Не будет преувеличением или ересью сказать, что христианство – явление, по сути, сирийское. Во-первых, Галилея, где оно зародилось, была на отшибе Иудеи, говорили там по-арамейски, и более того – галилеяне не были евреями по крови, хотя и считались, по религиозному принципу, иудеями. Обращением своим в иудаизм они обязаны, однако, насильственным действиям Маккавеев (Хасмонеев), которые, как помнит читатель, поначалу терпели притеснения от Селевкидов, но затем сами стали угнетателями для окрестных племен и земель. Как справедливо отметил французский просветитель XVIII в. барон Гольбах: «Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне». Во-вторых, географически что Галилея, что Иудея на рубеже эр по-прежнему входили в обрисованную еще в предисловии «большую Сирию». Так что… А если вспомнить знаменитейшую фазу из «Деяний апостолов», в которой община именно бывшей столицы Селевкидов, Антиохии-на-Оронте, была удостоена первой принять наименование христианской: «Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами» (Деян. 11: 26), то вопрос о сирийском происхождении христианства просто отпадает сам собой, превращаясь в аксиому. Тем более что именно в Сирии оно расцвело необычайно буйным цветом, дав изобилие самых разнообразных и причудливых своих форм, многие из которых впоследствии были заклеймены как ереси – с точки зрения стремившегося к господству над умами, душами и телами официального византийского православия.

Объем книги строго регламентирует растекание мыслью по древу, поэтому оставим в стороне общеизвестное из Нового Завета – что апостолы, в большинстве своем, были галилеянами, что Иисус в своих странствиях нередко захаживал в «языческое» заиорданское Десятиградие, что, наконец, ярый гонитель нового учения, высокообразованный фарисей Савл из малоазийского Тарса[143], чистокровный иудей и при этом – римский гражданин[144], именно по пути в сирийский Дамаск (где он должен был преследовать тамошних христиан) пережил уникальный духовный опыт, обративший его из ярого преследователя в не менее фанатичного проповедника новой веры. За это его самого пытались убить уже в Дамаске, подстерегая в засаде у ворот, и только христиане помогли ему избежать смерти, ночью тайно спустив с городской стены в плетеной корзине (см.: Деян., гл. 8–9).

Интересно то, что довольно скоро именно Антиохия становится одним из главных христианских центров – а может, и самым главным в тот период первичной апостольской проповеди на сиро-финикийском побережье, до т. н. миссионерских путешествий апостола Павла. В «Деяниях» сказано о событиях примерно 40–44 гг. н. э.: «Между тем рассеявшиеся от гонения, бывшего после Стефана, прошли до Финикии и Кипра и Антиохии, никому не проповедуя слово, кроме иудеев. Были же некоторые из них кипряне и киринейцы, которые, придя в Антиохию, говорили еллинам, благовествуя Господа Иисуса. И была рука Господня с ними, и великое число, уверовав, обратилось к Господу. Дошел слух о сем до церкви Иерусалимской, и поручили Варнаве идти в Антиохию. Он, прибыв и увидев благодать Божию, возрадовался и убеждал всех держаться Господа искренним сердцем; ибо он был муж добрый и исполненный Духа Святого и веры. И приложилось довольно народа к Господу. Потом Варнава пошел в Тарс искать Савла и, найдя его, привел в Антиохию. Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей, и ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами. В те дни пришли из Иерусалима в Антиохию пророки. И один из них, по имени Агав, встав, предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и был при кесаре Клавдии. Тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям, живущим в Иудее, что и сделали, послав собранное к пресвитерам через Варнаву и Савла» (Деян. 11: 19–30).

