И только после в оглушенную бедой голову пришла осознанность, четкая и ясная до жути… Отвар буланкульского корня не помог. Или не было у больного глубинной веры?..
Мы уходили по склону вниз, за речную излучину, по долине, чтобы потом северным склоном подняться на Карлыган. Теперь нам с Аркадием заканчивать то, что не успел Максим Федорович. Непременно продолжить и завершить.
Не на кого нам переложить разгадывание тайн Булан-Куля, Анаголя (Кара-Куля), легендарной черной сельди (откуда она тут?), нам ставить поэтические голубые светелки на истоках синих рек, нам раскрывать легенды, которыми укрыты Саяны, как кружевами…
Мы, состарившиеся, осиротело уходили. С горных перевалов оглядывались. Навстречу нам ложились новые нехоженые километры.
Наступит время, по этим местам ляжет железная дорога, соединив Хакасию и Туву с Бурятией, ляжет самый короткий машинный путь в Горно-Алтайскую область. Проникнет сюда электричество Саяно-Шушенской ГЭС, и многое, наверное, наделает тут человек, многое.
Не хочется, не хочется верить, что дорога убьет, иссушит эти кудри лесов, убьет реки и озера… Хочется верить, что деятельный, жаждущий переустройства человек придет в эти места только затем, чтобы убрать таежные завалы колодника и наладить заповедники…
А пока… Мы одиноко, затерянные, шли, цепляясь за скалы, за жесткие кусты… Куропаточьи выводки, выпархивая, бурыми комочками летели почему-то по нашему направлению, через сотню метров мы их снова вспугивали, они опять летели так же впереди нас, треща крыльями. Такая звучность крыльев была, должно, от жесткости воздуха.
Там столько див увидишь ты впервые,
Каких и в сказках выдумать нельзя…
– Освоение природной красоты Сибири – дело трудное и очень тонкое, – говорил Максим Федорович. – Денег под это дело не получишь ни до, ни после. Народ-то приезжий не знает Сибири нашей. Лишь только знает, что тут металл, нефть, а больше ничего не знает. Рассказывать надо больше народу, да звать: люди, мол, возьмите красоту!
Писалось мной это в очень теперь уж далеком том году, когда… С тех пор… С тех пор раз в три лета мы с Аркадием на попутном пожарном вертолете летаем на Анаголь (летчик уже давно не тот), стоим под старыми кедрами, обросшими сухим лишайником, там нет могилы Максима Федоровича, она переправлена Валей в ближний леспромхозовский поселок. Но мы все равно летаем к озеру, чтобы постоять под старыми кедрами, на второй террасе, у западного берега, куда по утрам прибегает первый мягкий, еще парной солнечный лучик, и, похожий на бельчонка, неслышно скачет по камням и веткам.
У меня из головы не выходит, что Максим Федорович любил вполголоса, сам себе, нашептывать в часы своей душевной тишины:
Был мир пустыней —
Ты мир заселила,
Мир был бесцветным —
Цветы посадила,
Мир был холодным —
Согрела дыханьем…
Проект переустройства этой саянской глубинки, слава богу, еще не начат, лесозаготовитель в Абазе лишь тоскует по этим местам, обирая пока только ближние от речных русел склоны. Трубит, трубит на утренней заре марал, ночами чуфыкают на водопое скрытные кабарожки…
Все те же бронированные черные жуки на старых кедрах настороженно, с расстояния осязают друг друга проволочными усами.