Поезд вышел перед полуночью. Пассажиры успокоились быстро, в вагоне стоял полумрак, одни, растянувшись на полках, спали, другие тихо и вяло разговаривали. У прохода «дежурил» парень в сапогах, в брезентовом пиджаке, давно не стриженный, похожий не то на геолога, не то на лесника, это был наш Аркадий, ассистент кинооператора. Он выглядывал в дверь, и когда там появлялась проводница, полненькая, коротконогая, он пытался тронуть ее за мягкий бок.

– Не балуй! Ой! – подпрыгивала она радостно и грозила пальчиком явно поощряюще.

– Когда спать-то пойдешь? – спрашивал парень.

– А зачем это тебе знать? – хихикала проводница с нарочитым недоумением на круглых подрумяненных щечках.

– Да вот… интересуюсь, – отвечал Аркадий.

– Какой уж ты больно интересливый!

– А все-таки, когда пойдешь?

– А вот как сменюсь, так и пойду, – кокетничала проводница.

Я дремал, когда за перегородкой послышалась возня, будто сбросили там с верхней полки тяжелый мешок, потом мимо меня, согнувшись, почти на четвереньках, натыкаясь на чемоданы, пробежал в глубь темного вагона Аркадий. Я разглядел его лицо, испуганное, удивленное. За перегородкой весело и коварно хихикала проводница:

– Хи-хи-хи. Об меня обожжешься! Хи-хи-хи!

В хихиканье этом вместе с тем было опять же поощрение, и даже призыв, чего сконфуженный Аркадий, конечно, уже не слышал.

В вагоне стало шумно; проснувшиеся пассажиры переворачивались на другой бок, чесали замлевшие плечи.

– Кто-то подрался, что ли? Кого прибили?

– Хулигана какого-нибудь, должно.

– Да никого не прибили, чего вы? Это так кто-то пробежал.

– А спросите там, какая станция.

Максим Федорович свесил голову с верхней полки и тоже проговорил громко:

– Да, да, какая станция?

– Проводни-ик! – крикнул я. – Какую станцию проезжаем?

За перегородкой никто не отозвался, там девица продолжала неудовлетворенно и мстительно хихикать.

– А вам докуда? – спросила дремавшая напротив меня женщина, она сидела, запрокинувшись затылком в угол, лицо ее проступало из потемок широким смутно-серым пятном.

– До Хабзаса. Нам на озеро Булан-Куль, оттуда попадать еще… – сказал Максим Федорович.

– На Булан-Куль?

– Ну да.

– Зачем же тогда до Хабзаса? Кто вам сказал это, что до Хабзаса? – Серое пятно в углу сдвинулось, стало четче. – Да тот самый Булан-Куль совсем рядом с нами. Наши мужики на ночь туда рыбалить ездят на мотоциклах. Перед сумерками поедут, а утром – оттуда, и на работу поспевают. Вам, стало быть, вместе с нами и выходить на Бирикчуле. А до Хабзаса – какой крю-ук! Лишние километры.

Вокруг нас ожила темнота, отовсюду заговорили:

– С нами, с нами валяйте. Вот мы на Бирикчуле выходим, мы бирикчульские, и вы с нами. Там по дороге вправо через речку, под горой, через распадок… Так и пойдете. Километров шесть наберется.

– Не-ет, боле будет, – рассудительно заметил хриплый женский голос откуда-то сверху. – До десятка верст будет.

– И не говорите! – вмешался еще голос откуда-то со стороны, тоже женский. – По мне, так там все двенадцать наберутся. Мы со своим на той неделе тоже рыбалить туда ездили на мотоцикле.

– А может, им и в самом деле до Хабзаса? – ввернулся дальний мужской голос. – Может, сбиваете вы людей-то?

– Да нет, куда им до Хабзаса! – еще шумнее заволновались участливые женщины. – До Хабзаса-то во-он куда! А это вот, с Бирикчуля-то, рядом. Так что с нами. И не слушайте никого. С нами.

И опять начались подсчеты: кто определял путь до Булан-Куля в шесть километров, кто в десять, кто в двенадцать.

– Это ж по дороге через речку и там вправо… Откуда там двенадцать-то наберется? И шесть там не наберется. Машиной мы ездим. Деверь-то у меня с машиной.

– Мы тоже ездим рыбалить-то. На мотоциклетке. Знаем, что под горку туда, через распадок, мимо леса… Двенадцать-то километров будет. А может, и десять. Но никак не шесть.

Я прикидывал в уме: шесть плюс десять, плюс двенадцать, поделить на три, выйдет… Что? А то: девять с хвостиком. Это в среднем. Терпимо. Короче, чем от Хабзаса. На пять километров ближе, чем от Хабзаса.

Я про себя выругал того мужика в телеге, который продавал барсучье сало в бутылках на абаканском рынке. Это он, сидя в телеге, на мягкой травной подстилке, уверял нас, что самый короткий путь от Хабзаса. После мы об этом же спрашивали у дежурного по вокзалу, у вокзального милиционера, у девчонки из справочного бюро – и все они соглашались:

– Да, вроде бы так, вроде бы от Хабзаса.

