В комнате для заезжих в притрактовом поселке Кубайка, а было это лет восемь-десять назад, я сидел ужинал, когда вошел высокий мужчина с узким черно-бурым подбородком, усохшими, как бы затянутыми в жесткую частую сетку щеками и редкими, к уху зачесанными волосами цвета ковыля. Он коротко взглянул на дежурную, крупную женщину средних лет, из тех, которых не определишь, то ли добрые они, то ли сердитые; было видно, что с ней он до того о чем-то договаривался, а теперь пришел снова.
– Силер, дарга…[1] – заговорил гость, повернувшись ко мне, но дежурная остановила его.
– Ты эка нетерпеливый, садись сперва. Закуси с нами. Похлебка из баранины еще, горячая, – пригласила дежурная.
– Силер, дарга, ехать со мной хорошо, – сказал тувинец, продолжая стоять. – Триста километров и еще маленько. Близко совсем. Машиной ездим, близко стало.
– Ну, допустим, не совсем, – хохотнул кто-то из отдыхающих шоферов. – Триста километров, и по нашим сибирским понятиям, не так-то уж мало, чтобы утверждать, что это совсем близко.
– Трубок выкуришь много ли? Солнце за гору село – поехал, солнце из-за горы вышло – приехал. Когда тропой ходил, трубок курил сильно много, – резонно возразил тувинец. – Силер ехать лучше. Писать, дарга, будете. Хороший человек есть.
Тувинец, утомленный непривычно длинной речью, наконец-то сел, подобрал под стул ноги, курил, глядя в щелястый скобленый пол. Он, очевидно, ожидал, когда я соберусь.
За тротуаром стоял его грузовик со свежевыкрашенным зеленым прицепом. Еще недавно этот пожилой человек не знал иного транспорта на своих горных и степных тропах, кроме низкорослой косматой лошади и верблюда.
– Лесник, дарга, хороший сильно есть, – заговорил опять тувинец. – Едешь по степи, ничего нету. Едешь назад – как ребятишки, стоят кустики, деревья маленькие. Кто ребятишек пустил таких? Выходит, хороший кижи пустил. Люди говорят про человека. Атаманов Родион Семеныч, говорят. Волоса длинные, Эки белир[2]. Ругается сильно, когда плохо… К нему ехать надо. Смотреть деревья надо. Без леса степь пропадать будет. Тоже писать надо. И Никола Николаича, и Родион Семеныча… Сильно хорошие люди…
Дежурная, начавшая тяготиться гостем, проводила его на крыльцо, говоря ему в высокую спину:
– Ты давай езжай-ка, с рейса тебе платят. За то, что сидишь, тебе не платят. Езжай давай. Людям отдыхать надо. Не поедет человек, видишь.
Сгусток выхлопного газа, оставленный грузовиком, не разрежаясь, не теряя сгущенности, передвинулся над редкой низкой изгородью, через тротуар, повис у окна. Сгусток этот долго висел между цветочной клумбой и колючим кустарником. Потом вокруг этого газового клочка стал собираться туман, разрастаясь, охватывая дорогу и покрывая весь поселок.
В меня вошло беспокойство, будто я что-то не успел сделать, упустил, и теперь уж никогда не будет того, что могло быть. Я аж вспотел. Я стал думать, что же такое упустил, не мог вспомнить. И лишь когда лег в постель – узкая койка у окна – прояснилось: да ведь тувинца упустил, надо было действительно с ним ехать. Сам он, должно, интересный человек, а с хорошим попутчиком самый долгий путь – недолгий.
– Грузы он сопровождает, ездит с верховьев Хемчика. Когда малины занесет в корзинке, человек-то обходительный, когда брусники, – рассказывала дежурная, сидя с подобранными под себя ногами на диване. – У них по трассе малины да брусники страсть сколько. По логам да угоркам. Когда бутылочку он попросит припасти, припасем, что ж, дело такое, все под вечер угадывает сюда, когда уж не дают в магазинах.
Сильный туман, тяжело осевший с вечера и продолжавший сгущаться всю ночь, задержал всех, кто не захотел ночевать в заезжем доме и выехал вечером, дав им добраться лишь до первого распадка, что в шести километрах от поселка. И я, вышедший утром, с рассветом, по холодку, нагнал колонну. Знакомый с прицепом грузовик, уткнувшись правым буфером в красную песчаниковую скалу, был виден из молочно-чистой пелены лишь до середины борта, а рядом высокая узкая спина человека. Это и был тот, кто мне нужен.
– Дарга со мной ехать хочет! Туву дарга глядеть хочет, – обрадовался тувинец, сходя на откос дороги, усыпанной гравием.
Мы познакомились: тувинца звать Даваа Мерген.
