Пионерский лагерь, должно быть, весь переместился к нашим палаткам – в какие-то минуты исчезли с нашего берега мотыльки, кузнечики, жучки, ящерицы и даже мыши— все это сидело в банках и спичечных коробках, а суслики, прежде безбоязненно подшмыгивающие к самому костру в ожидании хлебных крошек и куска сахара, которые мы бросали им, теперь напуганно взирали с вершин отдаленных холмов, куда они панически отступили; и наблюдать их я мог теперь только в бинокль.

И все вокруг подпрыгивало, кувыркалось, куда-то летело и, что всего хуже, ужасно галдело.

Стоило Максиму Федоровичу побывать в пионерском лагере и показать там свою кинокамеру, как за ним увязалась вся эта мелкокалиберная публика в трусиках и сарафанчиках; у меня начинало рябить в глазах и я не мог сосредоточиться, будто передо мной на берег и на воду выпустили сотню крутящихся волчков. Тотчас набухла голова, а Максим Федорович похохатывал, ему нравилась вся эта кутерьма.

– В хоровод с ними валяй, в хоровод! – толкая, подзадоривал он меня.

– А чего, я и то, пожалуй, вот пойду с ними хороводиться, – говорил старик Фомкин. Он прибыл к нам сегодня утром, на рассвете, когда мы еще спали.

Когда я проснулся, то услышал, что кто-то ходит и стучит слева от моей палатки (думаю, это меня и разбудило), полежал, поприслушивался и выставил наружу голову. Я подумал, что это Аркадий встал и готовит дрова для костра, чтобы варить завтрак. Но Аркадия я не увидел на лужайке. А увидел на той лужайке, под березой, совсем незнакомую, старенькую, выгоревшую, в пятнах смолы, чиненную, с круглой заплатой по верху палатку, неизвестно откуда взявшуюся. Из палатки торчали носками вверх крупного размера потертые бурые сапоги, в которые упиралось своим мягким лучом низкое раннее солнце.

– Кого это нам судьба в соседи послала? – спросил я. Сапоги никак не среагировали. И я снова спросил: – Кто тут поселился, какой добрый человек?

Сапоги перевернулись носками вниз, каблуками вверх, стали выдвигаться, появился зад, потом спина в широкой, завернутой к плечам майке. Я узнал краеведа Фомкина. Старик трусцой спустился под берег, откуда взмыла пара крупных бекасов, поплескал на лицо, на плоский сивый затылок воду и лишь тогда, светясь мокрыми неглубокими морщинами, заговорил:

– Вот, выходит, дачник я заодно с вами. Путешественник. Лесовоз попутный меня вон туда, до степи, подвез… Ну, гляжу, вы здесь, на месте. Славно. А на дальний-то какой курорт, думаю, зачем? Незачем. А с вами-то, думаю, как раз. На Горячие Ключи с вами заодно. Вы же на вертолете туда собираетесь, ну, я, думаю, заодно. Махну!.. Лучше, чем на лодке-то подниматься против дурнины. Там течение сшибает… А наши саянские Горячие Ключи не чета каким-нибудь там кавказским минеральным водам, куда мне путевку было вырешили. Вот и здесь тоже… Полощись – и сила пойдет. На этом озере раньше-то мертвые вставали, когда верили… Недаром миллионщик-купец Кузнецов дачу тут себе держал, а не где-то в других краях. Пойдем-ка, я тебе покажу, где она, дача-то, стояла. Двенадцать окон на озеро, двенадцать – на степь и еще по шесть окон на другие стороны…

Фомкин личность незаурядная, на юге края широко известная. Лет ему очень много. Говорят, по материнской линии – хакасский князец, не то Тереенчи, не то Туранчи, кочевавший в этой степи, ему прямая родня. Аркадий даже не утерпел, спросил его:

– А правда, что вы, это самое, ну… то есть, ну, что вы из князей – правда?

Фомкин сделал вид, что его укусило какое-то кровососущее насекомое, ухватился за щеку и стал крутиться на одном месте.

«Правда», – вывел из этого себе убеждение Аркадий, не получив ответа.

Говорю, незауряден старик тем, что агрономический техникум он окончил уже после выхода на пенсию (а до того служил в рыбоохранной инспекции), теперь вот второй десяток лет дорабатывает полеводом в колхозе, в своей деревне.

