Анатолий и Пелагея пришли с работы, поужинали, сели глядеть телевизор. Пелагея поставила электрический самовар, розетку с вареньем. Дикторша заученно поулыбалась, отчего Анатолий и Пелагея тоже поулыбались, как старой приятельнице, согласливо. Дикторша объявила, что по техническим причинам фильм переносится на завтра, Пелагея некоторое время сидела так, будто у нее отняли ее электрический самовар, потом глянула на Анатолия, сидевшего с левого боку. Вот тебе и на! С самой аж той субботы они так аккуратно рассаживались в одно и то же время, потому что в одно и то же время начиналась новая серия «Побега в осеннее утро», и сегодня должны были быть серии восемнадцатая и девятнадцатая.

Посидев в полумраке и все продолжая глядеть на пустой исчерна-серый матовый экран, Пелагея, не вставая, через мужнино плечо дотянулась рукой до стены, включила верхний свет, потом так же дотянулась до газетной кучки, скопившейся на пианино, принялась просматривать четвертые страницы.

– Гляди-ка, что тут, – сказала Пелагея мужу. И стала читать: – «Трудно поверить, что в 46 лет Эдвин Олдрин превратился в трясущегося, непрерывно плачущего неврастеника, погруженного в глубокую депрессию. Он утверждает, что стал таким вскоре после возвращения с Луны, когда получил возможность брать от жизни лучшее…» – читала Пелагея, подняв глаза к потолку, и, подумав, сказала жалостливо: – На Луне побывал, добился всего – и вот тебе. Чего ж ему не хватает, а? Плачет, бедный.

Анатолий допивал чай и не ответил. Пелагея слышала, как он допивает – тянет со свистом губами. Помолчала.

– Слушай вот дальше, – сказала она. – «С детства Олдрина приучали к тому, что он должен стать сверхгероем. Отец его, кадровый военный, приучал сына к муштре и военным играм… Во время корейской войны Эдвин Олдрин бомбил деревни, а затем был в Западной Европе, где служба военная перемежалась с оргиями», – продолжала читать Пелагея.

Пелагея подождала, что скажет на это Анатолий. Анатолий же опять ничего не сказал. И Пелагея, озлобившись, сама комментировала:

– Ничего себе, воспитали негодяя! Теперь вот трясется, неврастеник несчастный. Так ему и надо! Слышь, Толь, жена, наверно, у него есть. А он видишь, что вытворял: оргии. Как думаешь, есть у него жена?

– Наверное, есть, – отозвался Анатолий.

– А чего же он тогда вытворял?

– У них так. У них чтобы весело. Иначе не могут. – Анатолий зевнул.

– Что? – Пелагея уронила газету на колени. – Тебе с женой не весело?

– Я ж про них, – спохватился Анатолий. – Порядки у них другие. Вон в Японии… Там, говорят, вообще…

– Что «вообще»?

– Ну, это самое… Не могут, чтобы не развлекаться. Весело бы им все жить. Ну, к примеру, жена дома сидит, муж в ресторане гуляет. Такое правило.

– Где ж это ты про это узнал? – Пелагея привстала, завернув голову.

– В журнале. Жигулин в цех приносил журнал тот. В курилке читали. Веселая у них жизнь.

– Веселая? – Пелагея глядела сквозь прищуренные ресницы.

– Ну да. Мужик, к примеру, сидит за столом, а жена чтобы с ним рядом – ни-ни. Мужик разговаривает-беседует с какой другой женщиной, а жена чтобы вмешиваться в это – ни-ни, – Анатолий водил глаза по потолку.

У Пелагеи щеки и подбородок нехорошо обрюзгли.

– Дрянь какую-то там читаете! – обрезала она. – Этот недоучка Жигулин ваш ничего, кроме дряни, принести не может. И таких вот, как ты, недоучек, дураков… – Пелагея, волнуясь, подумала. – Таких вот… чуждой… – Пелагея еще немного подумала. – Чуждой мелкобуржуазной… моралью… начиняет ваши шарабаны.

– Нормально. Про жизнь. Про нравы. – Анатолий еще зевнул. – Не про наши же. Про ихние нравы, они ж там порченые.

– «Про нравы», – хмыкнула Пелагея. – Запало в башку! Недоучки несчастные! Небось находите про что.

Тут в дверь позвонили. Пелагея пошла открывать. Это пришли Руфина и ее муж, они через дом живут.

– Телевизор не работает, чего сидеть, думаем… говорю своему, давай сходим к вам, – объяснила Руфина.

