«Пион обыкновенный. Он же – марьин корень, он же – пион женский, он же – пивония. Это многолетнее травянистое растение из семейства лютиковых с шишковатыми клубневидными корнями, снаружи сиреневато-коричневатыми, а внутри белыми и кремовыми, с сильным запахом и сладким терпким вкусом. Цветет в мае-июне. Цветы крупные, пурпурно-розовые. Растение декоративное, встречается в лесной зоне европейской части СССР, но особенно широко в Сибири и Средней Азии. Культивируется в СССР в декоративных целях.

Клубни дикорастущего растения применяются в тибетской медицине и пользуются широкой известностью в народной медицине. Клубни применялись в народной медицине против подагры, ревматизма, кашля, различных кишечно-желудочных заболеваний и от рака…»

Так говорится в статье неизвестного мне доктора медицины Г. Нандельштедта, что опубликована в журнале «Свет над Байкалом».

В ней, в статье, еще и про то, что это самое растение, именуемое пионом или марьиным корнем, поднимало хакасов «со смертной кошмы». Привозили «почти покойников» в железные горы, что недалеко от реки Камышта, к «священному» озеру Булан-Куль, поили их взваром растения, кормили бараньей похлебкой, и они не только поднимались к жизни, но и становились много сильнее, чем до болезни были, сущими богатырями становились.

Журнал этот принес мне старик Фомкин. Едва я утром вышел из гостиницы, как увидел Фомкина, он стоял по другую сторону улицы и махал рукой над прохожими, подзывал меня.

– Вот, там и про Булан-Куль есть немного, – сказал он, подавая журнал. – Выпиши, что интересно, и назад вернешь. Обрати внимание на то место, где как раз самая суть. Это и я сам наблюдал.

– Что наблюдал?

– Да то, о чем в журнале. Марьины коренья. Они, марьины коренья, вырытые у станции Караджул… Это я сам, говорю, наблюдал. По левому-то берегу Абакана, и еще вокруг Таштыпа… Тоже наблюдал. Сильно разнятся с минусинскими. С теми, какие по реке Тубе. Цветом своим, окраской разнятся.

Фомкин зачем-то мне рассказывал, что таштыпские и караджульские марьины коренья густо-малинового цвета, а тубинские – бледные, почти белые. Вот от тех, какие цветом темнее, как раз, говорят, и самая польза… Ну, интерес, дескать, будет, разберешься сам…

– А меня начальство вызывает. Бегу. На курорт хотят послать, где нервы… – Это старик выкрикивал уже на ходу. – А какой курорт для нашего брата летом-то. Зимой – куда ни шло. Вот и вызывают. А я воюю. Я зло-ой… Бегу, бегу.

Присев на первую скамейку в сквере, я разом одолел любопытную статью Нандельштедта, занимавшую петитом, в два столбца, около десятка журнальных страниц. Воображение мое разыгралось не оттого, что ясно, а наоборот – ничего не ясно. Оказывается, так устроена наша голова – чем больше в ней тумана, тем пуще играет фантазия.

Я побежал в библиотеку. В библиотеке я старался найти разъяснение, дополнение. Во-первых, кто эти самые «академики XVIII века», говорившие о Булан-Куле как о феномене? Во-вторых, что это за «академические экспедиции», бывавшие здесь два века назад и интересующиеся «примечательными произрастаниями»? И в-третьих, не удастся ли мне отыскать их труды?

Я путано, очень невразумительно объяснил молоденькой библиотекарше то, что мне нужно. Она глядела на меня очень сочувственно и не могла понять, что мне нужно.

– Дайте мне записки академиков, бывших здесь в восемнадцатом веке.

– Какие записки?

– Гм… Не знаю. Ну, те самые, которые были написаны академиками…

– Какими академиками?

– Не знаю. Ну, теми, которые здесь были когда-то.

– Гм… Многие здесь были.

– А вы давайте все, я разберусь, – ухватился я за спасительную мысль, хотя и нелепую.

– Все-о?

– Ну, если не все, то хотя бы то, где что-то близкое, около.

После того как были просмотрены (не прочитаны, конечно) «Известия Томского университета» (1911 г.), «Записки об Енисейской губернии» (1831 г.), «Отчет о результатах исследований математического отдела сибирской экспедиции Русского географического общества» (1864 г.), «Ученые записки Красноярского педагогического института» (1957 г.), «Очерки природы Саянского хребта» (1910 г.), избранные труды Обручева и многое другое, я узнал фамилии академиков – Гмелин и Паллас, их маршруты, а больше почти ничего не узнал. О Булан-Куле и о марьиных кореньях нигде и не упоминалось.

Тогда я пошел по городу, встречал стариков-хакасов и расспрашивал, какие такие легенды есть про Булан-Куль (в старых публикациях как раз упор на легенды). Старики останавливались, отвечать не торопились, прежде чем ответить, выкуривали трубку, а потом говорили:

– Не-ет. Не помним, ни-ичего не помним.

– Во-от разве это, – говорили они после, когда я глядел на них с укором. – Когда-то на берегах озера водилось много лосей. Подойдут волки, чтобы напасть на лосей, а озеро поднимется и прикроет своими волнами лосей. А когда волки уйдут, голодные, тогда лоси снова начинают пастись на зеленых берегах. Оттого и название вышло: Булан-Куль. Булан – это лось, куль – озеро.