Озеро вытянуто грушей с юга на север, будто оно вытекает из той горловины, где почти вплотную сходятся противоположные берега. Здесь как бы граница между тайгой и степью, она, степь, отсюда набирает свой бег и стелется по всему востоку Хакасии.

Вечер тихий и мягкий. На безмятежных водах лежат молчаливые отражения темных лесов. Все тут наполнено особым смыслом, и мы подходим, робея; в каждом из нас живет ожидание таинственности. Берег опускается в воду спокойно, как-то даже лениво, а вокруг земля горбится неистово, и на горбинах еще тлеют отблески солнца, скатившегося за горизонт.

Сходим к берегу взволнованно, путаясь сапогами в травах; перед нами мир тайн, а позади нас, за нашими затылками, гулко бьется мотор уходящей в обратный путь машины с Анатолием Васильевичем, пожелавшим нам удач в странствии. И то, что впереди древняя, нетревоженная тайна, а позади звуки мотора – это создавало странное ощущение ничейной полосы, границы между двумя немыслимыми выпуклыми мирами, эпохами; и мы как бы на этой меже. И я вижу себя со стороны; мы идем, западая спинами, так удобнее под рюкзаками удерживать на склоне равновесие; Аркадий забегает вперед, ему хочется скорее тронуть рукой озеро, но не хочется делать это одному, без нас, то есть без меня и Максима Федоровича; понимает парень, что это было бы неуважительно с его стороны. Он, опередив, тотчас останавливается и ждет нас с Максимом Федоровичем, но потом опять выбегает вперед и опять стоит ждет, заворачивая назад голову и кося возбужденным глазом.

Я гляжу на себя со стороны и вижу, как мы все трое, еще не сбросив с себя мешки, нагибаемся, черпаем ладонями воду и молчаливо пьем. Капли, падая, звенят.

Вот он: «Феномен, жаждущий разгадок у будущих поколений».

В библиотеке во множестве книг я не отыскал упоминания о Булан-Куле, но узнал, многое узнал об этих местах. Из-за той вон горной гривки охотник выслеживал мамонта, носорога и… кого еще? А ко второму веку до нашей эры уже сложилось Хакасское государство, оно занимало горную долину от Танну-Олы до Чулыма и от Косо-гола до Иртыша. Оно имело отменно вооруженное войско, и соседним племенем – уйгурам, хойху, туню – было от этого очень худо. «У них в регулярном войске сто тысяч! С обеих сторон сходилась туча воинов. И небо пылью затмевалось!» – изумленные, рассказывали друг другу китайские летописцы.

«А в 1943-м… На Курской дуге были задействованы одновременно с обеих сторон – сколько? Говорят, три миллиона воинов», – сама собой выставляет моя память для сравнения. Что бы на это сказали те древние летописцы?

Чу! Вон скрипят колесницы, они везут скальные плиты к месту захоронения героя, и мастер высекает на одной из плит от имени погибшего:

«Девять месяцев моя мать меня носила. Принесла моему народу. К горю моего народа я бросился на многочисленных врагов и разлучен с вами. Вашим младшим и старшим братьям я ваше громадное бремя нагрузил…»

Корни питают дерево. А вы, жившие в дальних тысячелетиях герои, питаете ли своим духом сегодняшних сибиряков? И нас вот, оробело бредущих по травам к берегу, – питаете ли? От вас ли эта наша взволнованность сердца и души?

Законы хакасов были очень круты: за трусость, воровство, мошенничество – смерть.

И я слышу топот лошадей, они пропали за степными увалами, но стук их копыт виснет в воздухе, это джунгары уходят от погони.

Но хакасский народ больше тянулся к пашне: сеяли просо, ячмень, пшеницу… Торговать уходили аж с хазарами, с болгарами, уграми…

За трусость, воровство, мошенничество – смерть. Справедливость этого закона признавали они, хлебопашцы и торговцы. Была ли перспектива выжить народу, не блюдя этого сурового закона? То-то и оно.

Густоту голубого воздуха по всему берегу простреливают красные кузнечики, жирные и нахальные, машинно трещащие.

Над нами прозрачная синева вечности, она как бы лопается, и в моих ушах долго идет гул. Я лезу в озеро и купаюсь, вода теплая, мягкая, душистая. Запрокидываюсь на спину и смотрю в небо, мне кажется, что оно такое же мягкое, как озеро. Это, пожалуй, одно целое – небо и озеро, ну да, вон они смыкаются своими краями, и нет уж ни озера, ни неба, а есть бескрайняя глубина, голубизна с лиловыми полосами-радугами…

В дождь озеро синее, в темно-грязных разводах; в облачную погоду, но без дождя – белесое, почти как лист алюминия; в солнечную – голубовато-серебристое.