На следующее утро мы проснулись уже в таштыпской гостинце. Я увидел мутное небо, которое снизилось до окна и прикипело к стеклу, это был туман.

Потом туман рассеялся, горы обнажились, они облегали село с трех сторон, как надежная крепость. Максим Федорович из администраторской (фанерный закуток) позвонил в аэропорт, там сказали, что вертолет есть, а пока нет бензина.

– А когда будет? – спросил Максим Федорович.

– А когда привезут, тогда и будет.

– А когда привезут?

– Может, к обеду, а может, к вечеру, а может, завтра только.

– Но в отношении нас особое из управления распоряжение, – напомнил кинооператор. – Вы в курсе?

– Особое, особое. У всех особое, – отвечали в аэропорту. – Когда бензин будет, тогда и полетите. Может, к обеду, а может, через неделю только. Особое…

– А если бы кто заблудился в тайге и его надо было бы срочно искать, тогда бы нашли бензин? – поинтересовался Максим Федорович.

– Тогда бы другой разговор. Тогда бы, конечно, из резерва…

Максим Федорович положил трубку и, подумав, при этом вычерчивая пальцем на крашеной фанерной перегородке воображаемую линию, хитро заусмехался, потом сказал нам:

– Вот что, я сейчас иду в лес. Вы объявляете, что я потерялся. Вам дают вертолет. Вы меня находите, и сразу же нас всех забрасывают туда, куда нам надо…

Максим Федорович вчера вечером уговорил жену остаться в поселке рудодобытчиков Абазе, где хорошая гостиница, это в тридцати километрах отсюда. И Валя сейчас была там; она что-то предполагала, что-то думала, сидя у гостиничного окна в ожидании мужа. И Максиму Федоровичу не хотелось, чтобы разлука была долгой (если неделю бензина не будет, рехнуться можно); я понимал его, он рад, что Валя нашла его на Булан-Куле, но не высказывал он этого чувства, наоборот, держался с женой на протяжении всего пути очень холодно, отчужденно, как бы она была не жена, а рядовой член нашей рабочей группы, ни разу не зашел к ней в ее оранжевую палатку, размещавшуюся рядом с палаткой Фомкина. Валя не очень тяготилась таким к себе отношением, она в свою очередь была очень рада, что муж не прогоняет ее. Рада, что в нем, в его душе, произошли какие-то позитивные перемены, а это главное, это давало женскому сердцу надежду.

Надо сказать, что Максим Федорович продолжал тайно пить отвар из марьиных кореньев, но тайна эта уже ни для кого не была тайной, даже Фомкин, ничего прежде не ведавший о болезни кинооператора, все знал.

В человеке всегда живет ожидание чуда. Ожидание это – как посторонний свет за окном. Этим светом ожидания были наполнены души у всех у нас, не в сто крат больше у Вали.

– Итак, я, значит, пойду сейчас и заблужусь, а вы того… – подмигнул Максим Федорович. Да, этот свет ожидания чуда поселился и в нем самом. В комнате Максим Федорович плотнее уложил вещи в своем рюкзаке, принялся перенастраивать кинокамеру, что-то откручивая, что-то закручивая.

Но к полудню, когда мы вернулись из райпотребсоюзовской столовой (цены выше городских ресторанных), по небу пошла низкая облачность, снова навалился туман, пропали горы. А против этого явления уж не могла помочь никакая наша хитрость: вертолетчики теперь уж в любом случае не поднимутся с аэродрома даже по приказу военкома.

И Максим Федорович смирился, лег в одежде в кровать и ступни задрал на железную спинку.

– Бежим, летим, гонимся за сюжетом. За сотни верст. К черту на кулички. А ведь он, сюжет, дома, под боком. Да еще какой сюжет! – не сдерживал он в себе недовольства. – За сотни верст летим… А сюжет дома из окна виден, с балкона съемки производи. Без всяких командировок. Что за нашим кварталом было три года назад? – Максим Федорович глядел в потолок, а обращался, конечно, ко мне. – Окраина. Сады. Дачи. Теперь новостройка. Какие-то НИИ поселяются, конторы. На службу туда ходят люди подбористые, с дипломатами, ходят с автобусной остановки через наш двор. Утром туда, вечером – назад. Ладно, пусть ходят. Не в этом гвоздь. Ладно. Поток этот людской с каждым месяцем все густеет. И это бы ладно. Но вот, понимаешь, вижу с балкона, в этом потоке шагает, с дипломатом же, знакомый председатель, ты его знаешь, он в «Рассвете» был, ничего председатель, у нас его в телевизоре показывали. Шумлю ему с балкона: ты что, говорю, сюда? А он: я, говорит, теперь тут служу. И стал я по утрам приглядываться. Да ведь и других узнаю. Тот совхозным механизатором был, тот зоотехником, тот пчеловодом, те – доярочками… Я шумлю с балкона: чего сюда? А они: мы, говорят, теперь тут… Вот сюжет! В конторе быть охотников гуще, а в другом месте…

– Бумажки. Всем бумажки! – обрадовался Фомкин такому ходу рассуждений, он, сидя на пороге, подбивал Аркадиевы стершиеся сапоги, раздобыв для этого у администратора молоток и железную лапу.