– Ты подумай, ты подумай, у него жена была, а он оргии вытворял, – сказала Пелагея.

– Кто? У кого была жена? – насторожилась Руфина и перестала расшнуровывать сапог.

– Да этот самый… американец-то. Который летал. Ты разве ничего не знаешь? Ну-у, что ты! Да вот же. – Пелагея взяла газету, принялась читать: – «Когда Олдрин обосновался со своей семьей в Техасе, то обнаружил, что он чужой для своих близких. Все пошло вкривь и вкось. После длительных ссор Олдрин и его жена Джоан… его жена Джоан и он решили расстаться. Наладить ему отношения с сыном тоже не удалось…» Еще бы удалось! – хмыкнула мстительно Пелагея. – Не дура жена, и сын не дурак.

– Потолок, – определенно сказал Анатолий, переведя глаза с потолка на пол. – Человек побывал на Луне.

– А о семье не думал, – двигала локтями Пелагея.

– Человек побывал на Луне, – упрямо повторил Анатолий, протягивая вдоль шкафа ноги в синих суконных тапочках.

– Жена еще молодая, она себе еще устроит партию, и сын будет при месте, – сказала Руфина. – Устроит. Вон жена Кеннеди, Жаклин, нашла себе, не засиделась, еще богаче нашла.

– Фи-и, конечно, найдет, – подтвердила Пелагея и поглядела на Анатолия. – Женщина, да чтобы не нашла! Нет уж… Поиздевался он над ней, паразит, представляю! Теперь пусть знает, пусть плачет.

– А у Жаклин ведь не один ребенок был, не помню сколько, но не один. А с одним-то еще лучше устроит партию. – Руфина, сняв мягкую шляпу, поправила кончиками пальцев оранжевую сережку в правом ухе.

– Трое у нее было, – говорила Пелагея. – Или четверо? И не посмотрел, что куча. Прилетел на личном самолете. – Пелагея опять поглядела на Анатолия. – Прилетел и руку предложил. Упрашивал даже. Мультимиллионер, говорят. Писали же в газетах.

– Писалось. Кругом писалось. Дворцы у него какие на островах, господи! – выдохнула Руфина. – В журнале фотография была.

– Стыдно, – не вытерпел Руфинин муж, лысеющий с затылка, и поглядел на женщин строго, на одну и на другую. Анатолий не уважал этого человека, звали его Павел, но почему-то все в доме называли его Руфинин муж. – Стыдно, – еще сказал Руфинин муж. – Тут у человека трагедия, а они о чем! Налицо гримасы капитализма, тут разобраться, а они… Типичная изломанная судьба, на что способен капитализм… Условия общества… Вот же – ясно: от него требовали, чтобы он игрушкой был, рекламой.

– Ты предлагаешь разобраться. Я тоже предлагаю разобраться, – сказал Анатолий, все в пол глядя. – Человек достиг Луны. Так? Достиг? Этот самый Олдрин.

– Ну, достиг, – слабо откашлялся гость и, попросив у женщин разрешения закурить, подошел к форточке.

– Потолка, значит, достиг, – уточнил Анатолий.

– Потолка? – спросила Пелагея.

– Следите все за мыслью. – Нос и скулы Анатолия наступательно обострились. – Следите за мыслью. Есть общество, а у общества есть крыша, то есть потолок. В данном случае потолок – это Луна.

– Потолок? – опять спросила Пелагея.

– Подтянуться, подпрыгнуть к потолку каждый стремится. – Анатолий поднял руки, будто сам хотел подпрыгнуть к потолку. – И что вышло? Обжегся. Развалился этот Олдрин, когда подпрыгнул и дотянулся.

– Ты у меня, муженек, сегодня в ударе, – хохотнула Пелагея. – Журнальчики, какие Жигулин носит, будете там у себя в курилке читать, так не то еще…

Пелагея как бы извинялась перед гостями.

– У них общество без идеалов, – напомнил Руфинин муж, он стал поглядывать на дверь. – Я имею в виду их систему… И трагедия Олдрина… Не в Луне дело.