Это неудивительно. Антиохия была столицей римского наместника, население ее составляло порядка 200 000 человек (а по иным оценкам – и все 500 000!), из них не менее пятой части – иудеи; туда с Востока и Запада стекалось и все самое прекрасное, и все самое дурное. Видный французский библеист Э. Ренан так «прошелся» по столице римской Сирии в духовно-нравственном отношении: «Гнусные нравы многих левантинских городов, где господствовали интриги, где были распространены самые грубые мысли, едва ли могут дать нам понятие о той степени растления, в котором пребывало население Антиохии. Это было дикое скопище шутов, шарлатанов, мимов, магов, чудотворцев, колдунов, обманщиков-жрецов, город скачек, гонок, танцев, процессий, торжеств, вакханалий, безумной роскоши, всех сумасбродств Востока, самых вредных суеверий, фанатических оргий. То дерзкие, то раболепные, то трусливые, то наглые антиохийцы[145] служили живым образцом той черни, преданной цезаризму, которая не знает ни роду, ни племени, ни честного имени, которое стоило бы беречь. Большое “Корсо”, пересекавшее весь город, в течение всего дня было наводнено толпой, праздной, легкомысленной, непостоянной, склонной к мятежам, которая была не прочь посмеяться, попеть, послушать пародию, шутку и сотворить любую гадость. Литература в городе процветала, но исключительно риторическая. Зрелища были по меньшей мере странные. Были, например, игры, в которых принимали участие группы совершенно обнаженных девушек, с одной лишь повязкой вокруг бедер. Во время знаменитого праздника Майумы куртизанки при всей публике плавали в бассейнах, наполненных прозрачной водой. Это был какой-то чувственный экстаз, какой-то сон Сарданапала, где перемешивались все способы удовлетворения сладострастия, все формы разврата, не лишенные, однако, некоторой утонченности. Поток грязи, в конце концов затопивший Рим, изливался главным образом из долины Оронта».

Что ж, тем обильнее было поле для христианского перевоспитания; к тому же было очевидно, что некоторые трудности не могут перевесить то изобилие возможностей, которое давало адептам нового учения «овладение» Антиохией – при посредстве огромной местной иудейской диаспоры, которая, впрочем, могла как помочь апостолам, так и навредить – см. случаи в малоазийских городах, описанные в «Деяниях». Ренан, во всяком случае, подчеркивает: «Число евреев, обращенных в Антиохии, было также весьма значительно (Деян.11: 19–20; 13: 1). Есть основания предполагать, что они сделали первый шаг к сближению с язычниками. Итак, на берегах Оронта осуществилась та религиозная связь между расами, о которой мечтал Иисус, или, лучше сказать, мечтали все пророки в продолжение шести веков».

Именно Антиохия стала стартовым пунктом для апостола Павла и его спутников, когда он отправлялся в первое и третье свои миссионерские путешествия, также и во втором его путь шел через этот город (см. Деян., гл. 15–21). Туда же он и возвращался по завершении своих проповеднических трудов. Антиохия же выдвинула одного из первых активных деятелей апостольского времени – диакона Николая (см. Деян. 6: 5). Согласно восточной традиции, здесь написал свое Евангелие св. апостол и евангелист Матфей. Не была Антиохия чужда и апостолу Петру; епископ Кассиан (Безобразов) предполагает, что именно туда он отправился после своего освобождения из уз (см. Деян. 12: 17). Для латинского Запада эпохи Крестовых походов Антиохия вообще считалась «престолом Св. Петра» – из политических мотивов, конечно, оправдывавших ее захват. Доныне фасад эпохи крестоносцев скрывает древнюю церковь, оборудованную в т. н. гроте Св. Петра в горе Сильпий (византийцы называли ее Ставрин – «Крестовая»). Новый завет сохранил интересные свидетельства нелегких взаимоотношений двух первоверховных апостолов, и одно из них касалось именно Антиохии. Павел писал галатам: «Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (Гал. 2: 11–14)[146]. Это была не просто заочная пикировка двух виднейших апостолов, и даже не в том суть проблемы, как в новых условиях быть с законом Моисеевым, хотя знаменитый «апостольский собор» в Иерусалиме (между 49 и 51 гг.) как раз занимался решением того, следует ли христианам из не-евреев соблюдать ритуальные предписания Моисеева закона, и вынесенное либеральное решение было отправлено именно в Антиохию: «Ибо угодно Святому Духу и нам не возлагать на вас никакого бремени более, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите» (Деян. 15: 28–29). Нет, речь шла об одной из первых язв, постоянно терзающих тело церкви на протяжении тысячелетий – расколе.

Ренан пишет: «Антиохийский разрыв все-таки, по-видимому, оставил глубокие следы. Великая церковь на Оронтских берегах раскололась на два, если можно так выразиться, прихода, с одной стороны – на приход обрезанных, с другой – на приход необрезанных. Обособленность этих двух частей церкви продолжалась долгое время. В Антиохии были, как говорилось позднее, два епископа, из которых одного поставил Петр, другого – Павел. Этот сан принадлежал после апостолов, по имеющимся сведениям, Эводу и Игнатию[147]». Так или иначе, значение Антиохии в ранней истории христианства подчеркивалось неофициальным наименованием «второй столицы христианства» – после Иерусалима.

