Много часов я исходил по лесу. Боже, каких только трав тут нет! А над всеми травами царственно поднимались купырь и уральский дудник, их белые соцветия ластились к моим щекам. Большими лоскутами – розовыми, сиреневыми, малиновыми – выстилали жирную по опушкам землю клевер, вика. Под скалами огненно-красно цвела сибирская лилия, казалось, что кто-то разбросал там куски яркого кумача. Тут же заячья, капуста, мое давнее лакомство, я срывал жесткие мясистые листья, совал в рот. В детстве мы все, деревенские мальчишки, очень любили есть эту капусту, сочную и душистую.
Попадались скальные папоротники и еще какие-то растения, очень схожие с марьиными кореньями, такой же красноватый стебель и такие же стручки-коробочки.
Тень и прохлада нетронутого леса, его таинственная тишина, прерываемая стуком дятла и криком дрозда, действовали не успокаивающе, а как-то даже будоражили. Впечатление настороженного, необъяснимого величия.
Послышалось, будто кто точит оселком косу. Я остановился. Кому бы тут быть? Да и пора еще не сенокосная. Звуки оселка доносились явные: ччщи… ччщи… К тому же откуда-то сверху, как бы с вершины дерева. Что за чертовщина? Потом тишина нарушилась отголоском реактивного самолета, находящегося где-то в дальней небесной глуби.
Задираю голову. В прогале между ветками вижу в небе некрупную темную птицу с подобранными крыльями, падающую на деревья. У самых вершин птица раскрылатилась, перевернулась, стала набирать высоту кругами. Реактивный звук пропал, а вместо него опять послышалось: Ччщи… ччщи…
Потом птица пошла вниз камнем и снова реактивное: чвинь-чвинь-чвинь…
Да это же бекас! Ну да, он, азиатский бекас. Так без устали изображал этот отчаянный летун надо мной звуки точильщика и реактивного самолета, будто задавшись целью повеселить меня в моем одиночестве.
– Да не одинок я, не одинок. Хватит, передохни! – шумел я летуну, но тот иль не слышал, иль не верил в мои слова и продолжал свое головокружительное занятие: вверх – ччщи… ччщи, вниз – нагнетающее чвинь-чвинь-чвинь…
На растения, именуемые марьиными корнями (почему не марьиными кустами? И почему именно марьиными, а не, скажем, аннушкиными?), я наткнулся у южного берега, вернее, не у самого берега, а шагах в ста от него. Очень крупные кусты. Произрастали они сплошной волнистой широкой лентой вдоль пересохшего кочковатого болота, пахнущего густым настоем прелых трав и смородины.
Воздух здесь был почему-то приторным, угарным, дышалось тяжело. Изжелта-розовые лучи наклонно скользили по лапчатым листьям. Тугие овальные коробочки набухли, готовые лопнуть и высыпать на землю коричневые горошины. Я надавил пальцами на коробочку; да, в ней те самые лоснящиеся горошины, из каких девчонки по деревням ладят бусы. Солнечные лучи не удерживались на верхних листьях, срывались на нижние и, падая, дробились, осыпаясь разноцветными искрами.
Выкапывал я долго и осторожно. Корни были действительно могучие, они шли не вглубь, а вширь, извиваясь веревками. Толщина каждого ответвления в добрую мужскую руку. Было похоже, что в этой рыхлой, крупинчатой, красноватой почве под пластом дернины живет большой спрут. Так он опутал землю.
Я отрубал щупальца спрута, хотя старался не отрубать, но так выходило, что нож как раз угадывал в мясистую ветвь, и тогда обнаруживалось белое мясо. «Должно ж малиновым быть», – вспоминал я описание врача Ворониной. – «Неужто не те нашел?»
Угарный запах усилился, стал он настолько густым и дурманящим, что вскоре у меня сделалось сухо в носу и во рту. На станции, в леспромхозе, главный инженер Анатолий Васильевич Ведюшок предупреждал: растение содержит какой-то особый яд.
– А для чего это наготовил ты? – спросил Максим Федорович, когда я с больной головой, но гордый объявился у палаток, держа перед животом охапку корней.
– А… сгодится, – отвечал я.
– Скажешь, уж так и для здоровья! – насмешливо фыркал он.
Однако сел рядом со мной помогать резать ножом корни на ломтики и потом помогал развешивать их на сучья под березой.
Подвешенные корни на другой день вдруг начали с середки розоветь, как будто в них была краска и под ветерком, в березовой тени эта краска проявлялась. «Ага, значит, все верно, – обрадовался я. – Значит, тех самых накопал».
