Я знаю, когда вернусь из путешествия, меня будут спрашивать: «Ну как там Булан-Куль? Красивое или некрасивое озеро?» Ответить надо определенно, я же не буду знать, что ответить, потому что – и да и нет.
Вот она – горная впадина, миска, полная голубого серебра. Да, сегодня солнечно, и озеро – голубое серебро. Километр туда, километр сюда.
Откуда оно здесь, озеро? Похоже, оно от весеннего таяния снегов. Но это только похоже. На самом же деле…
Питают его родники. Они вон и у берега фонтанят, там, где сосны. Листья у водорослей узкие, длинные, как у молодого тальника. Будто это тальник затонул. В тех водных зарослях белыми молниями вспыхивают рыбины. Выпрыгивают они. И тяжело плюхаются, раскрылатив на спинах оранжевые перья.
Зачем они это делают? Спасаются от преследования каких-то других глубинных рыб? Или ловят мошкару на поверхности, вон тех светлячков? Или просто играют?
Да, когда рыба так плещется, то люди обычно говорят: «Рыба играет». Но разве ей глубин там мало для игры-то? Воздух без воды для нее – смерть. Играть со смертью? А может, в рыбе живет то же самое, что и в человеке – ходить на какой-то узкой грани между тем и этим?..
Справа от наших палаток свистят кулики, там озеро изгибается полусерпом, переходит в заболоченность. Сизовато-серые, бурые, черные, крупные, с дрозда, и малютки, с палец, тонкотелые, изящные, на высоких и на коротких ножках-соломинках кулики бегают среди осоки и кочек. Верткие, аккуратные. По природе своей эти птицы чистюли. Не встречал я куликов-замарашек. Их, говорят, больше ста видов. А тут какие? Ну, вон те, короткоклювые, что посвистывают «те-лиее, те-лиее», кажется, травнички, обычные в Хакасии птахи. А вон приплясывает на кочке кулик-сорока, по бокам пестрины, этот сообщает кому-то: «ки-пит-ки-пит…» Что же там у него, на кочке, кипит, похлебка из рыбешек, уха? Аркадий из-под куста спрашивает кулика:
– Что там варишь? – И, подумав, почти серьезно советует: – Кипит если, так снимай.
Песочно-бурые перевозчики плавают малыми стайками и ныряют разом. Были вон на ровной воде, между лопушками, глядь, а уж нет стайки, только рябь движется. Выныривают уже на другой гладкой чистине. Стайками на воде, у самого берега, держатся вон те, с красными шейками, малютки, головками кивают, покачивают и крутятся, как юла, совсем не пугливые, доверчивые. Максим Федорович нагнулся зачерпнуть воды, так они чуть в котелок к нему не заскочили.
– Кшить, кшить! – брызнул на них горстью воды Максим Федорович. Птахи отпорхнули на глубь, сбились плотнее и обидчиво зачирикали: чррии-чрии…
Тихо стоят леса, хвойные и лиственные. Они подошли к воде и мочат в озере свои ветки, зеленые, плотно-кудрявые. Деревья толпятся густо, сбегают с горной высоты, им всем не хватает места на берегу, терпеливо стоят; каждое дерево ждет своей очереди, чтобы пополоскать свои нижние ветки в теплой и мягкой воде.
Вверху кто-то учащенно топочет: топ-топ-топ… Лошадь скачет на буграх? Приглядываюсь. Никакой лошади. А в небе перелетает птаха величиной со скворца. Это она крыльями так по воздуху: топ-топ-топ… Каких только странностей ни приметишь!
А слева к озеру прорывается степь, она входит желто-голубыми прогалами, вернее, это еще не сама степь, это гонцы ее, а сама она идет где-то за теми вон горными перевалами, страдающая жаждой, изможденная знойностью.
Мы наладили свои палатки на северном берегу, сюда тоже подходит степь, здесь она зыбится каменистыми холмами, желтыми и коричневыми, а под холмами чек-чекают суслики. Когда зверьки собираются табунком и кричат уж очень назойливо, Аркадий хватает камень и запускает в них. Суслики разлетаются, они бегут по выжженной солнцем траве, потом встают на задние лапки, выглядывают и снова скапливаются в табунок. Над палатками березы с искривленными стволами, старые, очень суковатые, задумчивые, березы клонятся к озеру и низко спускают свои ветки, похожие на зеленые волосы.
И я спрашиваю себя: красиво ли все это? Оглядываю в бинокль. По возвращении в Красноярск меня спросят об этом, и мне надо будет ответить: красиво ли? А я не знаю: да или нет.
Я бывал на севере Хакасии, там Ивановское озеро с водопадом, на высокогорном пятачке совершаются чудеса – сразу сходятся все времена года: к одному берегу подступает зима с сугробами снега, к другому – весна с розовыми и белыми подснежниками; а рядом, в ста шагах, пылают широким и буйным костром жарки, синеют медуницы, ранние вестники лета, а чуть влево – уже осень, там давно осыпались с переросших трав поздние цветы, упали в землю семена, и все вянет, желтеет. И я говорил: красиво!