Разрушение последнего привело к дальнейшему распространению христианства по Средиземноморью через посредство спасшихся эмигрантов, иудеохристиан (окончательное размежевание двух общин произойдет позже, после уничтожения Иерусалима в 135 г. войсками Адриана: христиане станут более нетерпимы к иудеям, иудеи замкнутся в своей синагоге); при этом центром христианства становится малоазийский Эфес, где общину апостол Иоанн Богослов (римская община, одно время возвысившаяся, была обескровлена еще Нероном). Однако и Антиохия с гибелью Иерусалима в административном смысле заняла его место для его бывших земель влияния, так что, хотя это и не совсем верно (ибо в этом случае реалии позднего времени переносятся на время, когда этого подразделения еще не существовало), некоторые исследователи, отражая сам факт, начинают титуловать Антиохийское епископство после 70 г. архиепископством, а то и вообще – митрополией («архиепископ», как первенствующий по сравнению с группой прочих епископов города или определенной области, напр. Ликии, Фригии и т. п., впервые отмечен в документах середины IV в.; «митрополит» – главный епископ над своими собратьями той или иной провинции Римской империи, его определение дано на I Вселенском соборе 325 г.).

Любопытной фигурой сирийского иудеохристианства является Афраат (он же Фархад, известный также как «персидский мудрец») – в середине IV в. составивший «Тахвит» – 22 проповеди (толкования, назидания и т. п.) по числу букв алфавита, плюс вне их числа – проповедь «О виноградной лозе». Характерно, что, будучи обращенным христианином (а впоследствии, вероятно, и епископом), в своей полемике он пользуется приемами иудейских религиозных школ и их аргументами – явно, часть своего образования он получил там. Он любит контрастные противопоставления. Папа Бенедикт XVI пишет о нем: «В своих Тахвитах Афраат рассматривает самые разные темы. Верный сирийкой традиции, он часто представляет спасение, совершенное Христом, как исцеление и, следовательно, Христа – как лекаря. Грех же видится ему как рана, которую может залечить только покаяние: “Человек, раненный в бою, – говорит Афраат, – не стыдится отдать себя в руки мудрого лекаря… точно так же и тот, кто был изъязвлен Сатаной, не должен стыдиться признать свою вину и удалиться от нее, испрашивая лекарства покаяния” (Тахвита 7, 3). Другая важная тема, которую поднимает Афраат в своем труде, касается обучения молитве, и в особенности Христу как наставнику в молитве… Для Афраата христианская жизнь сосредоточена на подражании Христу, принятии ярма и следовании по пути Евангелия. Одна из тех добродетелей, которые наиболее пристали ученику Христа, – это смирение. Оно играет центральную роль в духовной жизни христианина: человек убог по своей природе, и только Бог возносит его к высотам своей славы. Смирение, замечает Афраат, не имеет негативного смысла: “Если своими корнями человек уходит в землю, то плоды его поднимаются к Господу, полному величия” (Тахвита 9, 14). Оставаясь смиренным в тех земных реалиях, в которых он живет, христианин может вступить в общение с Господом: “Смиренный смирен, но сердце его возносится на головокружительные высоты. Его телесные глаза лицезреют землю, но духовные очи устремлены ввысь” (Тахвита 9, 2)… По мнению этого древнего мудреца, молитва совершается тогда, когда Христос живет в сердце христианина и призывает его к непрестанному служению ближнему. Он пишет: “Давай облегчение измученным, навещай больных, спеши на помощь нищим – вот твоя молитва. Молитва хороша, и плоды ее прекрасны. Молитва принята, когда она дает облегчение ближнему. Молитва услышана, когда в вей содержится также и прощение обид. Молитва сильна, когда наполнена Божьей силой” (Тахвита 4, 14–16)».