– Луна – это загадка, – сказал Анатолий. – Пока никому не ясно, отчего камни на Луне дрожат перед тем, как у нас на земле быть землетрясению. И землетрясение бывает, когда полнолуние…

– Трагедия Олдрина была запрограммирована. Чего ж тут рассуждать? – Руфинин муж затянулся сигаретой. – Трагедия Олдрина была запрограммирована, – повторил он. – В самом начале его жизни запрограммирована. С коротких, товарищи, штанишек запрограммирована. Муштра и прочее… Всякие там штучки генералов. Они хотели, желали…

– Упрощаешь! – крикнул Анатолий и подтянул к себе ноги. – Да, да. Не они хотели, желали, а он сам хотел, желал. Он живой человек. Туда, куда и все. Бежал. К потолку. К богатству, Значит. Но следите за мыслью. Мы соревнуемся с кем?

– С Алтайским краем, – подсказала Пелагея.

– С Америкой, дура, – поправил Анатолий почти вежливо. – Кого мы догоняем? Ее же, Америку. Лозунг у нас какой? Догнать и перегнать. По углю, чугуну, нефти, по машинам, по стали, по маслу, салу…

– По стали и чугуну уже перегнали. Кстати, по углю тоже, и по нефти вот-вот, – пояснил Руфинин муж.

– И по количеству врачей, и по койко-местам, – ввернула Руфина.

– Это уж хуже. Чем больше врачей, тем больше гнилых… Америка скачет к своему потолку, а потолок ее, мы увидели, чем кончается. Улавливаете, братцы?! – Анатолий вдруг задвигался, завертел головой. – Улавливаете?

– Никакой связи. – Руфинин муж выпрямил спину, убирая одну руку назад.

– Он у меня без системного образования, – опять извинилась перед гостями Пелагея.

– Ну, вообще… – Анатолий шлепнул ладонью по черному полированному подлокотнику. – Вообще!..

– Ничего, образование нынче что… Ничего, – примирительно сказал Руфинин муж, обращаясь одновременно и к Пелагее, и к Анатолию.

– Но… – не сразу возразила Руфина, пробуя облепиховое варенье из новой, только что раскупоренной банки. – Но все-таки. Системное образование…

Натянуто помолчали. Потом Руфина, похвалив варенье, сказала игриво и удивленно:

– Да что мы все о каком-то… о каком-то американце. Давайте о чем другом. Вон по радио передавали, «Универсам» новый открывается по Чернышевского. Это же в шестнадцатиэтажном. По восьмому маршруту…

– Нет, давайте уж о том, о чем начали, – заупрямился Анатолий. – О том. Чего ж назад-то? По стали, говорите, уже догнали? Верно. Все мы хочем жить лучше. По всей планете – все. Иметь всего больше хочем. У этого «хочем» есть потолок. Где он? Вон он – Луна. Это потолок. Конфуций – пол, а Луна – потолок. Карабкаемся. Достигаем. – Анатолий захохотал и тапочками зашоркал.

– Достигаем, – согласился Руфинин муж и насторожился, не зная, куда Анатолий повернет.

– А Америка чего, кого достигает? А? Кого она догоняет? Своего потолка она достигает, а у потолка Олдрин. Значит, Олдрина она догоняет, а Олдрин-то понял, скорючился. Мы, значит, Америку, Америка – Олдрина, а Олдрин скорючился, дальше ехать некуда. Слезай, прикатили. Улавливаете? Цепочка какая.

– Лю-у-бопытно. – У Руфининого мужа челюсть пошла вниз. – Оч-чень любо-опытно. – Про себя он решил: «Типичный дурачина».

Когда гости ушли, провожаемые Пелагеей до нижней лестничной площадки, Анатолий как был в суконных тапочках, так и пошел к соседу Салодовнекову.

Салодовнеков на его стук открыл дверь не сразу, трижды пришлось стучать и выжидать.

– Я к тебе, – буркнул Анатолий и сразу прошел туда, где на полу кучей лежали мотки медной проволоки, пластины, железные конуса.

– Вижу, что ко мне. – Хозяин оставался под дверью и не торопился прикрывать ее, держался за бронзовую скобу.

– Сооружаешь? – кивнул Анатолий и тронул тапочкой решетчатую конструкцию, занимающую весь угол.

– К концу идет. Без этого никак не понимают. Голую идею не улавливают. А на модели поймут. Это сулит ни много ни мало двести пятьдесят пар. В сутки. – Салодовнеков засмеялся, он с комбината кожизделий. – Модельной! Не какой-то. На эстетический вкус.

– Угу. – Анатолий еще равнодушно потыкал тапочкой.

Салодовнеков прикрыл дверь, валко прошел к белому холодильнику, извлек алюминиевый крашеный бидон.

– Хочешь? – Бидон он поставил на подоконник, принес толстые стаканы. – Пиво. В гастрономе случайно захватил.