Я вышел за околицу, чтобы нарвать листьев костянки: местные жители говорят, что отличное средство от прыщей и от волнения.

Облака сгустились, пахло сыростью, и воздух скоро так сильно набряк влагой, что я не заметил, как начался дождь, и понял, что дождь идет, лишь когда увидел пузырчатую лужу на дороге.

За селом ходил мужик в плаще, он объяснил, что ищет телку, которая ушла третьего дня, приглядывался почему-то из-под руки к опушке леса, к далеким плешинам на верхних склонах горы, печально тряс головой.

– Там не она? – кричал он мне, спустившись в лощину по плечи и указывая вытянутой рукой куда-то за пшеничное поле.

– Не видно, – отвечал я, глубоко жалея мужика.

Удивительно это в человеке – проникаться чужой бедой. Незнакомый мужик, я сейчас уйду и больше никогда не увижу его, я даже не разглядел его как следует, видел лишь с одной щеки, но беда его вошла в меня и проживет во мне много часов, а то и дней, будет влиять на мое настроение и, может быть, та непутевая телка отыщется, а это состояние во мне будет держаться годы, так же тихо струясь…

Село Таштыш – деревянное, с деревянными тротуарами, его разделяет быстрая речка Таштышка, теплая, загруженная бревнами, плывущими густо и беспорядочно. Бревна прибиваются к берегу, наваливаются в кучи у мысков, излучин. Ходит над водой бульдозер, выпачканный солидолом, к солидолу налепилось красное корье, оттого бульдозер будто красный, расталкивает завалы.

Над речкой базарная площадь с двумя навесами. У коновязи к столбу прибита темная, с краев подточенная жучком доска, на ней вырезан прейскурант:

Мука пшен. хор. – 1 р. пуд.

Мясо говяд. – 2 р. пуд.

Масло кор. – 10 р. пуд.

Воз сена – 3 р.

Мешок карт. – 1 р.

Мешок репы – 1 р.

– Что это? – спросил я бородатого старика, угольно-черного, по-молодому остроглазого, продававшего смородину.

– Ранешние цены. Еще молодым я был, доска с той поры и есть, – отвечал старик.

– А сколько же вам лет?

– Много уж. Казаки мы, долговечные. Как себя помню, все так и доска тут.

– А зачем же доска-то?

– Для нагляду. Чтобы нагляд был.

– Ишь ты, – сказал я.

– Ты, может, того, ягоду у меня торговать станешь? Так я разом еще принесу, сбегаю. А? До лесу недалече. А? – поинтересовался старик.

Среди села – парк с тополями и акациями, деревянным настилом для танцев. Очень удивительно по соседству с могучей тайгой видеть столь легкомысленный, игрушечный парк: ни одной сосны, ни одного кедра, вообще ни одного серьезного сибирского дерева. Я прошел из конца в конец этого парка, с угла на угол, все смотрел на тополя, хилые, болезненные, листва только внизу, а вверху ветки сухие. Было ясно, что они тут возникли по жесткому указанию сверху. Подтаежные и таежные селения обычно не имеют внутри себя деревьев, я прежде думал: почему? Потом как-то догадался: дак ведь лес за огородами густющий, если еще и под окнами деревья – куда ж глазам смотреть?

С юго-востока горная гряда подступает к поскотинной изгороди, накатывается вздыбленно, как живая, в перекатывающихся по террасам валах сивого тумана. А на противоположной стороне горы сглаживаются, оседают, будто тем же туманом придавленные, постепенно переходят в степь.

В парке, под тополями, на траве, у края дощатого настила сидят кружком парни с гармошкой и барабаном. И музыка у них выходит забавная: барабан выстукивает за гармошкой. На музыку девчата идут пестрыми стайками, они выходят почему-то из-за кустов осторожно, озираясь и чутко прислушиваясь. Парни крепко навеселе, красномордые, и вокруг них в траве лежат сытыми лоснящимися тушками еще нераспочатые бутылки.

Ночи над Таштыпом наступают тихо, исподволь, очень мягко. Солнце скроется, а небо и на западе, и на востоке долго еще багровеет редкими облаками, потом земля под ногами как-то взбухнет, и вдруг ты перестаешь различать тот предмет, который только что различал в траве; теряются и кустарники, и мрак полностью завладевает поверхностью земли, а над головой небо еще долго остается очень синим, и облака пламенеют. И очень тихо, безветренно. Выйдя в гостиничный двор, широкий, где до приторности густо пахло фиалкой и коноплей, я медленно прошел до калитки. Через мою голову, будто через мое настроение, косо, стайками, летели толстые бабочки-ночницы, вспыхивая в желтых квадратах гостиничных окон. В парке уже ни гармошки, ни барабана; и вообще на улице никаких звуков – все заволоклось, смелось вязкой теменью. Даже бульканья речки не слышно, которая где-то рядом, слева, под обрывом. Но – чу!

Свободно и мягко поднялась песня. В узкой полоске мглистого света, у городьбы сидели на бревешке двое: Фомкин и Максим Федорович. Это они пели. И получалось у них настроенно, складно, в лад с поздней улицей, с мягкой тишиной, где жила затаившаяся тревога, казалось, вот-вот что-то трагическое произойдет во тьме.