Туман отрывался от земли медленно, между ним и кустами караги образовалось голубоватое пространство, это настораживало, так как мог собраться дождь, и по мокрым спускам транспорт начнет скользить.
Но заструился откуда-то ветер. Весь этот белый полог перестал подниматься вверх, сразу поосел, захватив вершинки кустов, потом сдвинулся к распадку и, убывая, начал скатываться в него, разрываясь на полосы и скручиваясь по ходу в тугие жгуты.
Путь на Хемчик, левый приток Енисея, идет через Чадан, через Хорум-Даг, Кызыл-Мажалык, конечный путь сквозного тракта, где примыкает к дороге одним своим боком голая, изрезанная каменистыми оврагами степь.
Дождь все же собрался – тучи лежали где-то на скалах, поросших редким хвойником, их поднял и выгнал оттуда верховой ветер.
По склону, усыпанному красновато-бурыми кусками песчаника, паслось стадо крупных темных коротконогих животных с сильно раздавленными копытами, рогами коровы и хвостом лошади, с шерстью, свисающей до земли. Животные, тыкаясь мордами в камни, сощипывали редкую траву.
– Почему не пасешь вон там, ниже, в той лощине, где трава гуще и нет камней? – спросил мой спутник Даваа Мерген пастуха, лениво следящего за полетом орла. Орел совсем не пугался дождя, будто хотел обмыться его струями теплыми, и парил лениво, так, от нечего делать, ударяя раза два крылом по набухшему воздуху и опять долго вися неподвижно.
– Там для сенокоса, дарга, – ответил пастух, он был молодой и равнодушный.
Даваа Мерген спросил его про какого-то старика, чум которого когда-то был здесь, на этом склоне, пастух сказал, что старик тот не живет тут с того времени, как начали строить у горы Кара-Даш комбинат «каменного льна» (асбестовый); дочь его, которая замужем за русским техником, взяла отца к себе, старик с ней теперь и с зятем не то в Кызыле, не то в соседнем, в Мунгун-Тайгинском, районе, в Мугур-Аксы.
– Счастье старику большое, – раздумчиво сказал Даваа Мерген. – Внуки будут орлами и лебедями сразу. Когда дочь за русского выходит, тогда у внуков сердце лебедя, а глаза орла. И когда сын берет русскую, тоже шибко хорошо.
Солнце клонилось к тайге, что синела вдоль высоких берегов реки Алаш. На макушке горы Менгулек светилась оранжево-перламутровая корона вечных снегов.
С востока уже тянуло сиреневыми сумерками, связывающими взгляд. Потом поселки в степи стали выказываться из-за холмов кучечками огней.
То, что кучечками, это для данной местности не совсем обычно, ибо не так давно люди тут селились еще в одиночку, по-кочевому, и тогда проезжий ночной путник мог видеть в темной степи только одиночные огни. Ушел вчерашний день и с ним многое, себя изжившее.
Глубока и очень трагична история страны кочевников. «Шубу не надевая – замерзнешь, прошлого не зная – споткнешься», – говорит тувинская пословица.
Мой спутник рассказывает тягуче, дорога долгая, торопиться не надо. Больше молчит, полагая, что молчание лучше скажет правду, чем слова.
Чум самого Даваа Мергена вон там стоял, на середине склона горы Менгулек.
Человек родился в понедельник, поэтому его назвали Даваа. Отец хотел, чтобы сын стал умным, и еще назвал его Мерген, что значит мудрый. Даваа Мерген, как отделился от отца, так сразу откочевал туда, где больше травы и меньше людей. Ни золото, ни другие металлы ему ни к чему. Это не дело арата.
Соседи по кочевью определили: человек, родившийся в понедельник, не зря носит имя Мерген: он зимой, в самые сильные морозы, не выгоняет овец из хлева, как это другие делают, а бросает им понемногу сена, которое готовит с лета. Больше руками траву срывал он, меньше серпом. Скручивал траву в жгуты и развешивал жгуты сушиться на кусты повыше, чтобы дикие козы не достали. Потом утрамбовывал в вязанки, к чуму стаскивал.
«Стрела без оперения – мимо бьет, без оглядки живущий – в беду попадет», – любил говорить отец и другие старики.
Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские не руками траву срывают и даже не серпом, а какой-то особо ловкой штукой, сходить бы через горы, посмотреть, да разве есть время на такой длинный путь.
Как-то одну весну ветер слизнул в лощине снег. Даваа Мерген выехал пахать. Скорее надо, пока земля всю воду не выпустила из себя, пылью не стала. Не зря его назвали Мерген, другие не сеют ничего, а он немножко проса сеет. Хорошо, когда зимой в чуме слышится хруст камней жерновов или стучит ступка, значит, есть что в рот ребятишкам положить. И совсем плохо, когда зимой ступка не стучит.
Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские давно пашут землю не так, как он, деревянной сохой, а чем-то таким пашут, от чего земля на пласты нарезается, как кожа на ремни. Русские, они, должно, все сильно большие Мергены.
Вечером Даваа Мерген вошел в чум, зажег жировик. Поужинать надо. Ел, вглядываясь в шатающийся лоскуток огня, и думал, что у русских, говорят, светильник горит без жира, от ветра не гаснет, не шатается. В пузырьке горит.
Поел хозяин, закурил трубку, протянул руку, чуть привстав, затушил жировик, курил о темноте, все думая о том же.
Стал Даваа Мерген чаще смотреть туда, за три горы, и спрашивать встречающихся охотников, не бывали ли они там, за теми тремя горами, не заводила ли их туда тропа удачи.
Потом стало происходить чудное. Посудите вот.
Приехал человек. Лицо белое, глаза синие. Привез длинные кривые ножи на длинных палках. Слез с лошади. Взял один такой нож, отошел, где трава поплотнее да и давай махать.
Трава под ножом в рядок сбивается. Прошел человек до конца лощины, травы нет, вся она легла в валок.
«Выбирай, – говорит и смеется веселый человек, – себе литовку. Русские тебе послали. Бросай свой серп».
Взял Даваа Мерген литовку. Головой крутит. Не знает, за что ему такое, а приезжий смеется, синие глаза щурятся на солнце:
– Бери, бери, мне к другим стойбищам надо ехать, другим раздавать литовки.
А через два лета тот же человек не верхом прискакал, а на телеге прикатил. Телега чудная – со стулом.
– Как работается, друг? – спросил он и опять щурится весело.
– Сильно хорошо, дарга. – Даваа Мерген косил литовкой траву.
– Нет, не совсем у тебя хорошо. Вот как надо. – И с этими словами гость понукнул лошадей. Телега одним боком вдруг припала к земле.
Будто табун саранчи застрекотал. Не телега это, а дьявол. Подчистую стрижет поле она.
– Русские прислали, – сказал гость.
Так появилась конная сенокосилка.
Потом в Хемчикской долине появились плуг, трактор, сноповязалка, молотилка – все из-за тех трех гор.
Близки вершины двух гор, а не сойдутся, далеко два друга, а встретятся.
В войну собирали араты в своих чумах, на своих кочевьях все, что могли и что, по их мнению, могло пригодиться в окопах советским солдатам, собирали и слали на фронт. Верблюд показывает себя в караване, человек в дружбе.
Караваны верблюдов, навьюченных вещами и продуктами, двигались через горы на северо-запад.
Караваны шли до автомобильных и железных дорог, перегружались.
Триста восемьдесят пять вагонов с подарками, сорок тысяч лошадей, деньги на три эскадрильи боевых самолетов, двадцать семь тысяч голов скота…
Тому, кто тебе щедро помогал в трудный твой час, в трудный день и в трудный год, как не помочь так же щедро! Беда соседа, беда брата – твоя беда. Ускакали первые кавалеристы-добровольцы, уехали на фронт первые танкисты-добровольцы… Проводил и Даваа Мерген своего старшего – Кунгу. Ждал от него вестей, все в степь глядел…
Жители украинского города Ровно прислали горсть земли из братской могилы, в которой похоронены воины-тувинцы, прислали воинам-тувинцам, оставшимся в живых, и письмо:
Дорогие друзья и товарищи!
В памятный день освобождения родного города от фашистского ига сердечно приветствуем Вас. Желаем Вам и в дальнейшем быть такими же мужественными, смелыми, какими Вы были в грозовые годы войны. Подвиг Ваш, дорогие защитники Родины, мы навсегда сохраним в своем сердце…
Вот оно! У патриотов города Ровно, живущих в Европе, и у маленького народа, живущего в глубине Азии, меж высокими Шапшальскими и Удинскими хребтами, одна родина. Как она одна у белорусов и узбеков, у якутов и молдаван. Естественно!
Копию этого дорогого письма дали Даваа Мергену: его Кунга в той братской могиле. Печалиться не надо – считает старик. Счастлив, кто принял смерть за сестру и за мать. Вдвойне счастлив – когда за народ. А его Кунга – за много народов! Никогда тувинцу не выпадало такое, чтобы сразу – за много народов.
В августе 1944 года чрезвычайная сессия Малого хурала трудящихся Тувинской Народной Республики единогласно приняла декларацию «О вхождении Тувинской Народной Республики в состав Союза Советских Социалистических Республик».
