, чтобы не нагнать и не обойти. Нажимаю тут на все железки. Соревнование: кто кого. Машина должна петь. А если не поет в руках машина – нервов моих нет. И резон экономический. Считай. На лесосеке один автопогрузчик. Приедешь и стоишь в очереди. Значит, смекай, кого на трассе обойдешь – стоять в очереди меньше будешь. Не только литр выставишь, а и два.

Помог мне Урюпин, значит. Спасибо ему. Настроение у меня в душе соответственное. Как же – машина у меня в руках стала все равно что баба первый месяц после загса, во всем послушная. Это уж потом бабы дурами становятся, какие-то шурупы у них снашиваются. Заменить запчастью – медицина еще не дошла. Мужики иные тогда бабу меняют. А скажу я: что толку? Меняй – не меняй, другая-то баба все равно такой же будет через месяц. Природа их такая неустойчивая… Выехали мы с базы. Едем, значит, назад. Урюпин рядом сидит, так же вот, как ты. Уже хватил в компании с базовскими, веселенький. Не в том смысле, чтобы совсем веселый, а так – наполовину. И начинает идеологию. Ты, говорит, Петелин, должен ходить в кружок политобразования. Тогда, говорит, у тебя самообразование повысится, голова прояснится. А так, говорит, ты ничего не можешь представлять, потому что у тебя всего семь классов деревенской школы. Я молчу. И думаю. Я всегда об этом думаю. Об себе думаю. Годился бы я на руководящую какую должность или не годился? На крупную должность, конечно, не пошел бы. А на место Муреника… У нас это начальник участка. Чего ж, пожалуй, потянул бы. Тогда бы у меня Урюпин – привет. Не держался бы. Думаю. Пусть предложат мне должность. Так ведь не предлагают. А отчего? Оттого что не гладкий я, начальству непривычный.

Значит, Урюпин мне про политкружок, про сознательность, кругозор. А потом толкает в бок. Это когда деревню одну стали проезжать. То есть не деревню, а сворот на дороге. Сама деревня еще за горой была. Толкает меня в бок: стой, стой! Оказывается, на свадьбу ему надо в ту деревню. Приглашали, говорит. Поздравить молодоженов. Заехали. Я в избу не пошел. В машине остался ждать Урюпина. Жду полчаса, жду дольше. Поворачиваю голову, гляжу – бежит. А за ним два мужика бегут. Э-э, думаю, да они ж гонятся. Сообразил я, включил скорость, он заскочил почти уж на ходу. Те двое не успели. Отошел Урюпин духом и говорит: «Правду не любят. Я им так же вот, как тебе, Петелин, в глаза: кругозору, говорю, не имеете вы, мужичье, грамота, говорю, у вас хромает. А они взбесились – с кулаками». Все в милицию намеревался он заехать, чтобы мужиков тех на пятнадцать суток за хулиганство. Потом успокоился: ничего, дескать, мы к ним подберемся, есть у них слабость, много разговоров ведут, о чем не следует; с этой стороны, говорит, мы к ним подберемся.

Такая у меня ненависть сделалась к этому человеку, в глазах туманом пошло, что я даже забоялся, как бы на лесину какую не наскочить. По тайге же едем. Спокойный я по натуре, выдержанный. А тут вот эдак… вот эдак руки трясуном ходят. Везти, думаю, не довезу, на какой-нибудь камень или на лесину обязательно наскочу. И машину угроблю, и… А Урюпина-то моего совсем развезло. На свадьбе-то добавил. Полулежит и заскребает: ты, говорит, какой-то не такой, Петелин, я, говорит, тебя насквозь вижу… Это он-то мне говорит! Он-то мне воспитание делает! Ба-атюшки! Руки у меня вовсе заходили…

Скажу я, ладно, что Урюпин надумал к сестре своей заехать. Она у него на пути в другой деревне. Завез я его, высадил, мне он что-то говорил, а я уж и не слышал. А говорил он, понятно, чтоб я его подождал. Куда там! Я айда на всей скорости. Облегчение сделалось. Только сам тут же и подумал: облегчение это мне до завтрашнего дня. Точно. Как в воду. Стал он меня подсекать. И за все прежнее, и за то, что я его бросил у сестры, не дождался. Он вроде бы рыбак, а я вроде бы рыбка. Такая ситуация пошла. Кинет он передо мной наживку и водит, потом подсекает. Думает, что я клюнул. А наживкой в нашем деле может быть и горючка, и резина, да мало ли что. Потом рапорты начал строчить. Чем дальше, тем круче.