– А ведь те, – поспешил я сказать Максиму Федоровичу.
– Что «те»?
– Да корни-то те, про какие в письме Ворониной.
– Ну-ну. Фантазеры вы все, – отмахнулся Максим Федорович. – Не можете вы все, чтобы без этого, без своих фантазий-то…
А ночью я вышел из палатки и увидел сутулую спину над костром между березами. В высоте хупала крупная сова, и когда она пролетала между берез, то походила на бронзовый слиток, и пламя как бы гналось за птицей через плотный мрак. На перекладине висел котелок – Максим Федорович что-то варил. Хупанье ночной птицы его не отвлекало. Однако на мои шаги он быстро обернулся, и как-то боком-боком ушел в темные купы ивовых кустов.
Днем я рвал по кустам заячью капусту и не менее вкусную, сладкую шкерду и наткнулся в траве на котелок, прикрытый широким ворсистым листом борщевика. Котелок был наполнен какой-то жидкостью с сизой маслянистой пленкой, какая бывает от бензина или от керосина. Но запах был горьковатый, терпкий. Я попробовал на язык. Точно: отвар марьиного корня.
Я потряс котелком, подул на маслянистую пленку и еще отхлебнул глоток. И не то потому, что я так настроился, не то на самом деле, вместе с этим глотком по моему телу, по моей мускулатуре пошло разливаться ощущение силы и легкости. Ясно: Максим Федорович лечится тайком от меня и от Аркадия. Я обернулся: не видит ли Максим Федорович? Нет, его не было на берегу. Они собирались с Аркадием идти снимать могильник в степи. Я поставил котелок на место в траву, прикрыл, как и было, листом борщевика, белой, ворсистой стороной наружу.
– На твою долю корней заготовить? – спросил я Максима Федоровича, когда он с подтеками пота на скулах и на вдавленных висках подошел к палатке, на ходу снимая с шеи ремень кинокамеры. – Вон там, с той стороны, у того берега, я тебе говорил… Хочешь, я пойду еще и на твою долю накопаю?
Он быстро и цепко посмотрел в мои глаза, определяя, уж не узнал ли я его тайну, но я спросил его простодушно и лениво, он ничего не смог прочесть на моем лице и, деланно зевнув, выругался:
– Нужны-то мне они, твои эти дурацкие корни! Вот еще!.. Фантазируешь, коль делать тебе больше нечего. Обед надо варить, а на уху ничего нет.
Спиннинговал я с бревенчатого плота. Плот мы смастерили еще в первый день из сухостойных лесин. Катушка то и дело срывалась, приходилось распутывать «бороды». В чем уж я неумеха, так это в таком деле: спиннинг для меня – инструмент сложнее, чем для глухого гармошка. А научиться хочется. Вот махнуть удилищем и… чтобы блесна, булькнула между теми вон колышущимися кувшинками. Там наверняка ходят экземпляры такие, что и плот утянут. Однако у меня блесна летела почему-то совсем в другую сторону, и оттого на плоту, у босых моих ног, лежало несколько жиденьких щурят.
Да, да, где-то в глубине, знал я, отстаиваются неведомые гиганты. Они всплывают из омутов и подходят к берегам только ночью, похожие на перевернутые затонувшие лодки; щук этих, закольцованных, выпустили, говорят станционные жители, в начале прошлого века, и с тех пор никому не удалось их изловить, так они осторожны.
– Дай-ка, я попробую, дай-ка, – попросил Максим Федорович, поняв, что ухи придется ждать долго.
Он отплыл на плоту к середине озера, стоял там во весь рост, широко раскоряченный, и загребал длинным веслом. Водная гладь покрывалась рябью и короткими зыбящимися валами. Не возвращался он долго, но все равно и ему похвалиться оказалось нечем: пара некрупных голубоватых щучек, чешуя на которых была так плотна и мелка, будто они были вовсе без чешуи.
После обеда Максим Федорович занял место под березой и принялся на листе блокнота планировать съемки на последующие дни. Если он не мог спланировать сразу весь фильм из-за незнания деталей дальнейшего нашего путешествия, то должен был это делать хотя бы по частям.
Я тем временем сидел под другой березой и записывал впечатления. Столом служила доска, выловленная из озера. Безветрие. Тишина. Не летал в небе бекас, и другие птицы где-то замолкли.