«Ручьи сольются – река, люди сольются – океан». С точки зрения жителя средней сибирской полосы, привыкшего к великим пространствам, Тува – это малый клочок земли, зажатый с одной стороны скалистым Алтаем, с другой Западным Саяном, с третьей хребтом Танну-Ола, и с востока – Прихубсугульскими горами. На самом же деле клочок этот немаленький, и даже совсем не клочок, если учесть, что на нем смогли бы разместиться Голландия, Бельгия, Дания, Швейцария, Люксембург – сразу. Это ощущаешь, когда едешь вот так по степи, в синеве таких вечерних сумерек, заворачивая за горные мыски, попадая в новые долины.
Свыше восьмидесяти процентов гор и меньше двадцати процентов равнинных участков – таков рельеф.
В Тоджинскую котловину забредали мамонты и шерстистые носороги. В Убсу-Нурской впадине паслись антилопы.
Очень резкие перепады суточных температур. Кроме того, резкие температурные отличия и между точками рельефа. На хребте термометр в январе, в предутренние часы, может показывать минус пятьдесят, а на дне долины – минус пятнадцать. Это объясняет, почему есть здесь животные, прямо противоположные по типу – обитатели холодной Арктики и жарких пустынь: козерог, северный олень, архар, снежный барс, дзерен, верблюд, корсак, кабан, ушастый еж…
Иностранные туристы, бывая здесь, удивляются: находящаяся на одной широте с Чехословакией и Бельгией, Тува имеет среднегодовую температуру воздуха почти минус пять, а в Брюсселе и в Праге плюс восемь. В межгорных складках прячется свыше четырехсот больших и малых озер. На одном из них прошлым летом побывал красноярский композитор Леонид Масленников с семьей, вернулся, рассказывал: «Вот беру этак спиннинг, цепляю пять обманок, бросаю, даю первому хариусу (а они там вот до локтя) увести леску на всю катушку… Потом начинаю подматывать. И вижу: кипит все. На каждой обманке по рыбине; а кроме того, за этими рыбинами еще идет стая рыбин, а среди – плавниками наружу таймени, как черные торпеды…»
Расстались с Даваа Мергеном мы в Хорум-Даге, огни бисером утекали по черноте снизу вверх, это подтверждало, что поселок расположен в межгорной чаще и что мы въехали со стороны долины.
Пошел я в заезжий дом ночевать: Даваа Мерген ненавязчиво, явно стесняясь, приглашал к себе, ширял рукой в темноте, в каком направлении его дом: в соседнем поселке, где немного людей осталось. Говорил, что через два дня он поедет в Кызыл и завезет меня к лесоводу Родиону Семеновичу Атаманову, это попутно. Поблагодарив доброго старика, обещал я, что заеду к нему как-нибудь в другой раз, потому что мне необходимо побывать там, где готовится ложе водохранилища Саяно-Шушенской ГЭС.
Это «другой раз» вышло нескоро, только в 1975-м. Старика я не нашел: за три года до этого он, будучи проводником в экспедиции, погиб в горах.
Нашел я дочь его, не ту, что в Ленинграде, а ту, что в Ак-Даше живет – Кюскелмаа. Низкорослая женщина лет тридцати пяти с угольно-черными, отливающими жиром волосами, гладко зачесанными и приколотыми на затылке красным гребнем. Из конторы, где она работает бухгалтером, Кюскелмаа провела меня к себе домой. Ворота на русский манер – дощатые, с резьбой по арке и с пилястрами на столбах. Двор полон ребятишек, и все русоволосые, а глаза жарко-черные, материны, и скулы тоже материны. Хозяйка нарезала на стол холодного мяса и домашнего сыра. Я спросил, а где хозяин и как его звать. Женщина сказала, что он повез археологам лопаты и продукты, тут недалеко, за рекой, а звать его Алеша. Мне вспомнилось, как говорил Даваа Мерген: «Когда дочь за русского выходит, тогда дети родятся с сердцем лебедя, а глазами орла». Смотрел я на ребятишек, прямоногих, очень красивых – дед, конечно, видел в них подтверждение своим словам.
– Ну и… как живете? – спросил я, не зная, о чем спрашивать, и отломил кусочек сыра, оказавшегося острокислым и соленым.
– Да вот… живем, – женщина передвинула на столе тарелки, убрала руки под широкую складчатую кофту, стала напряженно ждать, о чем я еще спрошу. Потом глянула почему-то холодно. – Вы если об отце, то он с нами не жил, он у Лагбы жил, у сына. Лагба, как похоронили мы отца, так в Кызыл уехал, там на заводе работает, механик он хороший…
Сопровождал меня товарищ из Дзун-Хемчикского райисполкома. Шофер свернул к реке. Был вечер. У костра, сразу очертившего круг желтовато-красного света, было не так тоскливо. Чтобы освободиться от давящего на душу ощущения, я стал прислушиваться к бульканию воды внизу и старался уловить взглядом момент, когда красный огонь на полешке переходит в фиолетовый. Из пристальных чащ доносилось какое-то удушливое харканье.
