Через городскую окраину, вдоль проспекта Дзержинского, протекает крохотная никчемная речка Каменка. Впрочем, лет сорок назад она была вполне порядочной речкой и своими весенними набегами будоражила даже отдаленные балки, а никчемной она стала недавно; еще в шестидесятые годы ребятишкам удавалось здесь заудить не только чебаков и слюнявого ерша, но и щуку. Сейчас же тут пескари – и те перевелись, отравленные промышленными стоками.

Уже не горят на заросших тальником берегах Каменки костры ночных рыбаков, а зимой не увидишь никого над ледяной лункой.

Высокие берега Каменки, поросшие тальником и черемухой, в зимнюю пору так забуранивались снегом, что выходили целые горы, и назывались они в нашей окраине «лыжные спуски». Вся эта надречная местность была застроена приземистыми бревенчатыми домиками с тесовыми и жестяными крышами, а в каждом домике рождалось помногу ребятишек. Летом по кустам, высоким травам, по огородам с буйными подсолнухами многочисленность детворы не очень бросалась в глаза, но зимой, по вечерам, когда они выбегали с лыжами и санками на снежные сугробы, тут они, на белых холмах, становились все на виду.

Помню… Стремительный спуск. За ним второй, третий… Странно, от того, что вновь и вновь повторяешь спуск, впечатление не притупляется, не уменьшается волнение. Вечерние сумерки, наполняя склоны, придают катанию особую прелесть. Сверху видишь метров пятьдесят пути, не больше, а там лыжня погружается в темно-синюю вечернюю дымку. Эта дымка глотает одного за другим лыжников. Но с тобой этого не случается: по мере того как летишь ты, дымка перед тобой отступает. Перестал свистеть ветер в ушах, и лыжи остановились. Перестала двигаться у подножия горы и вечерняя мгла, она, все уплотнявшаяся, осела в отдалении по замерзшим кустам. Но ты поднимаешься в гору, и сумерки густым уплотненным валом движутся за тобой, и при следующем спуске тебе все кажется точь-в-точь как и прежде, нырнешь в этот вал, увязнешь, будешь барахтаться. Опять у подножия горы, у черного сухого репейного куста, вылезшего из снега, останавливаешься, переводишь дух, улыбаешься этому широкому репейному кусту, который секунду назад тебе снова чудился подкарауливающим зверем, оборачиваешься – и опять на фоне неба видишь крохотные силуэтики лыжников, падающих к тебе.

Часто на горе сидел на санках одноногий парнишка лет девяти и провожал каждого веселым восклицанием:

– Ал-люра!

Потом добавлял:

– Эх, наверняка носом катушку испортит.

И чтобы дальше увидеть, приподнимался, опершись на палку, вытягивал шею.

Его кто-то из мальчишек окрестил «цаплей». И пошло:

– Ты, цапля, не каркай.

– Цапля, перетяни мне ремешок на правом пиме, а то у меня руки замерзли.

– Цапля, смойся подальше, не мешай.

И присохло прозвище.

Цапля жил где-то рядом, в одной из тех крайних изб, огороды которых задами подходили к самой круче. Он передвигался на санках без чьей-либо помощи, отталкиваясь палкой.

Ребятишки говорили, что ноги он лишился на этой же горке, когда при малом снеге катался на санках и напоролся на ржавую проволоку.

Парнишка этот подкатывался к самому спуску, и те, над кем он смеялся, а смеялся он над теми, кто неудачно катался, грозились столкнуть его под гору. Однажды он сам решился съехать. А вышло это так.

Мы готовились к очередному спуску. Я как самый старший вышел вперед, а за мной вытянулась цепочкой вся детвора.

Вот опять засвистело в ушах. Воздух опять стал предельно тугим. Мороз и ветер натянули щеки.

Резкий бросок, под тобой пустота.

Трамплин пройден. Лыжи несут дальше. Тут я на лету успеваю заметить, как кто-то мчится почти наперерез мне, скатившийся откуда-то слева, где гора круче. Я пробую затормозить, теряю равновесие. Зарываюсь плечами и головой в снег. Вскакиваю и вижу: рядом отряхивается… Цапля.

Я кричу что есть духу тем, кто катятся за мной:

– Э-э, сворачива-ай!