Тем временем в Сирии происходит постепенное становление еще одного важного христианского центра, ныне малоизвестного, но довольно значимого в первые века христианства – Эдессы, сейчас находящейся на территории Турции (Шанлыурфа). Когда-то ее называли Афинами сирийского мира! Эту значимость подчеркнул в IV в. епископ Евсевий Кесарийский, то ли создав, то ли приведя предание о царе Авгаре V Черном (правил с 4 г. до н. э. по 7 г. н. э., потом еще в 13–50 гг.) в своей «Церковной истории» – по крайней мере, он утверждает, что использовал подлинные документы, переводя их с сирийского:

«История Фаддея такова. Божественность Владыки и Спасителя нашего Иисуса Христа, прославляемая среди всех людей за свою чудотворную силу, привлекла тьмы людей даже из чужих, очень далеких от Иудеи стран, которые надеялись на исцеление болезней и разных страданий. Поэтому и царь Авгарь, славно управлявший народами по ту сторону Евфрата, но мучимый болезнью, излечить которую было не в силах человеческих, узнав об имени Иисуса и Его чудесах – о них согласно свидетельствовали все, – решил умолять Его, послав гонца с письмом и просьбой об избавлении от болезни. Спаситель не внял тогда его просьбе, но удостоил особого письма, в котором обещал прислать одного из Своих учеников излечить его болезнь и вместе спасти его и всех его близких. Обещание это было вскоре выполнено. После Воскресения Христа из мертвых и Вознесения Фома, один из двенадцати, по внушению Божию отправляет Фаддея, принадлежавшего к числу семидесяти учеников Христовых, в Эдессу благовествовать учение Христово. Он выполнил все, что обещал Спаситель наш.

Имеется письменное тому свидетельство, взятое из архивов Эдессы, которая была тогда столицей. Среди государственных документов, сообщающих о событиях древних и современных Авгарю, сохраняется с того времени и доныне следующий рассказ. Нет, кажется, ничего интереснее этих писем, полученных мной из архива и переведенных слово в слово с сирийского.

Копия письма, написанного топархом Иисусу и отправленного в Иерусалим со скороходом Ананией:

“Авгарь, сын Ухамы, топарх, шлет приветствие Иисусу, Спасителю благому, явившемуся в пределах Иерусалимских. Дошел до меня слух о Тебе и об исцелениях Твоих, что Ты творишь их без лекарств и трав. Ты, рассказывают, возвращаешь слепым зрение, хромым хождение, очищаешь прокаженных, изгоняешь нечистых духов и демонов. Ты излечиваешь страдающих долгими болезнями и воскрешаешь мертвых. Слушал я все это о Тебе и усвоил умом одно из двух: или Ты Бог и, сойдя с неба, творишь такие чудеса, или Ты Сын Божий, творящий чудеса. Поэтому я и написал Тебе и прошу Тебя: потрудись, приезжай ко мне и болезнь мою исцели. Слышал я еще, что иудеи ропщут на Тебя и против Тебя злоумышляют. Город мой очень маленький, но почтенный, и его нам двоим хватит”.

Вот что и как писал Авгарь, когда Божественный свет лишь немного озарил его. Но нужно выслушать и письмо Иисуса, посланное к нему через того же письмоносца. Оно не многословно, но исполнено силы. Вот его текст:

Ответ Иисуса топарху (Авгарю) через скорохода Ананию:

“Блажен ты, если уверовал в Меня, не видев Меня. Написано обо Мне: видевшие Меня не уверуют в Меня, чтобы неувидевшие уверовали и ожили. А что ты приглашаешь Меня к себе, то надлежит Мне исполнить здесь все, ради чего Я послан; а когда исполню, то вознесусь к Пославшему Меня. Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою и даровал жизнь тебе и тем, кто с тобой”.

К этим письмам присоединено было следующее, написанное тоже по-сирийски:

“После Вознесения Иисуса Иуда, прозванный Фомой, послал (к Авгарю) апостола Фаддея, одного из семидесяти. Придя, он остановился у Товии, Товиева сына. О нем прослышали и сообщили (Авгарю), что тут апостол Иисуса, как тебе было обещано. И начал Фаддей силой Божией врачевать всякую болезнь и всякую немощь, так что все изумлялись. Когда же (Авгарь) услышал о великих и чудесных делах его, пришло ему на ум, что это как раз тот, о котором Иисус писал:

“Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою”.

Авгарь получает Нерукотворный Образ от апостола Фаддея. Около 944 г.

Позвал он Товию, у которого Фаддей остановился, и сказал: “Слышал я, что какой-то могущественный человек остановился у тебя. Приведи его ко мне”. Товия, вернувшись к Фаддею, сказал: “Топарх (Авгарь) позвал меня и велел привести тебя к нему, чтобы ты исцелил его”. И Фаддей сказал: “Иду, я ведь к нему и послан в силе”.