Анатолий стакан свой опорожнил медленно, с угрюмой сосредоточенностью. Салодовнеков же выпил легко, весело и сделал сразу же первый ход на шахматной доске. Пошел он с b2 на b4. И ожидал, что Анатолий пойдет d7 на d5, он всегда так, потом с е7 на е5…

– Слушай, Солодовников, – сказал Анатолий, не дотрагиваясь до шахмат, глядя на Салодовнекова по-чужому.

– Не «солод», а «салод» после «с» – «а». И после «эн» не «и», а «е», – поправил Салодовнеков необидчиво, продолжая обдумывать ход. «Держись, дорогой сосед, сейчас ты будешь у меня затянут и захлопнут. В прошлый раз ты извернулся, я вот тут зеванул, а теперь-то… Теперь у тебя не выйдет, как ни ловчи». – Я же тебе говорил, что в моей фамилии две ошибки, с этой точки зрения моя фамилия уникальная. Был десятник на строительстве дороги. Рабочих он принимал, понятно, без документов. Отца он записал, когда тот к нему со стылого ветра, с мороза. Губы не выговаривали. Вот и записал. С этой записи в паспорт перекатилось самотеком. А вообще-то у нас полдеревни Солодовниковых и деревня – Солодовниковка. Не «сало», а «соло». Но это хорошо, что непохоже: не «соло», а «сало».

– «Сало», «соло». Дребедень какая-то. Слушай, Солодовников. Следи за мыслью. Мы теперь потребляем больше, чем потребляли. Всего. Ну, хотя бы вот этой штуки. – Анатолий указал на зеленый бидон, налил, выпил. – А через десять лет, через двадцать, а? Так же по лесенке или как?

– Что «по лесенке»?

– Ну, так же все больше…

– Нет, мы с тобой больше не будем, – икнул Салодовнеков и тоже взял бидон. – Устареем. Лесенка у нас вниз пойдет. А другие будут больше. Потому нам с тобой не упустить сейчас…

– Вообще я говорю. Не про себя. Значит, так к потолку лесенка… А у потолка что поджидает? Думал? Вон космонавт Олдрин, он на Луне побывал. А теперь киснет.

– Ну и черт с ним, пусть киснет. За тобой ход. Жду, d7 на d5. Или другая тактика? Хох!

– Конфуций… Нижняя точка. Пол. Олдрин – потолок. Мы промеж того и этого. Улавливаешь? Мы давно оторвались от пола, а вверху Олдрин. Карабкаемся. Достигаем. Ну, улавливаешь?

– Играй. Не приставай. Не играть ввалился – приставать?

Анатолий ощущал, под дыхом колотится, скулит щенок, требует выхода. Потому не мог не приставать:

– Улавливаешь? А? Родила меня мать на соломенном матрасе. Купала в кадушке. И зимой греться я лез в печь. Не на печь, а в печь. В печи дольше не выстывало. Тужурку стежоную таскал не помню сколько лет, брали на вырост. Из техники в избе были одни часы-ходики. Мебель – две табуретки, две скамейки… Чем еще хвастануть? Может, имел я пианину? Или гармонику с перламутровыми кнопочками? Играй, малец, услаждайся.

– Ну, ну, – покивал Салодовнеков, не слушая. – Хох!

– А ты разве не так? Моя баба давно ли волосы на горячем гвозде крутила, чтобы кучерявой быть, да и плешь выжгла. Теперь – нет. Теперь волосы баба электричеством крутит, тарелки агрегатом-комбайном моет и ждет, когда будет кассетное телевидение. Кассетное! С этой самой… с голо… с голографией. И я жду. Как же, забавно. Культура!

– Хох! – чему-то своему удивился Салодовнеков, сидел он нагорбленно.

– А дальше? Какую фортель захотим мы у себя еще? А захотим! Ни я, ни моя баба остановиться не согласны. Никто не согласен. Потому что только на полдороге еще. Нам подавай всего. Подавай! Непременно! Без этого не можем. На это жизнь, чтобы все хотеть. Ну а в конце концов? Что в конце концов-то? Сели и обожрались! Нет, не то слово. Пере… переу-у-удовлетво-орились! Весь мир! Во!

Заметив, что Салодовнеков безучастно сидит, не слушает, Анатолий шокированно помолчал, вопросительно поблуждал глазами, потом начал почти кричать:

– Бежим! Взапарку! Много бугров и косогоров одолели… Это тебе загадка, Солодовников. Следи за мыслью. Похитрее, чем твои модельные двести пятьдесят в сутки, загадка. С кличем: догнать и перегнать…

– Ну, ну, – сказал Салодовнеков. – Кого это ты со своей бабой собрался перегнать? Хох, интересно!