Но куда там. Нелегко свернуть на такой крутизне: лыжник нарастающим черным комом накатывается на трамплин. Я успеваю выхватить Цаплю из-под трамплина, как рядом с санками плюхается машущий руками и полами ватника лыжник; обдав нас снегом, лыжник уносится дальше вниз. Следом так же растрепанными птицами проносятся другие. Те, которые свалились, отползали за сугроб, чтобы не угодить под лыжи товарищей, и дальше продолжали путь к застывшей Каменке уже кубарем, растеряв на склоне свои лыжи, при этом кричали дурашливо и хохотали.

– Ал-люра! – вдруг тоже закричал Цапля вслед кому-то кувыркающемуся, голосок у него звонкий, напористый. – Дава-а-ай! Борозди носом, крепче удержишься.

– Тебя кто столкнул? – спросил я, имея намерение тут же оттрепать того, кто виноват.

Я держал Цаплю за пальто, а он, прыгая на одной ноге, порывался пуститься вслед за лыжниками и в то же время оглядывался, ожидая, не полетит ли еще кто с трамплина.

– Тебя кто столкнул? – спросил я опять, когда Цапля перестал прыгать.

– Никто.

– Как никто? А как же ты здесь?..

– Я сам.

– Сам?!

– Мне тоже охота так, как ребятишки.

– Как тебя звать?

– Коля, – проговорил он подавленно и добавил: – Нагорнов Коля.

Я глотнул холодного воздуха. Усадил парнишку на санки, привязал санки веревочкой к своему ремню и стал взбираться на гору.

Над нами подсмеивались Колины ровесники:

– Лебедь тянет в облака, а рак в воду.

– В речку Каменку рак тянет.

– Не рак, а Цапля, что вы, забыли?

– И правда. Ну и Цапля! А, наверно, чинно на буксире-то сидеть. Себе бы так, кому бы на шею забраться.

Коля на это не отвечал никак, он, склонив голову в овчинном треухе, держался за передок санок.

Подъем тянется метров пятьсот-шестьсот. Наконец-то высовываются трубы над крышами домиков, потом сами крыши, заваленные снегом, потом и освещенные окна.

Все лыжники разворачиваются и вновь выстраиваются в цепочку.

Я медлю. Как быть с Колей? Оставить его одного наверху? Ведь он опять увяжется за нами, попробует скатиться, угодит кому-нибудь под лыжи или налетит на камни, укрытые под снегом.

Я велю ему отправляться домой.

Коля послушно начинает работать палкой, санки его катятся рывками, парнишка раскачивается вперед и назад. Он въехал в пролом забора, в огороды, больше не показывался.

Я посмотрел вниз, где мелькнула и пропала растопыренная фигурка последнего лыжника, оттолкнулся палками и…

Свисти, ветер! Но в тот вечер и после не оставляли меня беспокойные раздумья о несчастном парнишке…

Так случилось, что в эти места, к речке Каменке, я много лет не возвращался. Парнишку я этого встретил, когда он стал подростком.

Было это в середине лета, а у нас, в Сибири, в июле бывают дни, ничуть не уступающие по зною и самой Средней Азии, так же с раскрытыми клювами сидят под навесами и на дорогах голуби и воробьи, так же наши женщины, выйдя из подъезда дома и направляясь в магазин или в учреждение, торопятся поднять над собой светлые зонтики.

Проходил я по пыльной, прогретой улице. В душном безветрии белобокие листья усталых тополей начинали подворачиваться и как бы курились. У телеграфного столба толкались подростки в комбинезонах, это были учащиеся профтехучилища машиностроительного завода. А на столбе сидел опоясанный широким брезентовым ремнем, какие носят монтажники и электромонтеры, их сверстник в такой же, как и они, форменной одежде, худой, загорелый, напоминавший галчонка. Он ввинчивал в столб железные крючья, насаживал на них красные изоляторы.

В тени тополя стоял высокий молодой мужчина в парусиновых брюках, посматривал на часы и на паренька, который на столбе. Ребята, оглядываясь, обращались к мужчине, это, очевидно, был их мастер, спрашивали:

– Сколько, Михаил Сафронович? Скажите, уже сколько?

Возбуждение ребят не передавалось мастеру, он не отвечал, следил за работой того, кто на столбе.

