До наступления темноты мы успели подняться на ближайшую гору. Максим Федорович заснял несколько видов вдоль круто падающей реки, пейзажи очень широкие и сурово-величественные. Я подумал, что эти кедры и надо будет сопроводить примерно вот такими словами: «Саяны – гигантская горная страна, растянувшаяся на тысячу триста километров, несущая на себе не только скальные хребты, но и великолепные высотные луга. Из Саян можно нарезать, как от булки ломтей, более десяти Швейцарий и, следовательно, разместить здесь свыше пятидесяти миллионов человек; это учитывая, что в Швейцарии плотность населения на одном квадратном километре 130 человек. А пока наши Саяны безлюдны, пройди по звериным тропам сюда и туда, неделю будь в пути, дольше, и не встретишь человека».

В нагорных рощах после дождя удивительно тихо; лишь изредка прокричит кедровка, пискнет в камнях сеноставец, прошуршит по кедру белка.

Солнце и натягиваемый из ущелий тугой воздух успели просушить хвойный лапник. Воздух сделался прозрачным, даль – протерто ясной.

До перевала кажется близко. А взбирались мы на него долго. Перешли широкий участок, занятый мхом-трясуном, путались в колоднике, перепревавшем во мхах. На крутяке, среди оголенных гранитов, цеплялись за кусты ольхи и казыргана. Тут Максим Федорович обратил внимание на утес, очень похожий на голову заснувшего мамонта. Казалось, голова эта, вся в трещинах, обрушится от малейшего нашего прикосновения, рассыпется камнепадом.

Мы осторожно, друг за другом, с большой опаской обошли утес стороной. Максим Федорович остановился, велел Аркадию бросать в «мамонта» камни, чтобы заснять обвал, но обвала не произошло и, может быть, не произойдет и через тысячу лет.

Сразу за кедрами началась полоса карликовых берез; склон делился на уступы, на широкие террасы, по ним очень хорошо шагалось бы (это заметил Аркадий), как по ступенькам лестницы, будь у нас ноги раз в сто длиннее. Одну из террас покрывало снеговое одеяло, стекала звонкая голубая вода, разбегаясь по желобам. А за желобами, рядом со снегом, – цветение альпийских лугов: синие акониты, огненные головки жарков, мохнатые циссерии…

А дальше – одинаково серые мертвые щебнистые пространства. Каменистые гольцы – над снегами, а не наоборот.

Снег горбился высокими складками, мы ходили по нему, опасаясь провалиться. Будь он рыхлым, мы утонули бы тотчас без надежды выбраться. Недавно прошедший дождь оставил на желтовато-серых сугробах темные ноздреватины.

Мы отдыхали, наблюдая, как в трещинах скал проблескивают ручейки. Медведь, появившийся перед нами, вяловато прошел по снегу, напился из ручья, поднял голову и увидел нас. В поведении его ничего не переменилось, он снова наклонился и еще попил. Зверь был за каменным валуном. Чтобы подойти к нам, зверю надо было обойти этот валун или перелезть через него. Я свистнул, а Фомкин на всякий случай выдернул из-под Максима Федоровича ружье. Медведь не торопился уходить. По его спине, от затылка к хвосту, серебрилась седая стежка. Стар.

Справа от нас была пропасть, белое ущелье, а слева – бесконечное нагромождение гольцов, начинавших лиловеть под снижающимся солнцем.

Как удивительно точно выразил все это вот в своих стихах сибирский поэт Игнатий Рождественский:

Или:

Все в этих строчках правда, и они непременно должны быть в путеводителях по Саянам. Пока же стихи эти редко кто читал, а путеводителей по Саянам вообще, по-моему, не существует, да и тропы-то имеются в виду пока звериные.

– Там вон должен водиться ах-ких, – заметил Фомкин, возвращая ружье Аркадию. – И джимы тоже.

Потом объяснил, рассматривая отпечаток медвежьей пятипалой когтистой лапы на снегу:

– Он, хозяин, на водопой ходит туда же, куда и ах-ких. Северный олень. По-хакасски «ах-ких». А джим – это горный козел. Но хозяин охотится больше не на взрослых, а на телят. Теперь он, в эту пору, сытый… У зверей преимущество. Звери не знают своего завтра. – Спускаясь с горы, Максим Федорович очень устал. Сказались болтанки и нервное перенапряжение в вертолете. Он как-то на глазах у нас постарел, лицо обострилось, стало пепельно-желтым. – Не знают, а это не отравляет им сегодняшнюю жизнь. Сегодняшнюю!

Ночь в долину вышла вдруг, без подготовки, без вечера – будто кто выдвинул из ущелья задвижку и сразу перекрыл поступление сюда света. Когда мы отходили от костра на несколько шагов, то уже определяли друг друга только по голосам; столько черноты я не встречал нигде.

Максим Федорович нагрел костром каменный плитняк за палатками, настелил лапнику и там лег меж кустами.

Человек, когда ему грустно (а это бывает и когда радость, и когда печаль), всегда уходит наяву или в воображении в лес, в степь или в море.

– А впрочем… Впрочем, нормально. Так и должно, – говорил Максим Федорович со своей лежанки. – Растерянность в голове – явление нормальное. И тут уж ничего… Если в тебе хоть что-то… Хоть что-то от естества. Одной ногой человек в той своей стихийности, там, в первобытности… А другой ногой вот тут, в сегодняшней маяте. Трещит душа так вот, нарастопырку-то…

Ночью над нами, в гольцах, с шипением и свистом проносились быстрые звери; мы еще не знали, что это красные волки, редчайшие на земле, преследовали табун ах-кихов.