Мой спутник, крупного тела человек, сидел с подобранными под себя ногами, угрюмо раскачивался, наблюдая за действиями шофера у машины, и рассуждал:
– Вон там, по Аг-Сугу, крепость уйгурская была, чтобы с Саянского перевала никого не пускать… А моя местность отсюда севернее, за Джебашским перевалом. У нас там издавна народ жил только охотой. Другого занятия никакого. Соблюдались и заведенные когда-то порядки. Свой родовой участок в тайге, своя родовая гора. Выйдет человек, набьет мяса – в наших местах зверь тогда не переводился, – притащит к котлу… Просто. Естественно. Для здоровья благоприятно… Вот и я думаю… У многих по этому образу жизни уже тоска. Потому что просто все. Меньше думай. Доверяйся инстинкту. И вовсе не думай… А ведь послушайте… – вскинулся человек, и огромная широкая тень его метнулась мимо машины к реке. – Послушайте, а ведь ни черта не прожили бы мы тем самым своим давним делом. Не выжили бы без этого, что теперь имеем. У нас там, дед рассказывал, жило когда-то девяносто человек. Два рода. А теперь там уже больше трех тысяч. Где ж это набраться родовых охотничьих участков и родовых гор!.. Пестрая у нас история, да. Как лес в горах осенью – пестрая…
Во мне все, что сейчас и что было несколько лет назад – разговоры, думы, пейзажи, – все неотстоявшееся. И ничего мне не хочется упускать из памяти: ни оттенка в голосе моего давнего спутника Даваа Мергена, ни косматых сарлыков с раздавленными копытами, ни возбужденного блеска в глазах вот этого собеседника, ни русоволосых внуков арата во дворе, ни перепляса языков пламени в костре, ни того солнца, что, уходя, плавилось в снежной короне Менгулека, ни того, что тут где-то в восьмом веке были кирпичные городища уйгуров, построенные знаменитыми мастерами-согдийцами.
Косматость впечатлений. Потащу я их домой, в городскую квартиру, но там они будут ли жить?
Я часто думаю: открывает тебе какой-нибудь встречный свою жизнь, распахивает, ты волнуешься, видя в ней широту и подлинность. Вот оно, то самое! Способное выразить время, эпоху. Выхвати эту глыбу, всю в полосах света и теней.
Но ведь, наверное, не глыбу надо носить в себе, а всего лишь сколок той глыбы. Сколок, который бы имел насыщение всей глыбы.
Как отколоть? Отколи там, где световые прострелы – у-у-у! Отколи, где тени таятся, лохматясь, – э-э-э! Выбери место, где того чуть и другого чуть. Не то, не то!
Живописец срисовал бы вот этот костер и снес к себе в городской дом, где картина ему напоминала бы о нем. Только бы напоминала. Краски не могут передать пляску ежесекундно меняющихся в тонах языков. Натура всегда богаче, и разочарование и тоска художника перед неизбежностью будут всегда.
Низко висели в несколько слоев звезды. Звезды нижнего слоя походили на графины, в которые налита искрящаяся жидкость. Второй слой звезд – как разбросанные бильярдные шары, которые кто-то должен забить в лузу длинным кием (это сделает часа через три солнечный луч), а третий слой – рисовая крупа.
Степь мала в предрассветном, чуть подсиненном мраке. На холмах проступали развалины уйгурских городищ. В чащобе, где-то наверху, все харкало какое-то животное. Я сунул в траву руку: иней самый натуральный. Днем было тридцать четыре градуса плюс, а сейчас минусовая температура. Брр-рр. Перепадик! Мой спутник лазил на четвереньках, отыскивая в полутьме затухающие головешки, сгребая их в кучу, и старался предугадать, каким будет наступающий день.
Всякий год, как наступает июнь, едва пробьется на склонах меж камнями первый альпийский цветок и скалы начинают ухать, трескаясь на солнцепеках, из-за горных перевалов выходят тысячи людей с рюкзаками. Это туристы.
Считается, что по количеству исторических достопримечательностей на одном из первых мест в стране стоит Тарту. История там сопровождает туриста всюду, как запах камня, как запах цветов, человек там постоянно в измерении нескольких веков, это, говорят медики, выравнивает психику, и человек уже не может быть бездумным.
А разве вся южная Сибирь не может посостязаться в этом с тем же Тарту? Здесь быстро создается будущее. А для равновесия – что?
Корбюзье, создавая свой дом будущего, слишком устремил его в завтрашний, послезавтрашний день, вперед, не связав с историей, и люди не пошли в этот дом, сказав, что Корбюзье не населил дом воспоминаниями.
