Будто само грязно-серое небо заклинилось между гор. А между гор ли?

Прохожий старичок, гнавший хворостиной корову, сказал, что тут кругом горы, но мы видим лишь грязно-серую неподвижную массу, и нам кажется, что мы спеленуты этой массой. Однако шагается легко и дышится легко, и слышится легко. Вверху шелестят камни, скатываются по гравию и влекут за собой ручейки гравия.

Как огромная стая белых перелетных птиц, остановившихся на ночлег и еще не проснувшихся, с подвернутыми под крылья головами, – поселок рудодобытчиков.

На лицо ложится невидимая изморось. Она не холодная, она не теплая, в ней нет ничего неприятного. Нам интересно ощущать своими щеками небо, ибо мы еще никогда в жизни этого не ощущали. Что-то шуршит совсем рядом, и мы видим переваливающийся с боку на бок кусок скалы. Идем туда, откуда он скатился, и с каждым шагом перед глазами все круче вздыбливается бурая земля, поросшая кривыми мелколистными кустами.

Отвесная стена. Над стеной серая борода, два рога, плавно изогнутые, и узкая белесая морда с черным рыльцем. Кому вздумалось высечь здесь это привередливое животное? Может, в этих местах впервые на земле люди узнали, что коза дает на стол не только жаркое, но и молоко, и за это скульптор воздал ей? А может, эта штука стоит тут совсем по иному поводу? Ну, например, как религиозный предмет. Известно, что племена поклонялись духам в образе различных животных.

Мы располагаемся на выступе у темной отвесной скалы, сидим, смотрим сверху на спящих внизу белых птиц. Отсюда видно, что они разместились ровными рядами, что они живут по законам строгой дисциплины, что у них, должно быть, строгий и умный вожак.

Серая масса начинает еле заметно двигаться. За поселком, высоко в небе обнажается черная промоина, она за минуту успевает принять множество разных форм, от узкой полоски до прямоугольного квадрата, и, превратившись снова в полоску, в извилистый ручеек, исчезает. Такая же промоина прорывается ниже, потом в стороне, потом выше. И они уже не черные, а зеленовато-бурые. Все промоины перемещаются вниз, соединяются, и мы уже различаем, что белые птицы – не птенцы: а дом, и за поселком лес, густой и розовый; различаем там же круто вздыбленную землю, которая по мере движения серой массы все отчетливее принимает форму изогнутой, уходящей в оба конца горной гряды с полукруглыми вершинами и узалами.

Где-то в осочке, возле густых и очень зеленых кустов, свистит кулик-кроншнеп. Над нашими головами кто-то топает и шебаршит. Мы вскидываемся и… чуть не валимся от удивления. На скале уже не один козел, а несколько. Они уставились на нас неподвижно и пристально. Я на всякий случай пугаю:

– Чу!

Ни малейшего движения. Те же обглоданные временем, ветром и дождями узкие морды, утекающие в небо рога… Целая скульптурная группа, из которой мы давеча заметили только одну скульптуру. Однако я еще раз кричу:

– Чу!

А Люся, это доброе, ушедшее в себя создание, вдруг набирается озорства, запускает в них камнем. Одна скульптура с ловкостью, которой позавидовал бы любой вратарь, принимает на рога камень, с резким костяным стуком отбивает его – и снова замирает.

Мы хохочем. Очень громко. Владимир Ананьевич, Люся – потихоньку и почему-то загораживаясь ладошкой. А козы, поняв, что они уже не производят на нас впечатления, уходят пастись. Домашние!

С крыши на крышу перескальзывает, торопясь, желтая полоса, как бы обтирая их после мокрой измороси, и шифер становится еще белее.

Меж домами засуетились машины. Ребятишки, пощелкивая бичиками, гонят в горы коров, коз, овец.

Под горой болотце с кругляшками воды, за болотцем узенький переулок с грязной разбитой дорогой.

Мы идем через железную дорогу по влажной траве, на которой ползают тени. Улицы поселка рудодобытчиков, называемого Вершина Теи, узкие, и я понимаю отчего. Оттого, что со всех сторон напирают горы. Такое впечатление, будто горы стеснились вплотную, и этот поселок в чаще, и уж невозможно отсюда выбраться.

Великий Абаканский хребет, лежащий водоразделом между реками, идущими к Оби, и реками, идущими к Енисею! Куда шагают твои горбатые вершины? Что таят они в себе еще неоткрытого?

Навстречу катят неторопливые велосипедисты.

– Какой дорогой пройти на рудник? – спрашиваем.

– А вон той. Но там сейчас взрывать будут! Не ходите! Скалу взрывами убирать будут.

Перебредаем через речушку. Владимир Ананьевич и Люся идут по логу собирать землянику. Они – муж и жена, вольные туристы из Новосибирска, встретившиеся мне прошлым утром в пути на тропе.