На другой день на рассвете Товия, взяв Фаддея, отправился к Авгарю. Когда он вошел, то Авгарю, перед которым стояли первые люди страны, явилось великое знамение на лице апостола Фаддея. Видя это, Авгарь поклонился Фаддею до земли. Все стоявшие вокруг изумились, потому что не видели знамения, которое явилось одному Авгарю. Он спросил Фаддея: “Поистине ли ты ученик Иисуса, Сына Божия, Который сказал мне: “Пошлю тебе одного из учеников Моих, который вылечит тебя и дарует тебе жизнь”. И Фаддей сказал: “Так как ты крепко уверовал в Пославшего меня, то я и послан к тебе. И если будешь веровать в Него, как веришь, то исполнятся желания сердца твоего”. И Авгарь сказал ему: “Я так уверовал в Него, что взял бы войско и перебил бы иудеев, которые Его распяли, если бы не помешала мне римская держава”. И Фаддей сказал: “Господь мой исполнил волю Отца Своего и, исполнив, вознесся к Отцу”. Говорит ему Авгарь: “И я уверовал в Него и в Отца Его”. И говорит Фаддей: “Поэтому во имя Его возлагаю на тебя руку мою”. И как только он сказал это, как Авгарь исцелился от болезни и страданий своих.

Изумился Авгарь: что слышал он об Иисусе, то на деле свершилось на нем через Его ученика Фаддея, который исцелил его без лекарств и трав, и не его только, но и сына его Авда, болевшего подагрой. Тот тоже, подойдя к Фаддею, упал ему в ноги и был исцелен молитвой и прикосновением руки. Фаддей исцелил много их сограждан, творил великие чудеса и проповедовал слово Божие. Потом Авгарь сказал: “Ты, Фаддей, делаешь все это силой Божией, и мы сами изумлены. И потому, прошу тебя, расскажи мне о пришествии Иисуса, как оно произошло, о могуществе Его и о том, какой силой творил Он все, о чем я слышал”. И Фаддей сказал: “Сейчас я ничего не скажу, так как я послан проповедовать слово во всеуслышание. Но завтра созови мне всех твоих граждан, и я буду им проповедовать и посею в них слово жизни: расскажу о пришествии Иисуса, как оно совершилось, о посланничестве Его и о том, для чего Он был послан Отцом, о могуществе Его и делах Его, о тайнах, которые Он поведал миру, о силе, которой Он творил это, о новизне Его учения, о Его умалении и уничижении, о том, как Он Сам Себя смирил и умер, как умалил Свое Божество, как был распят, сошел во ад, сокрушил ограду, от века несокрушимую, воскресил мертвых, как сошел один, а восшел к Отцу Своему с великим множеством людей”.

Авгарь приказал своим гражданам собраться ранним утром и слушать проповедь Фаддея, а затем распорядился выдать ему золота чеканной монетой и в слитках, но тот не взял, сказав: “Если мы оставили свое, то возьмем ли чужое?” Происходило все это в 340 году (Селевкидской эры, соответственно, в 28–29 г. н. э.; интересное подтверждение того, что аббат Дионисий Малый промахнулся на несколько лет, исчисляя “нашу эру”, – в 28–29 г. Христос, получается, уже пострадал; однако это соответствует исторической дате его рождения ок. 7–4 гг. до н. э., когда умер Ирод. – Е.С.). Вот что кстати и не без пользы приведено здесь в дословном переводе с сирийского». Позднее этот случай разросся в предание о т. н. Спасе Нерукотворном, суть коего в том, что Христос послал Авгарю плат, которым до того утерся и на котором отпечаталось лицо Спасителя; им царь и исцелился[148].

Эдесса была основана Селевком Никатором и являлась столицей области Осроена, расположенной на берегах Евфрата и Кабура: с севера она граничила с областями Софена и Коммагена, к западу от нее располагались Алеппо и царственная Антиохия, на юг от нее располагался Дура-Эвропос, с востока нависала Парфия; над самой Парфией и крошечной Софеной располагалось обширное Армянское царство. Иаков Эдесский в своей хронике, однако, отстаивает древность своего града, утверждая, что его построил сам библейский Немрод, сын Ханаана, и назвал Урхай (отсюда – Урфа; местные предания считают, что здесь бывал библейский праотец Авраам); потом его разрушил Сеннахериб во время своего похода на Иерусалим, и тот стоял в руинах до времен Александра Македонского. С развалом империи Селевкидов в Эдессе, крупном экономическом и, самое главное, интеллектуальном центре, обосновалась своя династия, к 135–130 гг. до н. э. объявившая себя царской. В основном, ее цари принимали имя Авгаря (Абгара, причем есть мнение, что это именно титул, переводимый, как «могущественный»), Ваэля (не Ваал ли – «господин» – часом?), Ману. Авгарь V якобы переписывался со Христом (см. выше). Авгарь VII известен своим восстанием против Траяна; в 118 г. он был низложен, но его потомки правили царством вплоть до 242 г., когда оно было окончательно поглощено Римом.