– Следи. Вот первый, который порезвее, понахрапистее… – Анатолий напрягся. – Вот, говорю, первый… из первой артели добежал до энной вешки. До энной. Назовем ее вешкой круглого удовольствия. Добежал и опыхался. Скорючился. Ясно: другие добегут и тоже скорючатся. Однако бегут. А?

– Зачем же бегут? Смысл?

– А вот следи… Скажи ты мне: если за первой артелью скачет лихо вторая артель с намерением догнать и перегнать, то ожидает ли и ее то самое у вешки, на какую наткнулся первый?..

– Само собой разумеется. Задачка для второклассника: от «А» до точки «Б» ехал поезд со скоростью икс, за ним другой поезд с повышенной скоростью…

– Точно, икс. А у другого тоже свой икс – повышенный. Первый этот поезд, ну, к примеру, Олдрин. Второй поезд – ну, понятно… мы, к примеру, я и баба моя.

Салодовнеков худ, тощ, с синюшными щеками – мало на воздухе бывает, а в цехе у них разными красителями воняет, кожей, клеем, плавленой резиной. Свернул он свою голову так, что видеть его Анатолию можно лишь вскользь, с виска и с затылка. Но глаз у него вывернут к виску, зеленый, и светился этот глаз дьявольской усмешкой.

Потом Салодовнеков повернулся так, как и до того, всем лицом, насутуленно придвинулся, из глаза исчезла дьявольщина, в нем была понимающая строгость, как у судебных заседателей.

У Салодовнекова отличие – никто не может определить, сколько ему лет. Тридцать, сорок, все пятьдесят?

– Это меняет. Сразу все меняет, – сказал Салодовнеков напористо и растянуто. – Кто куда бежит, теперь – определенно…

– Ничего не меняет. Догнать и перегнать по… Чему там? По… всем статьям.

– «По», а не вообще. Вот именно: по.

– А это разве не одно и то же? По стали, по углю, по штанам, по пылесосам… по голо… голографиям.

– Нет. Не одно. «По» и «вообще» – принципиальное отличие…

– Но ведь бежим же туда, к той вешке. И сталь, и уголь, и трактор, и твои модельные – они не сами по себе, они ж для удовольствия. Для удовольствия того самого круглого…

– К той, да не той. Любая дорога имеет развилок.

– Но ведь догнать и перегнать… Значит, развилка до той вешки не предвидится, не запланировано. А?

– Можно и по одной дороге, но на уровнях разных. Как самолеты на разных высотах. Впрочем, что мы об этом. Тут все давным-давно ясно.

– Кому?

– Всем.

– А мне вот нет. – Анатолий наливался упрямством, затылок его как бы набухал. – Не ясно мне. Тебе и всем, говоришь, ясно, а мне вот нет. Моя баба, Пелагея, говорит, говорит, что было бы у меня системное образование, и я бы тогда тоже… Ей, Пелагее, все понятно. Да, а у тебя системное образование? А, Солодовников? Или тоже несистемное? Пелагеину сослуживицу, Руфину, сомнение одолевало, лишь когда после первого, мужа искала второго. А как нашла, так и все сделалось ясно. Ее мужу – втройне. Ему, наверно, так полагается. По должности… Суть, она – чтобы, значит, приблизиться к высшей точке, к потолку. А высшая точка – это Олдрин, который это самое… переудовлетворился.

– Да потолка-то… его у нас не будет. Чего ты прежде времени?..

– Как? Разве мы… не сможем этих самых материальных благ столько же напроизводить?

– Не в этом дело. Ох! – выпрямился Салодовнеков и поглядел на шахматную доску, где черная пешка, сделав ход с b2 на b4, стояла так в сиротливом одиночестве. – Потолок – это условное. У каждого поколения свой может быть этот… потолок. Ну, может, не прав я, не у каждого поколения, а у века каждого – это уж точно. Одни поколения не успевают достичь этого потолка, потому что жизнь наша на земле, дружище, не так уж долгая, другие если достигают, то они к этому времени успевают адаптироваться, и уж потолок этот для них уж не потолок, они его и не почувствуют. Дважды два – четыре. А вообще… Ну, сосед, я не подозревал. В шахматы дерешься толково, а тут… Наблюдал, как самолет? Чтобы подняться, он должен пробежку по земле сделать. Чем выше скорость пробега, тем красивее, надежнее взлет. – Салодовнеков изобразил взлет ладонью над столом, над головками ферзей, коней, королей. – Взлет надежнее.

