Вова Миункин живет по улице Кропоткина. Нынешней весной окончил десятый класс. Лето таскал окуней из Оби, а сегодня ездил на левобережье устраиваться на работу. Отец – слесарь-лекальщик, и Вове хотелось стать слесарем-лекальщиком, только не на промкомбинате, где отец, а на крупном машиностроительном заводе.

Начальник отдела кадров даже обрадовался, увидев перед собой Миункина, рослого, здорового, пахнущего солнцем и свежей речной водой.

– Нам такие парни оч-чень нужны! – сказал он. – Направим в хороший цех.

Ну, конечно, Вова тоже обрадовался. Все вышло славно, поэтому Вова, когда вышел с завода, то тут же сиганул через метровый заборчик, что сдерживал буйный напор акаций и кленов, перемахнул через другую такую же изгородь, что, само собой разумеется, не положено делать, выбежал на мостовую, влетел в маршрутное такси и устроился рядом с шофером.

– Катанем? – сказал он шоферу.

Конечно, надо ехать к Верочке. Позади разместились две пожилые женщины и одна молоденькая, этакая тоненькая, к тому же подпоясанная. В зеркальце, над головой шофера, Вова увидел свое возбужденное лицо, как у спортсмена после дистанции, и, улыбнувшись, подумал: «Конечно, на Боровскую, к Верочке».

– До площади Калинина, – объявил шофер.

– А у моста остановка есть? – спросила женщина с корзиной на коленях.

Шофер напряг затылок, сделал вид, что не расслышал.

– У моста остановка есть? – громче спросила женщина.

– Нет, – ответил шофер.

– А мне возле моста бы. Притормозите, – попросила женщина.

– Не могу. Первая остановка у исполкома.

– Так это же не трудно. Я там разом выскочу.

Шофер обернулся к женщине, будто определяя, сможет ли она разом выскочить, сомнение на его лице выразилось легкой гримасой.

– Я вам ответил: не могу, – сказал он. – Первая остановка за рекой, у исполкома.

– Тогда мне лучше уж на автобусе. – Женщина, таща перед собой корзину и охая, сошла. На ее место сел мужчина в вельветовом пиджаке.

Шофер взглянул на мужчину, потом остановил взгляд на Вове и уже миролюбиво говорил, отрывая длинную ленту билетов:

– Сейчас мы вот обилетимся и… быстро домчимся. У меня с пассажиром должен быть контакт и интерес общий. Важно большинство, а не меньшинство. Революция на этом строилась. Так ведь, парень?

Вова не ответил, но с улыбкой подумал: «Так». От шофера не ускользнуло это внутреннее согласие, он интимно подмигнул ему, как давнему приятелю, потом потряс лентой билетов, чтобы все их видели, и бросил на сиденье рядом с Вовой.

– Будь, молодой человек, за кассира, – сказал он. – Доверяем тебе. Раздавай всем билеты.

– Это мы можем. – Вова принимал от пассажиров монетки и опускал их в подвешенную жестяную коробку, монетки там брякали. Билеты же Вова не отрывал, не делил, они всей лентой сползли с сиденья под ноги, и нагибаться, доставать их оттуда уже было почти неприлично.

Шеренги окон с разлившимся в них солнцем двинулись назад. Затем дома, и те, что слева, и те, что справа, слились в два сплошных дома, и казалось, что вся улица состоит из двух бесконечных громадин, выросших друг против друга. Впереди тяжело вздрагивал кузов самосвала, из кузова сеялось что-то пыльно-серое, курилось, вытягивалось в хвост, растворялось над газоном. Кузов переместился к обочине, ближе к газону, начал сдавать назад, хотя огромные сизые колеса его так же крутились вперед, потом самосвал стал вровень с плечом и виском Вовы, грохотал в самое ухо. Нет, самосвал был не вровень с плечом Вовы, он был много выше, и парень в розовой майке, сидевший за рулем в зеленой кабине, трясся, летел как бы над Вовой. Самосвал все сдавал назад, он уже был где-то за плечом. Вова хотел еще взглянуть на парня, который был, наверно, не старше него, подтянулся, но увидел только большое зубчатое сизое колесо да часть радиатора.