В III веке[149] именно здесь зародилась вторая (после Антиохийской) сирийская богословская школа[150], известная как Эдесско-Нисибийская, она же – Восточно-Сирийская, сыгравшая немалую роль в христианской «войне идей», разразившейся ересями Ария и Нестория. Но об этом – позже, здесь же пока отметим примечательный факт того, что до нашего времени сохранились несколько древнейших уставов данной школы (V в.), заверенных подписями и печатями епископа, ректора и собрания преподавателей – т. о., можно говорить о ней как о своего рода учебной корпорации, прообразе средневекового европейского университета. Этот устав опубликован в качестве приложения к работе Н. В. Пигулевской «Культура Сирии в Средние века», к которой мы и рекомендуем обратиться заинтересовавшимся читателям. А если коротко, парой интересных штрихов… Студенты-школяры во все века были одинаковы! «Правило третье. Если некоторые из братьев, прибывшие в школу заниматься учением, оставят свои обеты и вознамерятся брать женщин, или будут застигнуты при прелюбодеянии, разврате, воровстве, колдовстве или в мнении, противоречащем истинной вере, или опустятся до того, чтобы распространять суетность, то есть клевету, злословие, распущенность, ложь и украдкой переходить из дома в дом ради выпивки, ссор или бунта, все собрание должно постановить не допускать их в школу и удалить их из города… [Правило] восьмое. Братья, состоящие в звании школяров, без настоятельной необходимости не смеют уклоняться от писания, научных занятий, толкований школы и чтения сообща». Характерна антивизантийская направленность некоторых статей устава, например: «Правило четвертое. Братья, состоящие в школе, без согласия и разрешения [известных] братьев и эконома школы не смеют отправляться в землю ромеев ни ради учения, ни под предлогом молитвы, а также и для того, чтобы покупать и продавать… Те же, которые ездили ради торговли, будут приняты, после того как будет отобрано то, что они приобрели в земле ромеев, и отдано в казну школы».

Теперь же пора пока вернуться к самому началу сирийского богословия, связанного с жизнью и деятельностью св. Игнатия Богоносца (35–108 гг.), «мужа апостольского» – ученика апостола Иоанна Богослова, епископа Антиохии. Он знаменит своим беспримерным путешествием через половину империи, направляясь из Антиохии на казнь в Рим, при этом он встречался с христианами разных общин и наставлял их в вере, равно как и отправляя из уз вероучительные послания. Как пишет Евсевий Кесарийский: «Рассказывают, что он был отправлен из Сирии в Рим и отдан на съедение зверям за исповедание Христа. Проходя по Асии под надзором строжайшей охраны, он в городах на остановках укреплял верующих беседой и увещаниями, уговаривал прежде всего беречься ересей, тогда только что явившихся на свет Божий, и убеждал крепко держаться апостольского Предания, которое он, идя на мученичество, счел необходимым закрепить письменно. Так, будучи в Смирне, где находился Поликарп, он написал послание Эфесской церкви, упоминая ее пастыря Онисима; другое – в Магнезию-на-Меандре (тут он упоминает епископа Дамаска) и еще одно – в Траллы, где, по его сообщению, управлял Полибий. Написал он и Римской церкви, умоляя не ходатайствовать за него и не лишать надежды на желанное мученичество». Как писал сам св. Игнатий: «На пути от Сирии до Рима я сражаюсь днем и ночью, на суше и на море с дикими зверями, десятью леопардами, иначе говоря, отрядом в десять воинов, которые, если им делать добро, становятся еще хуже. Я даже учусь на их обидах, но тем “не оправдываюсь”». Несколько костей, оставшихся недоеденными львами, ученики св. Игнатия с почетом вернули на его родину (род его смерти доказывает, что у него не было права римского гражданства)[151].