В облако упирается вершина сосны, у которой все ветки растут почему-то в одну сторону, а другая сторона будто обрублена; я начинаю считать шишки, остроносенькие, зеленые, чешуйчатые. Чешуйки ребристые, ребра проходят крест-накрест, а на перекрестке по красноватому пятнышку.

Вокруг на траву, кусты, камни, на изгороди, на хвосты телушек – на все просыпаны искры. Раннее утро. Я срываю травинку, срываю осторожно, чтобы не затушить пучочек светлячков, светлячки дрожат, переливаются из цвета голубого в ярко-розовый, потом фиолетовый с синими оттенками… Вот рыжеватый кустик из нескольких стволиков.

Стволик в вершине увенчан десятком веток.

На ветке по десятку веточек.

На каждой веточке пучок узеньких четырехпалых листиков.

На листиках острые бледно-зеленые шильца.

На каждом листике и на каждом шильце по искорке.

И получается густая широкая метелка этаких бриллиантов. Что делает роса, а! Такова она у нас, на юге Сибири! А присмотритесь, как сверкают капли в травах после июльского дождя!

Предгорные степи. Деревни Анжуль, Чиланы, Табат… И вот Вершина Тем.

Из-за дощатого забора выходит большеголовый, на тонких, очень длинных, голенастых, будто состыкованных, ногах телок лося. И, удивившись, что от него тотчас шмыгнула чуть ли не через всю улицу густая тень, остановился, поведя натопыренными ушами, нерешительно пошлепал тяжелой губой.

Женщина, рыхлящая землю вокруг молодых пихточек в палисаднике, выпрямляется и глядит на лосенка из-под руки. Втыкает лопату в землю и, перешагивая босыми ногами через цветники, подходит к штакетнику. Глаза у женщины маленькие, карие, с рыжинкой, им бы, этим глазам, быть озорными, смешливыми, а они очень серьезные и озабоченные.

– Шибко далеко, Юлька, не ходи, – говорит женщина телку мягко, и глаза ее, и все лицо ее делаются еще серьезнее. – Где я тебя стану искать? В прошлый раз аж в самой той стороне нашла. Вот сейчас по-над насыпью ступай, по той вон тропе, где гуси идут через пустырь, по тому вон повороту и прямо к болотцу… Там и кувшинки поешь.

Лосенок опять шлепает губой, прядает темными ушами, будто и впрямь понимает наказ хозяйки…

В палисадниках меж деревьями буйно разросся пырей, необыкновенно чистый, нежно-зеленый, ровный, как бы подстриженный под гребешок, а у изгородей, плетеных и жердяных, дурманятся, хмельные от соков чернозема, крапива-жалица и репей-лопух вперемежку с коноплей. В огородах зреют помидоры, привязанные вместе с ветками к палочкам, вьется горох, косматится морковь, на длинных бурых навозных грядках лениво лежат толстые огурцы.

Через квартал под соснами вырисовывается башенный кран со штабелем кирпичей на тросах. По левую руку синий теремок с резьбой и по крыше, и по стенам. Вокруг теремка опять тополя да сосенки, а вокруг тополей да сосенок площадки, скамейки, горки, качели. Меж деревьями сперва полыхает красное в черную полоску платье, затем показывается на длинной шее женская голова, за ней, точно за клушкой, следует рой тех, из которых состоят все детсады земного шара. Этот рой захватывает на своем пути все, что можно захватить в кулачок: и камешек, и соломинку, и зазевавшегося жучка.

Дождя, конечно, скоро не будет, разве только после обеда, но мухи с зеленоватыми спинками уже звенят, звенят. За насекомыми наперебой гоняются бурые и черные петушки июньской высидки. Тени подбираются к самым стенкам домов, куда ни мухи, ни петушки не бегут.

Сладок травяной дух, держащийся в звонком, натянутом воздухе. Над канавой, рядом с репеем-лопухом, ветвистый стебелек клонит свои синие колокольчики. Но это не тот цветок, который называется колокольчиком, а какой-то другой.

– Что это за цветок? – спрашиваю я у грузной бабки, вышедшей из дома, крайнего в улице.

– Бурьян это, чего ж, – говорит бабка, глядя остро, с превосходством.

– Так и зовется бурьяном?

– А чем же ему зваться-то, раз он бурьян-то? – Бабка скрещивает на груди руки.

Вот другой цветок, если его только можно назвать так: у него нет ни лепестков, ни венчиков, а есть желтенькие ворсистые балаболочки, собранные в одну гроздь. Нежный, приятный аромат. Балаболочки, будто бочоночки, наполненные ароматом. Бочоночки не заткнутые, и аромат из них льется и льется бесконечно для людей, для цыпушек, для всего живого, оттого-то, наверно, никто и не трогает этот цветок, стоит он на самом видном месте, склонившись к самому тротуару.