Медики давно утверждают, что для человека, где бы он ни жил, нужна пространственная перспектива. Без этого рано или поздно нервы его сдадут. Теперь они же утверждают, что историческая перспектива нужна человеку не меньше, если не больше. И не только для эмоционального настроя.
Старые крестьянские избы. На стенах фотографии бабушек, прабабушек, дедушек, прадедушек. Веерами. Что это, как не историческая перспектива!
Был я в Горно-Алтайске, очень близко соседствующем с Саянами, решил проверить: как она, осведомленность-то нынешних граждан по части предков давних? Из двадцати встреченных ни один не знал, что в их городе самый древний сибирский памятник. В Красноярске, в доме, в котором живу, спросил я соседей: примечательна наша Афонтова гора – чем? Ответ был примерно таким: «А там новый студенческий городок построили». Ну совсем как в туристском путеводителе: «На левобережье Енисея, на окраине Красноярска, высится Афонтова гора с новыми зданиями студенческого городка». И все.
А ведь Афонтова гора – это уникальность, она известна палеонтологам всего мира.
Только избушку построишь без фундамента, а не дом большой. «Разве есть нынче сомневающиеся, что история – фундамент?» – спросил меня один знакомый архитектор.
На одной со мной лестничной площадке старик живет, молодость его в прошлом столетии – дед Саша. Никаких особых заслуг перед нами не имеет, даже наоборот – он с большими сомнениями принимает наше сегодняшнее, то есть то, чем мы гордимся. И однако…
Очень грустно, однако, будет, когда не станет на моей лестничной площадке деда Саши, который уже тем, что живет, придя в нашу жизнь из навсегда отошедшего, уравновешивает в нас что-то. Об этом я подумал, когда походил по старому кладбищу деревни Бора-Тайга, что на правом берегу реки Ак-Суг.
Южная Сибирь с ее сочетанием разных географических зон, с ее древним и современным бытом, с ее памятниками многотысячелетней истории, с ее промышленными комплексами может быть тем самым идеальным коромыслом, на концах которого прошлое и будущее, как два полных нерасплескивающихся ведра.
В Шагонаре первый секретарь Улуг-Хемского райкома партии Семен Кунгаевич Буянды, человек с добрым, ровным взглядом спокойно и мягко улыбающихся глаз и таким же ровным, тихим голосом, пригласил к себе второго секретаря, темноволосого, в очках, похожего на школьного учителя, а с ним заместителя председателя райисполкома и велел им подробно проинформировать меня о делах, связанных с будущим водохранилищем Саяно-Шушенской ГЭС, а также дать мне любые другие сведения, касающиеся Улуг-Хемского района.
Потом сказал, положив тяжелые крестьянские руки на стол:
– Республика ждет большой электрической энергии от Саянской ГЭС. Наша тувинская пословица гласит: «Чего мать не видела – дочь увидит, чего отец не видел – сын увидит».
Шагонар стоит так, что с одной стороны берег Енисея, с другой – автомобильная трасса, связывающая Кызыл с Ак-Довураком.
В зону затопления попадают, а значит, и подлежат переноске на возвышенность поселки Кок-Чыраа, Чаа-Холь, Урбюн, Кара-Тал и сам Шагонар, районный центр.
Перспектива Шагонара, как сказал первый секретарь, – комбинат на базе известняков, поваренной соли, каменного угля…
– Вы к нам через пять лет приезжайте, вот тогда посмотрите! И свой широкоэкранный кинотеатр будет, улицы асфальтом покроем, на водохранилище лодочную станцию сделаем, яхты пустим…
Прекрасно, когда мечтается!
Тает в голубизне величественно вставший на дыбы над степью Хайыракан. Гора-медведь. Пестрят столбы, обозначающие линию будущего водохранилища. Каменный медведь, должно, для того и поднялся дыбом, чтобы защититься от морского прибоя.
Когда-то здесь путешествовал известный писатель Г. И. Кублицкий, ему местный житель Оскал рассказывал о том, что давным-давно тут жил самый главный колдун. Сын у него был – Иммакай. Старик захотел свой опыт передать сыну, чтобы тот имел власть над людьми, стал колдуном. А Иммакаю нравилось по горам ходить, деревья выращивать да птиц слушать. Ну и убежал он от отца на Хайыракан, деревья спрятали его в своих ветках. Старый колдун созвал всех своих помощников, те стали бить в бубны, выть, шуметь, и оттого по небу красные облака пошли, огненный дождь над горой пролился, весь лес по склонам и вокруг по степи сгорел вместе с птицами и зверями. Сгорел и Иммакай. Тысячи лет на Хайыракане и вокруг ничего не росло. И вот…
В Шагонаре я встретил Родиона Семеновича Атаманова, того самого лесовода, о котором когда-то в Кубайке рассказывал мне тувинец по имени Даваа Мерген: «Туда едешь – нету деревьев, оттуда едешь – бегут они, маленькие деревья, как ребятишки».