Его литературно-богословское наследие составляет ряд интереснейших посланий (обычно от 7 до 13), и хотя даже церковная «наука» признает, что не все они аутентичны, тем не менее, по содержанию довольно легко выявить позднейшие подделки (примерно половина) и вставки (напр., в подлинное послание к эфесянам), нехарактерные для проблем именно его времени. Как христианин из эллинов, он придает мало значения Ветхому Завету[152] – для него важнее всего Христология и связанное с ней учение о спасении (сотериология), в то же время не рассматривая Ветхий Завет в отрыве от Нового; он полемизирует с иудейством, отстаивая божественность Иисуса Христа, и с докетами, считавшими, что Христос, как бог, страдать не мог и потому пострадал призрачно, – Игнатий доказывал истинность страданий Богочеловека, порой скорее эмоционально, нежели логически: «Если, как говорят иные безбожники, т. е. неверующие, Он страдал только призрачно, – сами они призрак, то зачем же я в узах? Зачем я так пламенно желаю бороться со зверями? Стало быть, я напрасно умираю? Стало быть, я действительно говорю ложь о Господе?»

Примечательно его осмысление своего грядущего мученичества: «Я пишу церквам и всем сказываю, что добровольно умираю за Бога, если только вы не воспрепятствуете мне. Умоляю вас: не оказывайте мне неблаговременной любви. Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтоб я сделался чистым хлебом Христовым[153]… Если пострадаю – буду отпущенником Иисуса и воскресну в Нем свободным. Теперь же в узах своих я учу не желать ничего мирского или суетного… Никакой пользы не принесут мне удовольствия мира, ни царства века сего. Лучше мне умереть за Христа, нежели царствовать над всею землею… Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего… Не препятствуйте мне жить, желайте мне умереть. Хочу быть Божиим: не отдавайте меня миру. Пустите меня к чистому свету: явившись туда, буду человеком Божиим. Дайте мне быть подражателем страданий Бога моего».

Интересны его вероопределения, помогающие формироваться христианской догматике: «Итак, не слушайте, когда кто-нибудь будет вам говорить не так об Иисусе Христе, Который из рода Давидова, от Марии истинно родился, ел и пил, истинно был гоним при Понтии Пилате, истинно был распят и умер пред лицом небесных, земных и преисподних… Который истинно восстал из мертвых, будучи воскрешен Своим Отцом; подобно Его воскресению, Отец Его воскресит в Христе Иисусе и нас верующих в Него, без чего мы не имеем истинной жизни…» «Я прославляю Иисуса Христа Бога, так нас умудрившего, ибо я знаю, что вы усовершенствовались в неколебимой вере, как будто бы вы пригвоздились на кресте Господа Иисуса Христа плотию и духом и утверждены любовью в крови Христовой, уверившись вполне в Господа нашего, Который подлинно по плоти из колена Давидова, Сын Божий по воле и силе Божией воистину родился от Девы, крестился от Иоанна, чтобы исполнить всякую правду от Него. Воистину при Понтии Пилате и Ироде четвертовластнике пригвоздился нас ради плотию, плодом чего и мы спаслись от Его богоблаженного страдания, чтобы Он мог воздвигнуть условный знак во все времена через Его Воскресение для святых и верных Его рабов, будь то Иудеи или язычники в одном теле Церкви Его». Как отметил недавно почивший папа римский Бенедикт XVI: «Ни один Отец Церкви не выражал столь интенсивно жажду соединения с Христом и жизни в Нем, как это сделал Игнатий… В Игнатии сливаются два духовных “течения”: идущее от Павла, полностью нацеленное на единение с Христом, и идущее от Иоанна (Богослова. – Е.С.), сосредоточенное на жизни в Нем. Оба этих течения, в свою очередь, преображаются в подражание Христу, многократно названному Игнатием “моим” и “нашим Богом”».

Мученичество св. Игнатия. Миниатюра из Минология Василия II. 985 г.