И вот, оказывается, наоборот. Ну-у, мужичок в телеге! Ну-у, милиция!..

На Бирикчуле был рассвет. И горные хребты слабо проступали в небе. Мы шли вдоль железной дороги по высокой гравийной насыпи, обильно политой мазутом и росой, справа и слева были бревна, они запрудили всю узкую межгорную долину, сгрудились в великом хаосе, и было похоже, что здесь произошло что-то вроде жуткой войны между машинами и лесом. Вон уткнулся хоботом в землю мертвый кран, валяются отбитые колеса трактора, вон лебедка с оборванными тросами-щупальцами, опрокинутый кузов грузовика, железная рама, почему-то оказавшаяся на расщепленном дереве…

Дорога перевалила через рельсы, потом через мост над быстрой, упруго бьющейся о наваленные лесины речкой с берегами сплошь из опилок. Потом с полверсты дорога жалась к бурой стесанной высокой скале и после того вошла в узкую, длинную, невыравненную улицу из бревенчатых темных домиков за частокольными оградами. Края улицы не было видно, она западала то в один бок, к хвойному лесу, теснившемуся по склону горы, то в другую сторону, к болотам, где густо кудрявились черемушные и ивняковые заросли.

Поселок лесозаготовителей еще спал, окна зашторены наглухо где тюлем, где белым ситцем. От ограды к ограде перебегали дорогу крупные, вальяжные, уверенные в своем достоинстве коты. Во дворах кричали невидимые петухи.

В том месте, где дорога раздвоилась – одно ответвление повело в переулок, другое к болотам, на лежневку, – мы остановились, чтобы подождать какого жителя. Он, этот житель, появился на краю улицы. Колченогий мужичонка в мятом, затертом пиджаке.

– На Булан-Куль сюда или туда?

– Сюда-а, – указал он в переулок, при этом сдвинул со лба плоскую, с пупышечкой, кепку. – Только, думаю, попутной-то машины не дождаться вам, нет. Сегодня ж туда, кажись, не занаряжено. Да-а, кажись… Не дождаться.

– А нам и не надо машины. Пешком – наслаждение! – молодецки вскинул руку Максим Федорович. У него желание поснимать, не торопясь, дорогу. Он, опытный путешественник, знает, что всякая дорога в любую пору богата неожиданностями, годными для кадра. – Пешком-то оно и лучше.

– Это с такими-то загорбниками? – натурально ужаснулся колченогий. – Вот чудаки! Ближний свет. Сорок-то километров! Через горы!

– Какие горы?

– Обыкновенные, какие ж. Горы не знаете, что ли? – Мужичонка пошарил у себя по карманам и, теряя к нам интерес, достал сигаретку, прикурил от зажигалки, пыхнул дымом и пошел, не оборачиваясь, по улице, загребая носками сапог подсыхающую после росы суглинистую бурую пыль.

«О каких это сорока километрах он толкует?» – остались мы стоять в растерянности.

Над изгородью в переулке объявился еще человек, это была сивая голова старика. Голова покивала нам приветственно.

– А, слышу, разговор ведете насчет… Далече путь-то? – спросил он, глаза у него были васильково-синими, обостренные веселым любопытством, а щеки так свежо розовые, что седые волосы казались на его голове налепленными. – Пришлые, вижу, издалеча.

– Дедуня, до Булан-Куля сколько тут? – Максим Федорович, горбясь, подтряхнул рюкзак выше, под самый свой затылок.

– Не меряно, чай, кто его знает. – Дед озабоченно закатил глаза и попринюхивался, шевеля мягким носом. – Как бы сам мерил… Сказывают, пятьдесят, сказывают, и шестьдесят. Смотря чем ехать. На лошади, по-ранешнему-то, – боле, на машине – мене, а пеша – так и совсем много.

– Что-о? А сколько же тогда до Хабзаса?

– Тоже не меряно. Если по-ранешнему, то, выходит, одно, на лошади-то. А если по-нонешнему, как вон мой внук Мишка гоняет машину, то уж и другая мерка.

– Как это? – не поняли мы.

– Да уж оно как заведено. Путь один, а мерка у всякого своя. До Хабзаса ли, до Булан-Куля ли.

Аркадий покрутил пальцем у себя в виске и потянул нас из переулка к станции – искать местное начальство.

Но позднее, когда главный инженер Бирикчульского леспромхоза Анатолий Васильевич Ведюшок, к кому мы обратились в конторе, повез нас в машине и дорога до озера на быстрой скорости заняла без малого полтора часа, мы смекнули, как здесь определяют расстояния: по затраченному времени.

– Да, да, местный, коренной народ так и подсчитывает, – сидя за рулем, хохотал над нашей озадаченностью Анатолий Васильевич, человек крупнотелый, мающийся потливостью. – Прошел пешком один час – значит, считают, позади осталось пять километров. Проехал на лошади или на машине час – тоже пять километров, а два часа проехал, значит, уже десять километров… И таким вот манером…