В гостинице мы сидели каждый на своей койке, пили прогоркло-теплое пиво и угрюмо молчали. Распахнутое высокое окно уходило в ночь, темную, провинциально безмятежную, там шептался тополиный бульвар, и под самым окном шли пары, скользя во мраке, как под водой.

Днем, в жару, мы так же пили перестоявшее пиво, угощал нас старик Фомкин на «празднике рыбака». Это было на берегу, мы смотрели, как состязались удильщики, выдергивавшие плоских ельцов, нам было скучно, а Фомкин кричал:

– Есть еще на уху! Есть!

Потом Фомкин вернулся к себе в деревню, а мы залезли в старую гостиницу, чтобы продолжать пить дерьмовое пиво и изучать карту.

За дверью, в коридоре, ходила дежурная, гремя ключами; хромая, она сильно напирала одной ногой на деревянные половицы, и оттого шаги ее были неровные, с затяжкой. Я глядел в карту, следя за сухим желтым пальцем Максима Федоровича, и зачем-то вслушивался в эти шаги.

– Вот досада. – Палец остановился в нерешительности. – Вот Бедуй. Здесь он впадает в Абакан… Выходит, километров пятьсот… Это если по воде, учитывая изгибы русла…

Об этом я продолжал размышлять, бродя по ночному городу. Освещения почти нет, только желтые квадраты окон падают на тротуары; а воздух недвижим, мрак почти ощутим на плечах, и улицы вместе с домами кажутся мягкими, уплывающими.

И к черной высоте пришит красный обрезок диска, он будто живой: то сжимается красной медузой, то распускается.

Пахло скворчиными перьями, сырой пылью и тополиной старостью. Давно замечено, что в мире все пахнет по-своему: бетон, воздух, солнце, ветер, облака, звезды…

Ко мне подошла женщина, я не узнал ее, силуэт ее тускло вырисовывался в сером тумане, возникавшем из невидимого впотьмах фонтана.

– Я здесь в командировке, – сказала женщина, и слова ее пахли сентябрем. – Только вы не говорите Максиму, что я здесь…

– Вы? – узнал я женщину. – Здесь?

– Не говорите. Он подумает, что я специально. – Теперь слова ее пахли первым снегопадом, мягким и влажным. – Где он?

– А он пленки просматривает. В гостинице.

– Когда вы уезжаете в горы?

– Наверное, завтра. Как только проясним маршрут, так и отправляемся. Сперва на Булан-Куль какой-то. Понятия не имеем, что это за озеро. Говорят, красивое. Про этот самый Булан-Куль легенды ходят…

– Послушайте, я для Максима лекарство новое достала. Пожалуйста, передайте ему. Но не говорите, что я… Извините.

– Постойте, Валя, куда ж вы?

Женщина уходила как-то боком, крадучись. Это она, оказывается, потому, что увидела подходившего Максима Федоровича.

– Кто это был? – спросил он с явным беспокойством в приглушенном голосе, вглядываясь в потемки сквера. – А впрочем… – И, рассмеявшись, попробовал пропеть: – Без женщин жить нельзя на свете, нет… А я подлец. Свою прогнал. Ты не знаешь, как грубо я ее прогнал? Но… так надо. Иначе нельзя. Я о ней думал. А может, я вовсе не о ней думал, а о себе? А? Подлец. Она уйдет и унесет меня в себе. Нет, не то. Я уйду и унесу в себе ее. Нет… не то. Я уйду с ней. Я уже ушел с ней. Меня здесь нету. Я с ней. С того утра, как она ушла в последний раз. Ты не видел, как она уходила? А я смотрел. Я стоял на балконе и смотрел. Нет, я не стоял на балконе, я уходил… с ней, тоже… через рощу, через мокрые тополиные листья…