Много травяной прелести на южносибирских землях. В восьмидесятые годы прошлого века попал в эти места политссыльный Андреев Григорий Петрович. Бывший технолог, он как увидел такие растения, не мог устоять, увлекся ими, собрал гербарий, передал Минусинскому музею, а другую часть гербария надумал подарить научному учреждению где-нибудь в центре России. Но произошел конфуз. Ни одно из учреждений не взяло на себя пересылку гербария. Хотя расходы – копейки. В Минусинске оказался проездом американский писатель Джордж Кеннан, он-то и купил экспонат, отправил в Америку, там и есть теперь этот гербарий.

По-над оврагами, меж кустарниками в траве рассыпана клубника. Замечаешь ее, когда присядешь и ладонью разгребешь широколистные акониты, фиолетовые ветвистые гераньки и смолевки. Ягода висит красными кубышечками. На языке от нее мягкая прохлада и медовая сладость. Наша южносибирская клубника, выросшая в полустепи близ гор, должно, не сахарозой себя наливает, а чем-то особенным.

Трава – все эти листики и стебельки – потеряла бы половину своей прелести, если бы на ней нельзя было вот так поваляться, зарывшись лицом в душистую зелень.

Над ухом звук напильничка, трущегося по тонкому железу. Головка фиолетовая четырехгранная, глаза – черные точечки, тельце коричневое, а с боков тельца рычажки, тоже коричневые.

Подергает музыкант этими рычажками, послушает, ладный ли у него звук вышел, и опять подергает.

А это что такое? Крохотное, величиной с мелкую буковку, с носиком-шильцем. Снует по стебелькам.

Вровень с нами, выше нас – идет, шумит цивилизация, все понятно в ней. Делаем вид, что понятно.

А под нами мелочная травяная жизнь – ничего не понятно. Вот уж совсем, совсем ничего.

Возле улуса Когунек я так вот лежал на траве, во все стороны раскрывалась всхолмленная степь, сизая от марева и бокового солнечного освещения, а рядом, в крошечном теплом озерце, плескались зеленые ужи.

К чему я это? Да к тому, что ведь индустрия прет сюда, индустрия! Мы привыкаем все видеть крупным планом, с колес, на бегу, приучаем себя к такому, а ведь хочется и вглядеться во все это. Меня могут упрекнуть, что я слишком часто припадаю к травкам, к цветочкам, говорю о разных жучках, будто бы и не к месту.

Надо ли пояснять? Ей-богу, надо ли?

Из турбинной шахты на строительстве Красноярской ГЭС после многочасового общения с болтами да с гайками, со швеллерами, с подшипниками да с прочими железками, помню, вылазили мы, обалдевшие, на воздух, шли после смены напрямик, через лесок, через поляну за леском, краем оврага и никак не могли наглядеться на травяную жизнь. Так она была нам нужна со своим запахом и цветом, блестками росы – травяная!

Что мы выращиваем вокруг своих домов, притиснутых один к другому в городах? Что?

Этакую культурненькую зеленую щетинку, которую не сразу назовешь травой, потому что в естественном виде без дорогого ухода она не растет.

Растения – это фабрики со сложнейшими технологическими процессами, с цехами, производствами. Одни растения вырабатывают плоды, другие – ароматы, третьи…

Наверно, можно днями лазить на четвереньках в траве, и все глаза твои будут таращиться, и все не отпустит тебя тихое изумление.

Я – турист. Вообще туристы… Ходить, глазеть. А если нести еще и какую-то функцию? Ну, например, ставить избушки-светелки с резными (непременно с резными) наличниками на истоках рек и речек. По Южной Сибири их, рек и речек, сотни, близко к тысяче. И ни у одной исток ничем не отмечен. Даже исток Енисея не помечен. Только у Лены отмечен, сам академик Окладников это сделал. Журналист Шинкарев в своей книге о Сибири рассказывает, как он был с академиком, когда тот ставил метку. Что-то вроде штырька металлического с жестянкой. Лена! Большую крестовую избу из лиственниц поставить на твоем зачатье, а не жестянку, пусть из-под широкого подпола журчал бы исток…

Много разных других дел может быть у сибирского туриста, кроме любования чередующимися горками, сопками да лужайками. Если есть в тебе ответственность за землю, за все, что на ней есть и что будет.

Я вышел к полоске бесцветной воды, выбивающейся среди холодных рыжих камней. Это исток реки Томь. Ручеек, быстро полнея, раздвигаясь вширь, набирает ход, и, взглядываясь, уже нельзя сказать, что это ручеек, – понимаешь, что перед тобой начало реки.

Река набирает ход, бежит и вдруг пропадает среди гладкой травянистой поляны, проваливается в землю, потом опять выходит из земли, а через какие-то километры опять прячется в пещеру, и ты, прохожий, никак не догадаешься, что под тобой река, и снова выбивается наружу и бежит вдоль железной дороги, туда же, куда и составы с рудой.

Час-другой я шагаю следом за рекой с ощущением в своем теле этого движения от истока к бесконечности, будто река эта во мне самом, я же над ее истоком, я же над ее дальними тугими водами.