С рассветом мы напились чаю, заваренного душистым прутком, у него запах клубники. Этот пруток растет кустами-пучочками среди гольцов, саянские охотники называют его чараш-чечек, цветы у него розовые; две кружки чая из чараш-чечека снимают усталость так же, как дальневосточный лимонник или тропический орех кола; хакасы и тувинцы пьют холодный чараш-чечековый чай, когда гонятся за зверем по горам.
Мы пили чай и глядели, как в долину входит рассвет, а напившись, наметили ориентир, навьючились и пошли.
Мы собирались по левому склону хребта пройти на знаменитое озеро Кара-Куль (Черное).
Фомкин шел впереди, сильно перегибаясь и мотая перед собой руками, как плетями. Такая расслабленность рук помогает удерживать равновесие на склоне. Старик поражал выносливостью. Подозреваю, что с каждым пройденным километром силы к нему прибывали, а у меня получалось, естественно, наоборот. Он успевал на ходу сорвать зрелую ягоду и кинуть в рот. Чаще попадалась жимолость – плодики синие, удлиненные, как виноград. Про старика рассказывали, как нашел он где-то на берегу своей Атояшки куст смородины под скалой, а на кусту всего две ягодки было. Сорвал он одну, попробовал – голимый сахар. Сорвал и другую, тоже положил в рот. Потом сообразил: да чего ж он делает-то? Выплюнул ягодку в ладонь, обтер и положил в кармашек. Вернулся домой, лег отдохнуть. Проснулся, велит старухе: подай-ка пиджак. А та отвечает: постирала она пиджак-то и на веревку сушить повесила. Побежал он во двор, снял пиджак с веревки, а в кармашке уж ничего нет. Вывернул кармашек, только одно зернышко отыскалось, прилипло. Сберег он его до весны, а весной высадил. Взошло. Теперь тот сладкий сорт смородины по всему колхозу.
Из-под ног взлетали крупные рыже-пестрые птицы, они путались в высокой траве, тяжело хлопая. Аркадий пробегал следом за птицей, на ходу снимая с плеча ружье. И всякий раз Фомкин останавливал окриком:
– Куда! Куда тебя понесло? Не видишь, что это копалуха, у нее в траве цыплята!
Аркадий конфузился.
– Тайга же, – слабо возражал он больше для того, чтобы как-то поддержать свое достоинство.
– Тайга-а! За такое штаны вот с тебя сдернуть.
Над головой хрипло вскрикивала кедровка. Оттуда, из веток, густо переплетенных, в траву шлепались темные, облитые смолой шишки, наполовину расклеванные.
Старик снял с травы несколько пушинок, это были беличьи пушинки, рассмотрел, поднесши к носу.
– Добрый нынче мех будет, зверек уже сейчас волос хороший набирает, – сказал он.
Белка повисла на красном стволе в трех метрах от земли, распластавшись по толстой рубцеватой коре, наблюдала за нами; это была особая саянская белка, черного цвета; такие же зверьки зыркали на нас и с других деревьев, тайга была настороженной, недоверчивой, и было очень неуютно. Ведь за каждым вон деревом непонятные глаза.
У Максима Федоровича, должно быть, тоже было это же ощущение, он торопливо пробегал затененные места и останавливался на солнечных полянах.
В изобилии росли разные виды седумов, их жесткие листья можно было жевать для силы. Много было и лесного лука, встречающегося чаще там, где среди трав пробивалась ключевая вода, похожая на хрусталь, рассыпающая тихий звон.
С вершины Казыра открывалась зеленая бесконечность, взгорбленная хребтами; над всем этим нежно полоскалась синева. Где-то внизу лежало спрятанное от туристов и прочих захожих путников вроде нас озеро. Удивительно хитро природа прячет свои сокровища.
На спуск с Казыра к знаменитому Кара-Кулю ушел весь день, так что когда мы остановились у обрывистого, прошитого древесными корнями берега, в небе уже истаивали последние краски заката.
Утром, распределив обязанности: кто – обследовать окрестность с юго-запада, кто – то же самое с северо-востока, а Фомкин – рыбачить, мы оставили свой палаточный лагерь.
Озеро стояло тихим, в нем чище, яснее, чем в зеркале, отразились леса, толпящиеся по высоким непроходимым берегам, – это был гигантский каменный кувшин, в который кто-то зачерпнул воды да не выпил, так и оставил. Кувшин вытянут с юга на север, время покоробило его, деформировало, каменные складки буграми выставились из воды.
Где-то здесь давным-давно проходила экспедиция «Общества по изучению производительных сил Сибири», интересовавшаяся флорой и фауной, и это она представила в центр первый список промысловых зверей и птиц, обитающих в этих местах, как она писала, в «несметных количествах»: соболь, лиса, выдра, волк красный, рысь, медведь, росомаха, косуля, северный олень, кабарга, горный козел, лось, гуси, утки…
Тогда экспедиция отмечала:
«Озеро Анаголь (Черное, то есть Кара-Куль) обставлено с юга обрывистыми подножиями гольцов, остальные участки берега состоят из хребтов залесенных. Озеро над уровнем моря на высоте 800 метров, очень глубокое, изобилует рыбой: тайменями, усачами, хариусами, сельдью. Пляж только на северной окраине и немного на восточном берегу. Вода очень чистая, не очень холодная, градусов 16–17. Здесь, вероятно, когда-то поработал гигантский ледник, сползающий с севера, и оттого озеро к югу постепенно расширяется. Медведи ходят безбоязненно, они собираются по нескольку на гравийно-песчаном пляже и чувствуют себя спокойными хозяевами, и у нас с ними трижды была драка за обладание пляжем, мы были вынуждены застрелить несколько штук в целях самозащиты…»
Обомшелые колодины. Запах грибов, помета, шерсти… В лесу провисал сумрак; кричали стаи кедровок; в лощинах среди пихт и елей стонали и попискивали какие-то мелкие птицы.