«Практика, – догадался я. – Практика на скорость». И так как сам когда-то так же вышел из училища на первую практику, только не к телеграфному столбу, а в цех, к верстаку, то остановился, стал смотреть. Торопиться в этот знойный день никуда не хотелось, можно было постоять под тополем. Тут же задержались еще несколько прохожих, прячась в тень дерева, и глядели на практиканта с жалостью: дескать, на земле печет, а там-то, наверху, на столбе, один на один с солнцем, каково!

Когти, поддерживающие юного монтера, были вонзены в столб почему-то далеко друг от друга, никак не соразмерно расположению ног, и, должно, от этого корпус паренька перетягивало на один бок.

«Эх! Неумеха, – подумал я. – Неловко же ведь тебе, этак ты теряешь лишнее время».

Вот тонкие пальцы монтера коснулись пряжки ремня, шевельнулись когти, и в ту же секунду он юзом съехал со столба.

– Пожалуй, ничего. В свое время уложился, – сказал мастер, убирая назад руку с часами, какую держал выставленной перед собой.

– Уложился! Ура-а! Пацаны, качать Цаплю! – зашумели подростки. – На провода его, братва, на провода! Приз Цапле в форме высоковольтного изолятора!

Мужчина в парусиновых брюках кивнул в направлении другого столба, стоявшего несколько под уклоном, ближе к речке Каменке, и стайка ребят побежала туда. Только сейчас я увидел среди них одноногого, он, отстав от товарищей, бежал, резко выбрасывая вперед зажатый под плечом костыль.

Цапля?

Ну да, это тот самый Коля!

– Э-эх, бедный, – вздохнула пожилая женщина, стоявшая рядом со мной. – До чего дошло. И без ног туда же, по столбам.

Женщина потрясла хозяйственной сумкой, обратилась к мастеру укоризненно:

– Неужели нельзя, если уж так… Неужели нельзя протез парню легонький какой заказать. Сейчас же вон, пишут в газетах, всякие делают.

– Пробовали, мамаша, пробовали. Заказывали, делали, – отвечал мастер с охотой. – Пробовали и из пластмассы, и из металла.

– И чего ж, раз уж пробовали-то?

– В том-то и беда, мамаша, что протез-то всего лишь может быть металлическим. Парень-то вон живой, а протез металлический. Бегать надо, а протез не выдерживает, – объяснял мастер терпеливо, при этом смотрел в сторону речки, мутно проглядывавшей меж поредевшими тальниками…

Теперь я не помню, в то лето или в следующее увидел я Колю Нагорнова на заводском стадионе, когда там шло соревнование на кубок многотиражной газеты «Машиностроитель». Соревновались бегуны, прыгуны, штангисты… С улицы в ворота стадиона въехала стайка велосипедистов в пронумерованных майках. Они возвращались из пятнадцатикилометрового пробега, до финиша оставалось еще два круга по стадиону.

Первый ушел далеко вперед от своих соперников, и борьба в основном разгоралась между вторым и третьим велосипедистами.

– Жми!

– Крой его! Крой!

– Ат-танда!

– Кубок! Помни, кубок!

– Коля, нажимай! Колян!

– Фи-и-и! – Какой-то парень, кричавший «ат-танда», охрип, вставил в рот пальцы и перешел на свист.

Претенденты на второе место уже дважды обогнали друг друга и теперь шли рядом, колесо в колесо.

Оставался один круг. Беговая дорожка с одинаковой скоростью поспешала под колеса обоих велосипедистов.

– Колян! Ца-пля! Ко-лян! Ца-пля! – начали скандировать ребята впереди меня, потерявшие всякое терпение.

Правый велосипедист, будто подхлестнутый, сперва на полколеса, потом на все колесо проскочил вперед. Но и другой велосипедист приналег, тут же нагнал. Опять колесо в колесо.

– Ко-лян! Ца-пля! Ко-лян! Ца-пля! – скандировали срывавшиеся голоса на трибунах.

Я сидел далеко от финиша, не заметил, чем закончился поединок. Из колготных, бестолковых выкриков тоже ничего разобрать было нельзя. Такого бурного реагирования стадиона на исход состязания мне еще не приходилось наблюдать, если не считать прошлогоднего футбольного матча двух крупных городов Сибири.