Не стал бы я о нем рассказывать, если бы не Муреник. Поглядишь на него, на Муреника, – представительный, мудрости на семерых. И походка этакая степенная, с присядкой, будто человек шагнуть хочет сразу и вперед, и назад. Этим видом баб в оторопь бросает. «Закон», – прозвали они его. Нет, рубаху он у нас не подпоясывав широким ремнем и под мышкой не носит папку-лепешечку из черного дерматина. Пиджак на нем какой и полагается или, когда в жару, футболка. А вот все равно женщины прозвали: «Закон». Смысл они, бабы, имеют свой.

Кажется, уж вот-вот наш Муреник полетит с должности, в рядовые лесорубы отправят в тайгу, а, глядишь, опять пронесло. Ну, к примеру, с теми же автопогрузчиками. Два должно быть в деле. А у нас один. Другой то да се – разные неисправности. Лесовозы по полсуток… Иной раз, да, приедешь и полсуток стоишь под погрузкой.

На собрании мы шумим. Нам объясняют: объективные причины, потому что страна переживает трудности роста. Из области с проверкой приедет комиссия, а ей, комиссии, главный козырь в глаза: план-то общий выполняется. Чего ж еще? А остальное… Но ведь план-то не по нашим плечам, заниженный. Однако про это никто. Муреник так и скажет, грозя при этом кому-то пальцем: «А остальное есть трудности роста. Кто не видит трудностей роста в стране?»

Урюпин тоже приловчился, нам это же говорит – про трудности роста. На этом они и слюбились, Муреник и Урюпин. Вижу, рабочие тупеть стали от такой пропаганды. Я тоже тупеть начал: не пойму, с какого конца комель. Оно ведь дело такое, если крутить начинают под щитком демагогии, то быстро голова закруживается.

Но я сбился со своего. Не рассказал, что и как было дальше у меня. А дальше-то, скажу, пошло так. Прихожу это я в кассу премиальные получать. А меня и нет в списке. Бухгалтер говорит: был, говорит, да вычеркнут. Почему? Выясняю: докладная Урюпина Муренику на меня – за нарушение. Какое нарушение? То, что я допустил перегруз. Ладно, думаю. Пусть. Все верно. Перегруз я допустил. Не отказываюсь. Но виноватым себя, скажу я тебе, не считаю. А если и считаю, то самую малость. Под погрузкой простоял я четырнадцать часов. Что мне делать, если простоял столько? Ясно что: побольше нагрузить, чтобы наверстать. Вот я и нагрузил. Машину-то я свою знаю, сколько может она, а сколько не может. Почему я не могу погрузить больше, чем мне велят? А Урюпин-то и подсек. Премиальных, выходит, лишил. Ладно.

Вторая подсечка последовала – опять мои премиальные плакали. Это уж когда сено попутно я себе подвез. Хотя нет, вру. Второй раз было, это когда с проколом камеры… А это уж не то в четвертый раз, не то в пятый. Смотрю, на доске, перед конторой, приказ: Петелину строгий выговор. Ладно, думаю, виноват. Хотя, если по-человечески… Администрация обязана выделять нам транспорт для личного хозяйства. Верно, она выделяет. Но одна дежурка всего ходит. Если ее ждать в порядке очередности, эту дежурку, месяц пройдет, корова сдохнет без корма. Все потому подвозят сено, дрова на чем могут. Ничего. Никому никаких замечаний. Так принято. К этому привыкли. А меня… Меня, значит, засекли. Смирился я и с этим. Пусть, думаю. Работаю, будто нет на мне никакого выговора. Проходит пятидневка или чуть больше – бац, другой приказ на доске перед конторой. Шоферы читают. Опять Петелин попал. Значит, я. Перевести на полгода в разнорабочие. Меня, значит. За что? Из шоферов в разнорабочие. Оказывается, опять за то же сено. Тут-то во мне пружина и натянулась. Нет, думаю, шиш. И мы законы знаем. Просчитались! Два наказания за проступок не дают. В исполком пошел: так и так, разберитесь. Разобрались. Муренику пришлось отступить. Приказ свой последний, хочешь – не хочешь, отменяй.