Едем мы осмотреть опытные полезащитные лесные полосы. За рулем сам Родион Семенович.
Лесов здесь на первый взгляд много – свыше миллиарда кубометров. Это больше, чем в соседней Хакасии. Но растут они на высотных склонах, к хлебным нивам и пастбищам не спускаются.
На юго-востоке массивы лиственницы и кедра уходят к гольцам, темнеют в подоблачной высоте широкими ожерельями.
Долины, лишенные лесов, не могут без их защиты вырастить хорошие травы. Растут разреженно низкорослые полынь, житник, змеевка, качим пустынный, ковыль…
Сколько веков человек мечтал (а Тува была заселена уже в палеолите) спустить леса в долины, ближе к своему жилью, чтобы противостоять весенним и осенним бурям, засухе, да все не мог. И вот теперь только началось.
В Кызыле приняли решение: полезащитных лесных полос создать столько-то и на такой-то площади, закрепительных насаждений, в смысле облесения оврагов, балок, склонов и прочих неудобных земель – столько-то. Не имея опыта, араты думали, что теперь, при технике, у-ух, раз, раз – и сделают! И, грешным делом, Родион Семенович тоже так думал. Бывший колхозный кузнец, тракторист, лесовод-самоучка, тогда заочно учившийся в Сибирском технологическом институте, он считал, что раз по ту сторону Саян, в соседней Хакасии, дело с посадками деревьев получается неплохо, значит, выйдет неплохо и тут. А что вышло? Заложили полоски этакие, где коротенькие – вокруг оврагов, – а где от горизонта до горизонта. Стали ждать: дескать, вот-вот зазеленеют деревца, а потом и рощи зашумят. Колхозники, потомки древних аратов, приезжали на лошадях и верблюдах, глазели: им рощи в сухой полынной степи уж виделись вьяве.
Но сникли деревца. Приживаемость – ноль. Такой удар ошеломил и авторитетных консультантов из Красноярска, которые все подсказывали: вы, дескать, не так, а так… Были посажены деревца еще. Опять приживаемость – ноль.
– Тут-то и началось. Вопросы, вопросы. Отчего да почему? Первую неудачу мы могли еще как-то объяснить случайностью. Себе и людям объяснить. А вот вторую неудачу как объяснишь случайностью? В колхозах и совхозах поняли, что рассчитывать на нас, лесоводов, не следует и что от надежды обновления земель надо отказаться. Поняли и мы, лесоводы: пригодное где-то, за пределами Саян, у нас, в Засаянье, не годится. Где еще так вплотную уживаются полупустынная, сухостепная, степная и лесостепная зоны при недостатке кислорода, при осенних, весенних ветровых бурях и при круглогодовой низкой температуре? – Родион Семенович Атаманов позудил затылок под кепкой. – Я что-то не припомню. Нам дали рекомендацию: сейте лиственницу, она, дескать, у вас пойдет. Почему пойдет? Потому что сорок восемь процентов наших лесов составляет она, лиственница. Но ведь и кедр составляет почти такой же процент. Однако кедр не рекомендуют, знают, что кедр растет у нас только на самых верхних горных участках. Но ведь и лиственница тоже сама собой нигде тут за тысячи лет не спустилась в долину. Она тоже любит места высокие с соответствующей почвой и увлажненностью. Почему же она станет расти в Убсу-Нуре или вон там, у подножия Уюкского хребта? Значит, задача в проведении строгой дифференциации. Выяснить, где какому дереву расти… Как говорится, каждому овощу свою грядку.
Атаманов обратил внимание на самое простое: тысячи лет с гор слетали вниз семена деревьев, и ни одно семечко не проросло. Значит, ясно: для этой низины ищи другое дерево. Исследуй тип почвы, влагу – и ищи.
От речки пыльный проселок уводит за холм. Навстречу машине течет яркая синева горизонта; расступившись, одни холмы отошли к востоку, другие – к юго-западу.
Моим спутником овладевает напряжение, он всматривается, пригибая шею, потом, затормозив, бежит, и жесткая желтоватая трава, растущая круговинами, опутывает его исшорканные сапоги. Кепку с головы сдернул. Крупная черная фигура с разметанными волосами глядится на полужелтом, полузеленом и полусинем фоне контрастно, совсем никак не вписываясь.
Человек опустился на корточки, приложил руки к земле, повернул ко мне голову.