– Куда? К потолку? Опять же к Луне?

– К высшему развитию! – Салодовнеков задрал лицо, подержал в таком положении, опустил снова. Синюшность на его щеках не менялась, лишь складки от носа к губам стали не так резкими. – Дважды два – четыре. Все в природе должно сперва обложить себя чем-то надежным. Ну, земля наша обложила себя облаками, воздухом. Черепахи и улитки – скорлупой, панцирем. Мы – рубашкой и вот этими стенами в бумажных обоях, проводками, телевизорами, гаражами, столбами, моторами.

– А улитке скорлупа – зачем?

– Ну, для… удобства. Для уюта. Больше для чего ж. – Салодовнеков оттягивал пальцами левой руки ворот рубахи.

– Для круглого удовольствия, значит. Обложила она себя скорлупой. А я… то есть мы… Родила меня мать на соломенном матрасе. И обложила меня им же, соломенным матрасом. И еще скамейками да куриным и телячьим духом. В наше время телята и куры зимой в избах жили. Теперь мы себя с бабой креслами мягкими обложили, пианинной музыкой, ионизаторами да кухонным комбайном. Водопад под рылом. Вон куда хватили! Опять к той же вешке! Догнать и перегнать!

– Да нет же. В этом деле потолка быть не может. Бесконечно, как вселенная!

– Бр-р-рр. Не… не согласен! Без потолка не согласен! – Анатолий так буйно, сумасшедше замотал головой и руками, что Салодовнеков икнул от растерянности.

– Ну, черт с тобой, хорошо, хорошо. – отступил он. – Псих ненормальный. Идиот круглый. Орангутанг законченный. Питекантроп. Хорошо, черт с тобой. Только чего ты хочешь? Чего ты-то предлагаешь?

– А ничего.

– Как?

– А так – ничего.

– То есть?

– А без всякого «то есть».

– Тогда вовсе псих.

– Ничего не… не предлагаю. Я вот пробую думать.

– Так и думай себе. Чего ж ты мне вечер… хороший вечер ломаешь? У меня вот и пиво есть. Меня психом делаешь. Чего?

– Пробую думать. Вчера еще не пробовал. Сегодня пробую. Имею право?

– Хох! Имеешь!

– Американцы сожрали свой кислород, теперь жрут кислород соседей, и наш в том числе. Они же испоганили, говорят, всю свою воду там. И уши лопаются от визга машин на улицах. Землю выпотрошили, чулком вывернули, соскабливают жирок последний с изнанки. Так я говорю?

– Наверно, так. Не был я там.

– Так! – Анатолий подтвердил решительно и даже привстал. – Одно к другому, видишь, клеится. Коль пробежим с перегоном… И мы к тому расположены. Не расположены – настроены с таким уж нетерпением…

– Вот этой пешкой… – Салодовнеков тронул истертыми, иссеченными пальцами круглую головку на с2. – Этой пешке, чтобы стать фигурой, надо выйти аж вот сюда, на восьмую линию. – И пригнулся Салодовнеков, снизу вгляделся в глаза Анатолия, наготовившись продолжать развивать свою мысль.

Но увидел он, Салодовнеков, в тех глазах что-то такое – не то дремуче-тупое, не то ехидно-насмешливое, – такое, что вскочил, сорвался, заорал:

– Да пошел ты… зануда, в пим дырявый! У тебя мозги – того. Опухоль у тебя. Запутал! Орангутанг! Чего ты хочешь? Чего?

– Я? Чего?

– Ты, ты. Чего? Вот бидон с пивом. Шахматы – вот. Кто тебя подменил? Чего тебе? Видите ли, он – думает! Так каждый надумает черт знает что! Я бы лицензии давал на право думать, как лицензии на отстрел медведей. Чего еще?

– Пробую… – Чем пуще хозяин волновался, тем спокойнее делался гость. – Колесо, говоришь, имеет закон к убыстрению. А кто думал, чтобы наоборот? Платят сейчас везде, во всех комитетах, за то, что подталкиваешь колесо. А если платить за то, что… если кто изловчится притормаживать колесо – за это платить.

– Ну, Анатолий, дае-ошь! Ну! Верно, подменили тебя. Анекдот!

– Вот видишь, ты уже и хохочешь. А я пробую думать. Я, может, и вчера про это думал, и давно думал. Только вид делал, что не думаю. Потому что вон ты уже хохочешь. И псих я тебе, что думаю.