С обрывистого берега через глазок кинокамеры Максим Федорович следил за состоянием озера. Дно усыпано валунами.
– В эту глубь можно топить свои глаза сколько угодно, как ведра в колодец, – сказал кинооператор. – Но тайны не зачерпнуть.
Да, да, непостижимо, что тут, среди гор, водится какая-то сельдь и что сюда на пляж собираются табунами медведи.
Максим Федорович наказал Фомкину:
– Поймайте сельдь. Непременно.
Старик все понял и сморщил в улыбке щеки:
– А-а! Надо! Ведь загадка…
На северной оконечности, где берег несколько покатый, как бы срезан, Максим Федорович искал пляж, за обладание которым когда-то «дрались» люди со зверями. Но пляжа не было, весь берег и вдоль воды и выше устилали бородавками гладкие валуны, нагретые на солнце. Была узенькая полоска мелкогравийника, ширина в два шага, это, должно быть, и называли тогда пляжем. Сейчас же эта полоска пустовала, если не считать десятка крупных пестробоких и черноголовых куликов, выбирающих что-то из тихой воды. Клюв у птиц, странно, загнут не книзу, а кверху, и они его раскрывали, прежде чем погрузить в воду. Очень звонко, на весь лес, кричали: кли-и-кли-и-кли-и…
Кричали так, когда их вспугивали. Однако не взлетали, а пускались вплавь от берега к середке.
Вытекающая из озера речка шириной в пять-шесть метров была запружена все тем же валунником изверженных пород. Высокая терраса, постепенно снижающая и переходящая в долину, тоже завалена крупными красными валунами, она простиралась на север, где вдали беспорядочно и вместе с тем удивительно красиво нагромождались зеленые хребты. «Красота – порядок или… беспорядок?» – невольно подумалось.
Все это – и выход речки из озера, и густой валунник, и почти десятиметровой высоты террасу, делающую русло похожим на каменную траншею, на коридор, – Максим Федорович заснял крупно. Вчера он снимал град, выпавший в долине, – белое и голубоватое среди зелени: было очень эффектно, и он смеялся оттого, что так удачно вышло – белое и голубое на зеленом. Сейчас он тоже радовался, что на пленку попали огромные озерные рыбы. Он начинал сомневаться, что то были таймени, потому что знал: таймени любят более холодные глубокие омуты. А эти – у берега. Однако это было не столь важно, таймени или не таймени. Диктор так и скажет: «К берегу вышли рыбы неизвестной породы, а какие еще там, в немереной глубине, обитают существа – загадка».
Перепрыгивая с одного валуна на другой, Максим Федорович увлекся движением, и это стало игрой – этак перепрыгивать. И он больше не думал об опасности встречи с медведем, к тому же здесь была не узкая тропа, на которой не разминуться, а широкий коридор; звери же сейчас, в пору подрастания птичьих выводков и созревания ягод, сыты и вряд ли нападут на человека. Прыгая, он ощущал себя молодым и, конечно же, от всяких телесных недугов далеким. «Вот ведь я! Вот ведь», – повторял он вслух, неизвестно что желая этим сказать, а впрочем, ясно, что хотел сказать: вот как славно-то!.. Чего же еще в таком настроении говорить!
Часа через два он вышел к широкому плесу, куда впадала Озерная речка. Развернул карту, присев на берегу. Шумно и пенно катились темные воды. Прозрачность та же: на дне окатистые камешки. Да, это и есть Озерная речка, упоминаемая в отчетах давней экспедиции. Странно, рыбы будто норовили вбуравиться в галечник – вскидывая красную кисть хвоста, они начинали вертикально вращаться, высверкивали в темной воде белым брюхом.
На обратном пути Максим Федорович собирал травы, пригодные для чая.
Небо, лес, воздух…
Смысл жизни? Вот он, смысл-то! В цветении трав, в полете птиц, в журчании реки – чтобы это никогда не кончалось. Вот дерево на скале, оно будто специально для того на камне выросло, чтобы украшать собой этот камень. А какой расчет этому дереву украшать камень? В том-то и оно: без корысти, без вознаграждения. А придет осень, посыпятся с дерева жирные, питательные шишки на радость зверюшкам.
А вон за кедром – осинка. У нее другое дело. С нее листья посыпятся. Но вначале разукрасит она свои листья, сделает золотыми, рубиновыми, тогда уж и скинет, чтобы опять что-то украсить – ну, тот же камень, ну, звериную тропку.
А резон какой, выгода какая от того дереву?.. Быть как дерево, как листья? Когда-то хорошие стихи читал об этом: «Давай и мы, как эти листья, будем собою радовать кого-то. Жизнь в том, чтоб снег, растаявший весной, стал ручейком, потом рекой, чтобы у каменной гряды вода, пред тем как в пропасти разбиться, вдруг в радугу успела превратиться…»
Суть, значит, в том, чтобы листьям не просто упасть, а что-то при этом украсить собой. И воде не просто разбиться, а успеть в радугу обернуться.
Ели уху из сельди анагольской. Беловатые куски, плавающие в котелке. По вкусу рыба ничем не отличалась от хариуса. Но ведь ходят слухи и среди сибирских рыбаков, что эта самая анагольская сельдь и божественно вкусна, и целебна, и омолаживает.
– Я, значит, тоже помолодею с этой селедки? – спросил Аркадий, сплевывая селедочные кости.
– Ага, – подтвердил Фомкин. – В младенца обратишься. Пузцо арбузиком, головка тыквочкой…