А тут опять с другого конца началось. Собрание было. Местком решал насчет того, кого в ударники выдвинуть. Ну, мужики возьми да и выдвини мою кандидатуру. А сижу я как раз на передней скамейке. Как раз напротив красного стола. Муреник, как водится, в президиуме. Он-то встает и говорит реплику. Нельзя, говорит он… Петелина, говорит, в ударники нельзя. У него, говорит, хоть и показатели выполнения неплохие, а нельзя. Потому что несознательный. Это я, выходит, несознательный. У него, говорит, корыстные цели. Это у меня-то корыстные цели? Представляешь? Нет, нет, ты представляешь? Что, моя баба в мехах ходит? Или у меня зубы золотые? Или «Волга» личная во дворе стоит? А я двадцать лет в тайге, мог бы уже… Моя баба могла бы уже и сережки в уши… золотые нацепить. Что, не могла бы?

Спасибо мужикам. Не дали Муренику разыграться. Вступились. И про многое ему наговорили. И про автопогрузчики выложили, и про горючее… Отвод моей кандидатуре не дали. Общим голосованием я как раз и прошел.

После такого факта Муреник и Урюпин ушли в себя, как улитки. Э-э, думаю: не по нутру. Они не ждали такого хода. Не рассчитали того, чтобы так все собрание повело себя. Конфликт, скажу я, бывает скрытый, тогда ничего, стороны могут сосуществовать, как петух с ястребом. А если уж пламя выбилось из щелей, тогда… Это-то и понял Муреник, что пламя выбилось. А раз выбилось, то…

Урюпин с того дня подозрительный стал и пьет меньше. А Муреник весь лицом и телом не то что похудел, нет, он как-то посерел. Осанка в нем нарушилась, левое плечо как-то опало, вниз пошло. И разговор все больше про идеологию держит, на эту линию нажимает. Она, дескать, идеология, нынче главное, а не что-то другое. С погрузкой, разгрузкой, ремонтом, говорит, какая заминка если, это, говорит, полбеды. А вот когда идеология!.. И когда собрание проходит у нас, он вопрос на этом все заостряет: полбеды, говорит, если что у нас не так, если в работе что недоберем, а вот если, говорит, в другом деле… На нервы, скажу я, это средство действует шибко. И слов не подберешь, какие надо сказать. Это я и по другим приметил. Иной шофер, гляжу, на собрании намерился что-то свое сказать, а тут, после такого, уже глаза в пол: слова из головы уже куда-то девались. Что? Как с планом? А план-то уже второй год не вытягивается, премиальные никому не идут. Трудности роста… А может, оно так и есть, а? Трудности, то да се, мы тут сами вроде уж и ни при чем. То не так, это не так, а вроде бы и ни при чем мы, не виноваты. Ни мы, ни начальство. А? Только вот отчего, спрошу я тебя, Муреник наш, как тогда посерел, левым плечом опал, таким все и ходит? Почему? Э-э, и в нем, думаю, занозилось сомнение какое.

Ты в редакции работаешь, к нам насчет плана едешь, с Муреником будешь говорить, он тебе все объяснит, что и почему, а вот ты у него насчет сомнения выведай, насчет этого…

А теперь не мешай, видишь, какая дорога низиной пошла. Э-э, дорога! Того и гляди в кювете сядем куковать.