– Сюжета не получается, вот беда, – пожаловался Максим Федорович. Он еще в самом начале путешествия предлагал мне стать главным героем этого документально-видового фильма, и тогда, дескать, все пейзажи, все содержание пойдет прямо через меня; я отказался, потому что тогда я должен бы многое надумывать, наигрывать.
Предложил я тогда Максиму Федоровичу обратный вариант, то есть вести все от имени его одного, а для этого Аркадий время от времени будет снимать его на выигрышном фоне с горами, лесами и прочим. Максим Федорович замахал руками, возразил, и мы, поспорив, тогда же решили: фильм будет без единого «я», без единого «мы».
Вот Булан-Куль. Какой дикторский текст к нему приложить? Ну, легенды разные хакасские… Ну, про марьин корень… Или про легенды, про марьины корни не надо? Интерес, скажут, нездоровый. А про что? Внешнюю вот реальность: зеленые берега, лес, облака, отраженные в воде, куличков… Как бы вот еще тех щучищ, что по ночам тут всплывают и ворочаются на мелководье, у тростника, камерой захватить. Максим Федорович с Аркадием дежурили ночью, у тростников плюхалось, ворочалось, но – темень плотная над водой, как сажа в трубе. Надежда, что полнолуние будет. Но в ясную ночь захотят ли те громадины показать себя, если они такие настороженные, выбредут ли?
Перед революцией купец Кузнецов на этом Булан-Куле поставил себе дачу, собирался что-то еще построить вроде санатория, куда бы съезжались богачи из Красноярска, Томска, Иркутска, да не успел. Но про это в пояснительном тексте, пожалуй, не надо. Лучше вон пройти по следам старателей, оставивших в прошлом веке тут полуразвалившиеся шурфы, штольни, траншеи. Когда я бродил в поисках марьиных кореньев, то натыкался постоянно на эти оплывшие, заросшие штольни, траншеи. Находил куски магнетита, темные, тяжелые.
Диктор скажет: «Земля эта богата золотом. Издавна сюда шли люди, и каждый мечтал о фарте, но фарт выпадал на долю очень немногих, хотя содержание желтого металла в местных золотоносных рудах в десять раз выше, чем на австралийских рудниках, где был найден знаменитый самородок „Желанный незнакомец“ весом 69,6 килограмма. И кто знает, может, в этих диких местах и ждет наших геологов тот новый золотой самородок, который побьет своеобразный австралийский рекорд…»
Или об этом тоже не надо? Ведь скажут, тоже нездоровый интерес. Кто-то возьмет лопату и пойдет ковырять землю по ночам, хоронясь от милиции и от всякого стороннего глаза.
Максим Федорович поднимал голову, о чем-нибудь спрашивал меня, я тоже о чем-нибудь спрашивал его, и опять молчали. Аркадий, сидя внизу, у воды, шоркал песком посуду. Березы мягко и нежно звенели глянцевой листвой в тишине. Будто это сама тишина, разморившись в послеобеденный час, звенела над берегом, над лесом, курганами, поднимавшимися в степи.
Но что это за звук? Протяжный и зовущий. Проплыл он по небу из ближнего леска. Да это же горн.
– Соседи объявились? – Максим Федорович остановил на мне удивленные, с тенью разочарования глаза.
Аркадий, явно скучавший в нашем обществе, оставил миски, ложки, крутнулся на босой ноге, побежал в сторону звука. На полпути хватился, что босой, вернулся, взял сапоги.
– Я мигом. Не теряйте, – сообщил он.
Вернулся Аркадий не то чтобы уж мигом, но и не очень долго мы его ждали. Физиономия сияющая, как те самые миски, которые он начистил мокрым песком. Ноги приплясывающие, а пальцы правой руки прищелкивающие.
– Мужики! – вознес он торжественный голос. – Мужики! А пионервожаточки, между прочим, – во! Закачаешься!
– Что? Какие… пионервожаточки? – Максим Федорович, лежавший на боку, сел и уставился на легкомысленного своего ассистента.
– Да обыкновенные. Вернее, необыкновенные. Которые там. Закачаешься, скажу я, мужики. На танцы вечером приглашали.
– Какие танцы?
– Дак ведь лагерь пионерский приехал. Теперь будет – во! Весело. Житуха! – Аркадий все прищелкивал, подняв руку.
– Этого-то как раз нам и не хватало, – поскучнел Максим Федорович и снова лег на бок.
Но это было еще не главное событие того дня. Главное произошло (если можно в данной ситуации так сказать: произошло) после, когда мы собрались ужинать, а солнце, подплавленное, ложилось на курганы.