Бывал я в Тункинской долине, близ монгольской границы, на Зеленом озере. Вода там зеленая, как березовый лист в июне, и вся большая глубина просматривается до дна; оно в затишьи, ветер его не хватает, ни волн там, ни ряби, поверхность стеклянно натянута; оно студеное, будто разжиженный лед. Это было очень красиво.
Бывал я на горном хребте Араданском, где верхние склоны в мае наполовину белые, наполовину фиолетовые. Белизна – снег, а фиолетовость – цветение сплошного, на километры, кандыка. Красота завораживающая!
А Булан-Куль? Здесь волнует не так внешнее, как что-то подспудное. Здесь тайна владеет воображением.
Вон, вон!.. Я вижу угрюмых и печальных мужиков, они принесли к берегу завернутого в кошму умирающего сотоварища. Они что-то приговаривают, похожее на молитву, медленно забредают в озеро, по колена, по пояс, глубже, купают больного и купаются сами. Потом ведут из степи барана, режут; кто-то приносит из лесу странные бурые корни: парное мясо и коренья кидают в котел, варят похлебку. Все едят эту похлебку, рассевшись молчаливым кругом… Проходит неделя, и больной – уже не больной, все уходят с озера, он остается один и все купается и все ест ту же похлебку из баранины и кореньев. Его тело, прежде изломанное, сгорбленное, плоское, подобное сырой щепке, быстро округляется по-налимьи. В его тело входит могучая молодая сила, и он отрывает от скал огромные камни, мечет их в небо… Я рассказываю об этом Максиму Федоровичу, он хохочет, а потом, прихмурясь, роняет почти обозленно:
– Не люблю нелепостей… Знаешь, фантазия у тебя ловкая, но… нелепости.
Но почему нелепости? У меня в кармане письмо врача Ворониной, она пишет: «Хочу обратить внимание на одно очень ценное сибирское растение, с целебными свойствами которого я ознакомилась лично и имела возможность наблюдать на многих людях. Я по специальности врач, а муж мой геолог. Последние два года мы жили в районе Игр-Гола, это недалеко от озера Булан-Куль. Здесь это растение очень распространено и называется оно марьины коренья. Это – очень сильное растение. Достаточно сказать, что корни его очень мощные, уходят в почву на многие метры. Марьины коренья тут, в окрестностях озера, отличаются по микроэлементам от подобных растений, произрастающих в других ареалах страны. Народ давно это подметил. Когда человеку становится очень плохо и он оказывается в безнадежном состоянии, с точки зрения официальной медицины, местный корень сильно помогает. Скажу, что корни имеют какое-то особое специфическое свойство восстанавливать нарушенное состояние в тканях живого организма, особенно слизистых оболочек. Народ, как наблюдала я, с успехом применяет отвары на воде, настой в 70-градусном спирте. Важно отметить, какое целительное свойство эти корни имеют в случаях тяжелых заболеваний матки и придатков у женщин, вплоть до ракового состояния. Это средство в короткий срок, знаю, наблюдала, восстанавливает здоровье очень больного человека… Прошу, при возможности заинтересуйтесь, спросите местных жителей… Врач Воронина».
Надо ли комментировать это письмо? Впрочем, пока не считаю себя вправе комментировать. Хотя ох как заманчиво сказать-крикнуть: эй, мол, сегодняшняя медицина, куда ж ты смотришь, бери эти марьины корни, вон они где-то тут, вокруг этого легендарного Булан-Куля, произрастают!
Нет, не берусь комментировать. Не считаю себя вправе и ходить по местным селениям и опрашивать народ на этот счет. Это дело каких-то, наверно, комиссий. Да и селения – где они тут? Самое ближнее вон за горами где-то, за лесами.
Пока лишь вот лезу в озеро и купаюсь, долго-долго купаюсь.
Максим Федорович складывает ладони трубкой, глядит через эту трубку на вершину кедрушки, на куличков. Угрюмо бродит он по берегу, что-то думает, пригнувшись над кучкой земли, нарытой сусликами. Потом переходит он к заливу, щупает воду у песчаного мыска и наконец не выдерживает, раздевается, лезет в озеро. Телом он худ и пятнист от синих теней. На поджатых губах презрительная улыбочка. Да, да, выражает эта улыбочка, не верит он и не собирается верить в то, что я ему сказал, и в то, что пишет там какая-то врач Воронина, а залез в воду просто так, чтобы обмыться, освежиться. Но я-то вижу, что плюхается он не только затем, чтобы обмыться, освежиться; вон, вижу, погрузившись до подбородка, он теряет с губ свою кривую улыбочку и, напрягшись, насторожившись, тайно слушает свои ощущения.
После, вылезши и обтирая ладонями уши и скулы, опять говорит мне:
– Нелепости все это. И коренья ваши, и вода эта. Курашев вон был, министр здравоохранения. Такою же болезнью болел. А уж он-то имел все возможности. Совсем еще молодой. А умер, ничего не помогло. Нелепость сивая!..