– Думай, думай, брат. Может, заодно и фигурки вот будешь переставлять. Чтобы мне-то не угореть, сидя с тобой в безделье.

– Подожди, – попросил Анатолий. – Ты мужик ничего. Если и верно, посуди, насчет колеса.

– Притормаживать, значит. Интересно, как бы ты это стал делать, хо! У тебя что, соображения на этот счет уже какие? Хо! Прожект имеешь?

– Не гнусавь. – Анатолий выпил еще пива, отставил стакан на край прохладного подоконника, сделал ход d7 – d5, к великому удовлетворению Салодовиекова, он ведь в самом начале был уверен, что сосед так и пойдет – с d7 на d5. – Для начала можно бы сделать – что? Для начала можно бы закрыть все игрушечные фабрики. Лет на десять закрыть. Пока все старые, в миллиардных количествах невыпущенные, не износятся, игрушки-то. У моих вон четыре мешка на балконе. Накопилось. Девать некуда, выкидывать на мусор – душа не лежит. С них, с игрушек-то, и начинается у человека с детства обжираловка души. Потом ничем его, поганца, не удивишь, не завлечешь. Второе: мебельные фабрики – тоже лет на десять. На замок. Видел костры за оврагом? Это списанные столы, шкафы из организаций жгут. Чуть-чуть поцарапаны, краска облезла, а их уже жгут. Тысячами. Миллионами! Третье… Сегодня в газете объявление: прекращен прием макулатуры, потому что план выполнен. За такое безобразие на десять лет сажать в тюрьму со строгим режимом – это третье. Четвертое: ориентир на убыстрение колеса – ликвидировать как зловредный, противоречащий душе и телу. Пятое: руду добывать – черпак поддел, второй не спеши поддевать, надо ли поддевать второй-то черпак, подумай, а на заводе ту руду и металл дели не на тонны, а на килограммы, не больше. Шестое… И вообще…

– Что ж, выходит, и мне перестать… делать, – Салодовнеков покачивал плечами, указывал в угол.

– Выходит… Или не перестать, но и не торопиться. Чем тише, тем лучше.

– Хох! Несуразица. Тише – лучше. Быстрее – хуже. Хо! Постой, постой, не от таких ли вот философов мы… – Салодовнеков как бы спохватился.

– Чего ты?

– Не от таких ли вот философов… Подай-ка вот статсправочник. Вот: ЭСЭСЭСЭР триллион киловатт-часов электроэнергии, Америка – два триллиона. Это главный показатель экономической силы в современном любом государстве. Не такие ли вот философы расхолаживают, путаются под ногами? И вместо того чтобы нагнать десять лет назад, как собирались, мы сегодня на таком разрыве… Тише – лучше. Что?

– Вчера жили ничего, более-менее. Сегодня – богаче, завтра – еще богаче, послезавтра… и так далее. Вот это пакостное убеждение, от него вся и зараза, она гонит нас к той самой вешке. – Анатолий взял конем слона на f6, тем самым создал угрозу черной ладье, стоящей на h5. – Прежде об этом в голову не приходило. Но как-то так. Придет и вылетит. А сегодня вот… Как про Олдрина узнал… Так – бог ты мой! – думаю. Народ-то все по этой цепочке: вчера – ничего, сегодня – богаче, завтра – еще богаче, послезавтра – еще… Нормально считается. Нормальный, дескать, ход. Вот это-то убеждение, что нормально, – бог ты мой! Куда же? Трое штанов у меня, скажем, есть. Назавтра я наметил, чтобы непременно было четверо штанов. Велосипед есть, а дума о мотоцикле марки «Урал» уже в башку стучит, спать не дает. «Урал» есть – «Волга» стучать начинает. Вот завтра будет, дескать, она, «Волга». Ты вот на двести пятьдесят пар модельной обуви в сутки собираешься… На комбинате тебе директор и партком руку станут пожимать: ну вот, осчастливил, постарался для блага. И ведь что? Не получись завтра этих четвертых штанов, этой «Волги», останься с тремя штанами, как и сегодня, останься при велосипеде – ой, заблажим! Ой, мол, невмоготу, ой, несчастный, ой, режут.