Серый, в черных заплатах асфальт, казавшийся рябым, спешил лечь под такси, а Вове хотелось, чтобы самосвал нагнал и опять подержался сбоку, дышал бы в ухо своим шумным горячим радиатором.

Пружины под сиденьями нет-нет да вскидывались, кто-то сказал:

– Эх-эх, не только что за городом, а даже и в городе наши дороги далеки от заграничных.

– Выбоина на выбоине, – подтвердил шофер. – Асфальт, а никуда не годится. От заграничных – да-а. Но, опять же, какую заграницу взять.

– А билетик-то кто мне даст? – спросил сзади мужской голос.

Вова глянул себе под ноги, где лежала, перегнувшись втрое, упругая билетная змейка, но там ее не было, она уже успела сползти к желтым ботинкам шофера, и тот придавил ее подошвой.

Вова не ответил заднему пассажиру, кто-то ответил за него:

– А их выбросили. Зачем они?

– Как выбросили? – удивился пассажир обеспокоенно.

– Вот так: взяли и выбросили. Зачем они? Контролеров в маршрутном такси не бывает. Сколько езжу…

– При чем тут контролеры? Шофер – как выбросили?

– Товарищи, мы кому-то здесь поручали быть кассиром, – расслабленно хохотнул шофер, не поворачивая головы. – Кому-то поручали, и тот, кому поручали, кажется, за это дело взялся охотно. Взыщите с него. Хо-хо!

Сказано это было так, что все тоже засмеялись и заоглядывались на того, кто требовал свой билет, заоглядывались не то чтобы с досадой, а скорее с любопытством. А Вова опять взглянул на желтый шоферский ботинок, придавивший белую билетную змейку. Потом взглянул сбоку на лицо шофера, оно было круглым, мягким и добродушно-радостным, висок по самую бровь зарос жестким волосом.

Перед мостом была пустая земля, пустырь этот тянулся и влево, и вправо вдоль реки, поросшей кустами ивняка. Тут были малые озерки, по озеркам плавали гуси. Когда-то здесь экскаваторы брали песок, гравий, оттого получились озерки, налитые весенним речным паводком и еще дождями. Сюда Вова не раз приезжал на трамвае рыбачить, но с того времени как выше по реке по этому берегу речники устроили свою ремонтную базу, пропал клев и приезжать сюда рыбакам стало незачем.

Ветер бугрил поверхность реки, вода принимала зеленоватый цвет, кружились глинисто-сизые пятна. Тупо сверлил гудком надречную тишину теплоход-буксировщик. Вове вспоминалось, как в начале лета они с Верочкой вздумали прокатиться, прицепившись в лодке к пароходу. Лодка перевернулась, и они с трудом ее дотолкали до берега, растеряв весла. Верочка смеялась, а он, кавалер, порядком струсил, так как плавать-то не очень горазд.

«На заводе есть, конечно, секция водного спорта, надо будет записаться», – подумал Миункин. Вова слышал, как позади него женщины завели свой разговор про то, что жить становится все труднее. «Глупые, – подумал Вова. – Наоборот, жить все веселее». Вот взять его, Вову, или Верочку взять. В школе было, честно сказать, не так уж хорошо, хотя и прощались со школой-то грустно. А теперь вольный человек, свои будут заработанные денежки, и живи как знаешь, и делай, что хочешь.

– И в магазинах-то ничего нет, и на базаре шаром покати. Когда же это только мы, женщины, доживем-то до всего, – стонали, охали женщины.

– Работать надо, больше работать. А то мы больше зеваем, ленимся работать, болтаем, – сказал сердито тот, кто спрашивал билет, очевидно, мстя за свое поражение.

– Гм, да-да, – кто-то протянул насмешливо. – Что верно, то верно, болтать научились, умеем.

– Жульничаем больше да болтаем, – опять сказал тот раздраженный голос.