– В хоровод, в хоровод, – подталкивал меня Максим Федорович к ребятне.

– А чего ж, с молодежью не состаришься. Внуков больше – жизни больше, внуков меньше – жизни меньше, факт.

Я влез в палатку, попробовал читать, а когда вылез, то на берегу уже никто не прыгал; ребятня сидела и лежала на земле вокруг Фомкина, а он рассказывал про землю местную чуть ли не со дня ее сотворения, про все минувшие эры: мезозойскую, палеозойскую, докембрий… И насыщенно-объемные, выпуклые века отскакивали, точно круглые прозрачные пузыри из пластмассы.

– Здесь вот, где мы сидим, было море. О-очень огромное море. Может, такое же, как океан. Или немного побольше. На земле тогда не было еще ни одной букашки. Все живое было только в воде, в этом океане. А потом уж, когда прошло еще двести миллионов лет, тогда уже и земля начала оживать, мох на ней вырос. И скорпионы поползли из воды, и разные многоножки. Долго, очень долго на земле рос один-единственный мох и ползали эти самые одни-единственные скорпионы да многоножки. Опять миллионы лет пролетели, как облака в небе. Выросли попервости папоротники, а потом вот и эти сосны. И если бы вы сейчас, ребятки, перелетели туда, в ту жизнь, на вертолете, то и увидели бы не только одних скорпионов, а уже и черепах, и крокодилов, и динозавров, ихтиозавров, и вокруг нашего вертолета кружились бы летающие ящеры…

– А я про это знаю, – сказала конопатая девочка, похожая на куличка. – В «Плутонии» читала. И еще про то, как муравьи были большие, с собаку, и про черепах тоже…

– Да, муравьи-то, муравьи! Мы совсем про них с вами забыли. Они ж с собаку величиной… – спохватился Фомкин.

– И ящерицы с коршуна, – подсказала девочка.

– И совсем не с коршуна, – не согласился мальчик, стоявший на четвереньках. – А с кондора…

Я лег в стороне под кустом. Тень тут была слабая, разряженная, мягкая. Вверху было много солнца и синевы; я перевернулся на спину и тоже слушал. Передо мной проходили (странно) все эти загадочные и туманные…

Силлурийский – он почему-то мне видится красной лентой;

Девонский – дымный вулкан;

Каменноугольный – черный ящик;

Триасовый и юрский – они выходят для меня вместе, как сшитые конвейеры, наполненные живыми существами, раздирающими друг друга в стесненном хаосе и тумане;

Меловой – огромный цветок, желтый во все небо;

Третичный – каменная глыба, бурая и горячая;

Четвертичный – глаза, удивленные и растерянно-испуганные, глаза первого нашего предка.

Я хорошо вижу эти глаза, из миллионолетней давности, в них еще нет мысли, лишь мокрая чувственность. А возможно, они и не были растерянными, не были испуганными…

Кузнецкий Алатау, Алтайский хребет, Саяны… Корежило нашу сибирскую землю – как же! – рождались великие наши горы. Море бушевало, скатывалось, земля вспучивалась, обнажалась. Среди зарослей бука, дуба, ясеня, граба бродили стада мамонтов, оленей-гигантов, шерстистых носорогов…

– И по этим зарослям бродили стада мамонтов, оленей-гигантов, шерстистых носорогов… – слышал я голос Фомкина. И я очень удивился, потому что это сперва прошло в моем сознании, а потом уж я услышал.

«Тысячелетия… холоднее и суше… погибли и птеродактили, и тут уж пошла в рост во всю силу тайга наша хвойная, оттесняя прежние джунгли…»

– Тысячелетия… холоднее и суше… погибли и птеродактили…

И я опять очень удивился, потому что прежде подумал, а потом услышал. И странно: думал я точно так, как говорил старик Фомкин, его словами. Это, наверно, от лени.

Потом я купался; когда входишь в глубину, ноги по самые колени окутывает грязь, мягкая, обтекающая и жирная, как масло. Я считаю, что эта грязь целебная, так же считает и Фомкин; сладкое спокойствие проникает в тело, когда идешь по этой очень черной маслянистой грязи. Что? Грязь – перепревшие организмы: мамонты, птеродактили?.. Оттого маслянистая?