– Нормально. Жизнь на то. Человек должен жить лучше. И мысль его эта должна, дорогой философ, питать постоянно, иначе… – Салодовнеков неожиданно для себя нашел защиту ладье, выставил коня на d7, создав угрозу белому ферзю. Анатолий теперь мог или брать ладью, но терять ферзя, или не брать ладью, защищать ферзя, но терять коня. – Вот так. Иначе…

– Согласен – «все лучшее». Но… – Анатолий глядел в левый край доски и, должно, не улавливал пагубной для себя ситуации. – Но ведь четверо штанов – это еще не лучше! Эластиковый носок вместо холщовой портянки – это еще не лучше! Твои двести пятьдесят пар модельных – это что, уже так и лучше? Просвистеть на «жигулях», вместо того чтобы пройти просто по траве, это уж лучше? Олдрин, тот самый несчастный Олдрин, через все это как раз и…

Салодовнеков подумал удрученно: «Какой же ты, однако, ну, это самое…» И сказал:

– Нюансы, упускаешь нюансы. Конфуций! Знаешь, что такое ферменты? Подай-ка вон над головой у тебя, вон, вон, на второй полке, в серой обложке, словарь.

Поднявшись и указывая, Салодовнеков чуть сам не дотягивался пальцем до второй полки, Анатолий же не поднялся, а завернул за плечо руку, нащупал книгу, подал. Салодовнеков несколько секунд подержал книгу нераскрытой, ребром, угадывая, где раскрыть, а потом раскрыл, как разломил, на той самой странице.

– Фер… фер… Вот. От латинского «ферментум». «Сложное органическое вещество, вырабатываемое живой клеткой и содействующее различным химическим реакциям, происходящим в организме. Примеры. Бродильный фермент. Фермент окисления. Фермент гниения». – Салодовнеков захлопнул словарь, обошел вокруг стола, поставил на полку, вернулся, сел. – Вот ты как раз не улавливаешь эти ферменты.

– Ну? – обидчиво натянул физиономию Анатолий.

– Факты кладешь, а ферменты, – объяснил Салодовнеков, – это сложное вещество, которое вот так не пощупаешь… Их-то как раз не улавливаешь. А они в жизни кругом. Про колесо говоришь, про штаны, про холст… Это факты. А фермент? Где тут фермент? Про вешки, дорожки. А фермент – где он?

– А я тебе что, институт! – озверел Анатолий, обида его действительно взяла крепко. Озверел, что Салодовнеков так это спокойно, чересчур умно хлопает книжкой, умно читает и умно глядит. – Институт я тебе, что ли, исследовательско-научный, что обязан тебе! Простой человек с тобой говорит. А ты, Солодовников, оказывается, барахло. Гад!

– «Сало», а не «соло». Запомнить не можешь, философ, – поправил Салодовнеков. – А что до простого человека, то… – Салодовнеков прошел прямо к полке, опять взял словарь, так же в ладонях подержал ребром и раскрыл сразу там, где надо. – Простой человек… Не случайно, я думаю, один корень «прост» вот у таких слов… Так, так. «Простой», «простертый», «простиранный», «простоволосый», «простокваша» и… «проститутка». Конфуций!

Щенок, бившийся у Анатолия под дыхом, враз выпрыгнул, и не просто выпрыгнул, а тут же враз вырос, налохматился, увеличился до невозможных размеров.

– Я вот сейчас тебе и по «салу», и по «солу»! – сообщил Анатолий определенно. – За такие слова. Фермент! Синюшник ты несчастный! Рассыпешься!

Салодовнеков и Анатолий взаимно волновались, шумели, слова соответственные кричали, не столько умные, сколько сложные слова, все это делали они стоя, держа друг друга за лацканы. Потом они сели, пиво допили, доиграли партию, вышла как раз ничья. Внизу, на улице, на тротуаре, загасли фонари (отключает дворник в двенадцать), сумерки сизым, быстро плотнеющим валом достигли четвертого этажа, покатились в окно, и квадратное это окно на фоне густо-бордового неба стало как-то сужаться с косяков. Анатолий остался тут и ночевать, на диван лег. Не слышали они, как в дверь звонила и стучала Пелагея, она искала мужа, и ей сказали соседи, что муж здесь, входил и не выходил.

Не достучавшись, Пелагея пошла к Руфине и Руфининому мужу, чтобы пожаловаться на беспутного.

Снилось Анатолию, задравшему ногу на стену, что он купил себе «урал» и везет бабу по грибы, они, грибы эти, в березниках за плодово-ягодной станцией; едет и нет-нет да кинет взглядом назад – уж больно четкий, красивый след ложится на влажной дороге от новых протекторов-то, такая машина любой склон, любой овраг возьмет.