Вове понравилась такая строгость, это выходило как раз по его настроению: работать он теперь начнет, ну, не совсем работать, в ученики лишь его зачислят в бригаде, но все равно.

В щель свистела струя воздуха, Вова с удовольствием ощущал приятную свежесть.

Фиолетовая тучка на небе, все державшаяся справа над домами, перевалилась через улицу, проронила дождь на асфальт, и асфальт стал глянцевым. Колеса зашелестели, как шелестит бумага. На фоне сразу потемневших фасадов замелькали над прохожими зонтики. Дождь тут же перестал, и, хотя небо над улицей было ясным, люди не торопились складывать свои грибки-зонтики.

Впереди метнулась вывеска «Универмаг», подпрыгнул и замигал хрусталем «Ювелирторг». На мокром асфальте тут контрастнее отражались силуэты бегущих автомашин.

– Я вам говорил, в один миг будем на площади. У меня задержек не бывает. Сказано – сделано. Мой долг – войти в контакт и интерес пассажира. А интерес у нас общий, – радовался шофер, полуобернувшись, оглядывая выходивших на конечной остановке пассажиров. Радовался он как-то по-особому беспечно, располагающе.

И пассажиры тоже радовались, им тоже было приятно, что славно докатили, что короткий дождь, будто бы ниоткуда взявшийся, освежил город, воздух наполнился озоном, и что шофер такой благожелательный и веселый. Женщины, выходя, оборачивались на шофера, что-нибудь да говорили ему, вроде того, что вот, дескать, есть внимательные мужчины, встречаются еще. А молоденькая, которая этакая тоненькая, подпоясанная красным шнурком, выходившая следом за полной женщиной, сперва открыто посмотрела на Вову, потом на шофера и, сделав какое-то сравнение, больше на Вову не поглядела и вообще ни на кого больше не поглядела, а вдруг крайне легкомысленно вильнула покатым плечиком и еще бедром, пошла к универмагу, придерживая под мышкой белую кожаную сумочку.

– Хи-и, – сказал сам себе Вова, зачем-то подождал, когда такси, набрав новых пассажиров, укатит в глубь улицы.

Тут Вову, попридержав за рубаху, остановил пожилой мужчина в вельветовом пиджаке.

– Вы, молодой человек, насчет билетиков-то… Так нехорошо, – проговорил он, заходя вперед и подергивая сухим своим хрящеватым носом, раздвоенным в конце на половинки.

– Каких билетов? – растерялся Вова.

– Берете билеты на всех и… Вы что, их в самом деле выбросили?

– Ничего я не выбрасывал, – сказал Вова. – Я их и не брал, они в кабине валяются.

– Так, так. Способствуете жульничеству, – определенно заключил старик. – Он-то теперь те билетики вторично пустит. И выйдет, что денежки, вместо того чтобы в государство, поплывут в его личный, собственный карман. Выйдет, что такси у него как бы частное. Способствуете…

– Да что вы! – уже невежливо дернулся Вова.

– Способствуете. По вине таких-то вот…

Вова больше не слушал, он отпрыгнул в сторону, через лужицу, пошел своим путем. Пересек он две улицы, вышел на Верочкину, то есть на Боровскую. Он шел быстро, делал двухметровые прыжки. На листьях деревьев еще держалось серебро дождя. Невысокое солнце, выплывшее меж домами на нежно-голубой разлив неба, языками лучей лизало с растений пролитую влагу.

Вова дергал кленовые ветки, низко опустившиеся над тротуаром, и пробегал, чтобы не угодить под осыпавшийся дождь. Сейчас он придет к Верочке и передаст точь-в-точь весь разговор с начальником отдела кадров, расскажет о большущем светлом, со стеклянной крышей, инструментальном цехе, по которому его провел инструктор, и о слесарях-лекальщиках, колдующих там над низкими пластмассовыми верстаками… Он никогда еще не видел таких цехов. Тот цех на промкомбинате, где работает отец, совсем не похож на этот, а их со школы на экскурсию водили только почему-то на этот старый промкомбинат с закопченными стенами.