– Идите сюда! – крикнул он. – Этот наш угол находится в центральной части азиатского материка. Отличительная особенность в том, что даже равнинные территории… Я уже не говорю о хребтах. Равнинные территории имеют приподнятость над уровнем моря на шестьсот, тысячу и тысячу двести метров. Удаленность от океанов и барьерная роль горных цепей привели к особенному климату. Зимой и летом нет ветра. Посмотришь в декабре на любой кустик – куржак виснет. Тишина и в июне, июле: ни травинка не дрогнет. Зато весна и осень крутят: ветра шквальные. Все гудит. С полей улетает мелкозем. А с дождем вовсе плоховато.
Я всматриваюсь. Да, трава и сейчас не дрогнет. Воздух в котловине дремлет, хотя вверху, в скалах, ветер будто бы есть: клонятся караганники.
Меж ладонями у Родиона Семеновича деревце-хлыстик с дюжиной тугих сочных листков. Такие крохотные веселые деревца рядками по всему прихолмку.
– Материал и выбор оптимального срока высадки… Конечно, соответствующая обработка… Ноне подумайте, что у нас теперь все пойдет гладенько. Нет, еще вопросов и вопросов! Предлагаем управлению гидрометеослужбы, которое в Красноярске находится, упорядочить у нас тут расположение гидрометеопостов и станций. Без этого мы не можем быстро исследовать, откуда и как берется влага в наших зонах, как происходит влагонакопление. В управлении на наше предложение или отмалчиваются, или говорят, что нет средств. Помилуйте, какие же это надо средства! Наоборот! Сейчас тут разбросано около сотни постов, разбросано без всякой научной обоснованности. Когда-то, много лет назад, торопились это сделать, вот и разместили абы где и абы как. Теперь мы поняли, как надо размещать. К примеру, от северного склона Уюкского хребта через Арыг-Бажы, правее Торгалыга, через верховье Элегеста, на хребет Танну-Ола, к Убсу-Нуру. По одной линии. Цепочкой. Чтобы пересечь все климатические и почвенные зоны. И картина будет сразу ясна: где что сажать и в какое время. Дополнительных средств не потребуется, надо только посты со штатом работников заменить постами автоматическими, то есть без работников. Средства, наоборот, сэкономятся…
Над горами начинают плавать облака, концентрируясь и темнея, обещая там покропить влагой, над степью же звенит зной. Над степью дождя не предвидится. Градусник на колышке, воткнутом в землю, показывает тридцать четыре градуса. Серыми пятнами перекочевывают к низинным балкам дрофы.
Сколько горячей увлеченности надо нести в сердце своем, чтобы вот так радоваться листочкам, брызнувшим среди голого места!
Нависающие в небе хребты, плавающие в синеве острозубые скалы, разбросившаяся у их основания степь, вот эти вымирающие птицы, утомленные жаждой, когда-то очень многочисленные, теперь крайне редкие – как надо любить все это!
Долго Атаманов был на разных работах, далеких от леса – то кладовщиком, то трактористом, то председателем сельсовета, – пока не нашел это вот, свое. Заочный институт, заочная аспирантура… Теперь дочь его Галина – тоже по лесному делу.
Лесовод все сидит среди обожженного зноем пустого поля над деревцем, охватив его у земли, у самого комелька, широкими ладонями, над деревцем, которому назначение – оживлять это неудобистое ковыльное поле, сделать его тучной нивой.
Так и остался в моей памяти этот человек сидящим на корточках на склоне прихолмка над деревцем с дюжиной тугих листьев. Напористый человек, мечтающий пока не о многом, нет, а лишь о том, чтобы каждый степной гектар в Засаянье давал хотя бы пять центнеров трав (пока дает два центнера), чтобы каждый гектар запустелой нынче земли смог прокормить две-три овцы…
Пастухи-тувинцы говорят, что у человека, поднимающего на бросовых землях лес, сердце Иммакая.
Полгода спустя я получил от лесовода письмо:
«Понимание моей работы населением растет. Это радостно. Но бывает и туго, я тогда начинаю терять перспективу. Перспективу своей работы… В том смысле, что не могу убедить кое-кого из начальства в важности изучения способов подготовки почвы, посадки и выращивания леса в полупустынной, сухостепной и степной зонах. Оно, начальство, считает, что я могу все это (то есть лес выращивать) делать очень легко (без транспорта, без приборов, без других средств) и один, ибо, дескать, что такое выращивать лес – сажай и будет расти, ведь вон в горах растет без чьей-либо помощи. Есть чиновники, от которых многое зависит в нашем деле, они слышали о лесе, но что он такое есть – не знают, толком и знать не хотят. Лес – это хлеб, кислород, влажность степей, это жизнь для людей, зверей, растений; для этого стоит работать и драться».
Вот так: драться не только с условиями природными.