– Вот ты, че-орт, – ласково и восхищенно говорил мой сосед в расстегнутой полосатой рубахе, обнажавшей костистую грудь. – Вот ты и возьми его.

По репродуктору было объявлено, кто первое место взял, кто второе, кто третье. Запыхавшийся и употевший от беспрерывного беганья по стадиону сотрудник «Машиностроителя» отыскал победителя, то есть того, кто взял первое место, а им был красивый рыжеволосый парень лет около двадцати. Парень так энергично отшатнулся от газетчика, наведшего на него фотоаппарат, так замотал головой, что газетчик растерялся и тоже отпрянул.

– Что такое? – спросил он, вглядываясь в рассерженное лицо чемпиона.

– Вот о нем пиши. Он вдвое быстрее шел, – сказал чемпион, освобождаясь от прилипшей к майке финишной ленточки, указал в сторону Николая Нагорнова, в окружении друзей прыгавшего с велосипедом в руках к беседкам, расположенным на травной лужайке справа от высоких арочных ворот.

– Как? – опешил газетчик.

Рыжий парень с предельной презрительностью постучал себя кулаком по подбородку, потом выразительно посмотрел на свои ноги от бедер до ступней.

– А потому… – выдохнул он сгусток воздуха. – Потому что у меня их две. Я и двигаться должен вдвое быстрее. А я ушел от него лишь на каких-то тридцать метров. Вот и подсчитай: я отстал от него на семь с лишним километров. А ты – в газету! На смех ребятам, что ли?..

Однако на этом рассказ о Николае Нагорнове не заканчивается.

Я встретился с ним еще раз, в конце шестидесятых, на Енисее, где пришлось мне участвовать в строительстве Красноярской ГЭС.

Захватив с собой лыжи, я морозным сумеречным вечером пробираюсь меж сугробами по узкой тропе на окраину поселка, к предгорьям Саян. Здесь много строителей катается на лыжах, много и ребятишек. Они, ребятишки, напоминают мне те уже далекие годы, когда мы собирались с лыжами на забураненных берегах речки Каменки.

Мальчишки! Одни взрослеют, другие сменяют вас. Куда бы ни поехал – всюду вы, милые мальчишки!

На коряжине, в стороне, под скалой, сидит парень и весело насвистывает. Свист его настолько гармонично вплетается в горы, в хвойные леса, в воздух, что, не видя парня, можно было бы подумать, что это птица свистит, не улетевшая в свой срок на юг и оставшаяся здесь зимовать. Бывает, в Саяны залетают славки, эти с виду невзрачные серые птахи, родственники соловьям, но зимовать они, конечно, тут никогда не остаются.

В переплетах ветвей сосны увяз и копошится узенький искрасна-оранжевый серпик луны.

Лыжники, спускаясь по угору и поднимаясь из глубины оврага, тянут рядом с собой длинные, изогнутые на буграх тени.

Лица дышат паром.

Со мной здоровается тот, кто сидит на коряге. На парне вязаная шерстяная, с толстым козырьком кепка, пышный шарф, по-модному укрывающий подбородок, короткая, по бедра, куртка. Он двигает туда-сюда пристегнутой к ботинку лыжиной, полирует и без того гладкий снег.

– Не узнаете? А помните, на санках-то… На Каменке… Я вас тут, на стройке, часто вижу. Вы мимо нашего монтажного участка на работу ходите.

Он приподнялся и, опершись на бамбуковые палки, легко скользнул на одной лыжине к спуску.

Снизу, куда падала широкая и густая тень от горы, время от времени доносилось затихающее и задорное:

– Ал-люра!

Я подождал наверху, пока парень вернулся из-под горы и снова скатился туда же, все так же балансируя и удерживая равновесие бамбуковыми палками. Я стоял и смотрел вслед парню, другие же не смотрели, должно, давно привыкли. «Да ведь его искусство куда сложнее и рискованнее искусства канатоходца», – подумал я.

Николай Нагорнов, этот худой, небольшого роста смуглый рабочий парень с глубоко запавшими блестящими глазами, остался для меня навсегда примером, как в любом положении, при любом обстоятельстве в жизни не оседать ни под своими слабостями, ни под чужими наскоками.