«Постой, постой, – станет мило дурачиться Верочка. – Кого это я вижу в своем воображении? Подожди. Ба! Да это знаменитый слесарь-лекальщик Владимир Миункин! Как быстро он пошел в гору! Люди!»

«Хватит тебе», – скажет Вова.

А она посмотрит так это доверчиво и вместе требовательно – и все с дурашливостью:

«Нет, постой, почему ты не даешь поглядеть на тебя через пять лет? Нет, я хочу поглядеть…»

Однако в груди было муторно, Вова вдруг поймал себя на том, что он и ветки кленов дергает для того, чтобы заглушить эту в себе муторность. А откуда оно, это чувство?

Ах, этот старик в вельвете, пристававший с билетами! Взбрело же ему приставать. Говорит, что он, Вова Миункин, способствует… Чему способствует? Какие-то деньги таксист себе может взять, а государству, значит, не отдать. Как он это сделает? Старик ненормальный. Да и при чем он, Вова? Смешно.

С газона вспорхнул белый мотылек, и летел он перед Вовой через улицу, зыбился, как на волнах, а по другую сторону сел на такой же зеленый, свежий, умытый газон. Потом и там чего-то напугался, вспорхнул и перелетел опять на эту сторону, где шел Вова, тут не сел, а полетел, мотаясь, над влажным тротуаром. Вова шел и держал насекомое в глазах, пока эта белая живая точечка не стала теряться, а тогда Вова побежал, и так еще какое-то время мотылек держался в видимости у него.

Так, запыхавшийся, бежал он и обрезал скорый бег свой уже тогда, когда оказался напротив Верочкиного дома. Но не повернул на тропу, ведущую по неширокому разреженному скверу во двор, а остановился под деревом. Тропа, блестевшая влагой, держала на себе след ребячьих ног, она вела не в калитку, а с обратной стороны, в дыру в заборе, куда Вова всегда ходил. Его теперь что-то удерживало, он стоял под деревом, ощущал плечом прохладную кору ствола.

Забора, к какому вела тропа, не было видно за приспущенными ветками, а был виден лишь второй этаж черного деревянного дома. Пришло на ум, что дом этот хотели снести три года назад, когда Вова еще не знал Верочку, снесли бы, и он не узнал бы эту тропу через сквер…

Удерживала Вову эта дурацкая история со стариком в вельвете, вернее, не со стариком, а с этим несчастным таксистом. Старик, может, и прав. Зачем бы тому таксисту поджимать те билеты к себе ботинком? А коль так, значит, подозрительный старик прав – и Вова, значит, способствовал… Ну, не то чтобы способствовал, а остался в дураках, ловкий этот таксист с улыбочкой обвел его, как самого последнего простачка. Вот это-то, что обвели его, как простачка, как фрайера, и раздражало сейчас больше всего Вову. Не то что таксист прижмотит какие-то там не свои рубли, а то, что он, Вова, последний фрайер в глазах этого мурлатого подонка с ухмылочкой.

О заводе, о цехе, о своем настроении собирался Вова рассказать Верочке, за этим, собственно, и бежал сюда. Она обязательно станет расспрашивать, а он о чем теперь расскажет?

Впрочем, чепуха! Далось же ему в голову! Ничего же не случилось. Только и было, что остановил его старик и что-то болтал. Небось те женщины и та девица, что подергивала узким своим плечиком (и не только плечиком), не думают об этом. А он… смешно. Наивный малый.

Проходили минуты, час… А он все стоял в сквере уже при набирающихся под деревьями сумерках. Сердце полнилось ненавистью к красноносому таксисту, к тем дурам-женщинам, что где-то сейчас ходили, сидели, смеялись, которые испоганили его было так прекрасно начавшийся день…

Записал я эту историю через двадцать лет со слов самого Владимира Прохоровича Миункина, работающего слесарем-лекальщиком на «Сибсельмаше», живущего с супругой Верой Сергеевной, той самой, к которой он в тот давний вечер так и не посмел пойти, а, простояв дотемна в сквере, вернулся домой.