Вместе с тем при желании в посланиях св. Игнатия можно увидеть многое из того, что позже будет заклеймено как «сирийская ересь». Здесь и оттенки субординатизма (т. е. определенное подчинение Бога Сына Богу Отцу, а им обоим – Бога Духа; впоследствии это – явный неоплатонизм), и патрипассианства (учения о том, что на кресте пострадал сам Бог Отец, исходящего из фразы Христа «Я и Отец – одно» (Ин. 10: 30)), а ряд выражений свидетельствует о знакомстве (или даже разделении св. Игнатием) учения гностицизма[154] («три тайны, вопиющие из молчания Бога», «Он является векам (эонам)» и т. п.). Это требует особого, тщательного разбора, ныне неуместного, важно просто хотя бы отметить уже это, наиболее ранее проявление сирийской христианской самостийности. В то время, когда догматики как таковой не существовало, у многих древних Отцов и Учителей Церкви находятся мысли, вполне, с поздней точки зрения, еретичные – из-за этого кое-кого при Юстиниане анафематствовали даже посмертно, хоть это все было нелепо: получалось, многие выдающиеся богословы были обучены еретиками, напр. александрийцем Оригеном (окончившим свои дни, кстати, в Тире); но в большинстве случаев применили принцип снисхождения и ограничились таким иезуитством, чтоб не крушить древние «столпы»: если Отец писал согласно с прочими – это боговдохновенная истина, если что-то еретическое – это от себя, по слабости человеческой. Вот и все. А на самом деле «православность» даже таких, казалось бы, сирийских «столпов» христианской церкви, как Ефрем Сирин (306–373 гг., выдающийся богослов Эдесско-Нисибинской школы и автор большого количества христианских гимнов (его звали «цитра Святого Духа»), скончался, заразившись от больных, за которыми ухаживал), Симеон Столпник (о нем отдельно – позже) и др., под большим вопросом, позже каждое течение хотело присвоить их…[155]

Вновь жертвуя интереснейшими материалами, лишь обратим внимание читателя на двух персонажей того времени, гигантов христианской мысли, связанных с Сирией. Первый – апологет (т. е. защитник христианства в литературно-полемической форме) Иустин Философ (100–165 гг.), уроженец библейского Сихема, что в Самарии (ныне Наблус); большой философ, обратившийся в христианство и отстаивавший его перед образованными людьми и императорами; был то ли казнен, то ли отравлен языческими конкурентами. Другой – Татиан Ассириец (т. е. уроженец Месопотамии или Сирии, 120–185 гг.), ученик Иустина, человек фанатичного склада, громивший в своих трактатах все эллинское – философию, литературу, искусство, но затем взявшийся и за само христианство; он составил знаменитый «Диатессарон» – согласование Евангелий, несколько веков бывшее в употреблении в Сирийской церкви[156]; был близок к гностикам, предположительно умер в Сирии, покинув Рим. Характеристика, данная ему архимандритом Киприаном (Керном), пригодится нам для исследования «генезиса» сирийского аскетизма: «Видно, насколько в этом отношении Татиан отличается от своего учителя Иустина. Их взгляды на философию совершенно различны. Исходя из критики заблуждений отдельных философов, они по-разному воспринимают саму философию. Иустин видит в ней отражение лучей Истины и посеянные в умы людей логосы Единого Логоса; Татиан не хочет знать в ней ничего, кроме лжи и зла. Ненависть его к греческому гению беспредельна. Он отрицает не только философию, но всю вообще греческую мудрость, культуру и грамматику (гл. 26, PG 6, col. 861–864). Он отрицательно относится к науке как таковой, к искусству. В театре он видит разврат; скульптура и поэзия, по его мнению, также восхваляют распутство. Из наук он в особенности отрицательно относится к астрономии, считая ее суетой и видя в ней измышление демонов (PG 6, col. 82ΙΑ). Он, как и многие в древности, не отличает астрономию от астрологии. Он отвергает также и медицину (гл. 18, PG 6, col. 845). Он, одним словом, порицает все эллинское, до утонченности языка включительно (гл. 17, PG 6, col. 844). Татиан – типичный варвар, озлобленный на изящество и аристократизм культурной нации. В нем с этими его воззрениями, равно как и с его энкратистским уклоном (запрещением вступать в брак. – Е.С.), можно уже предугадать предвозвестника будущего сирийского мрачного направления неумеренного аскетизма в восточном христианстве».

Теперь переходим от мыслителей к святителям и мученикам. Разумеется, среди преемников св. Игнатия на святительской кафедре Антиохии было немало выдающихся и интересных личностей – можно хотя бы вспомнить апологета Феофила (на кафедре в 169–188 гг.), священномученика Вавилу (занимал кафедру в середине III в.) и обвиненного в ереси Павла Самосатского (на кафедре в 260-е – начале 270-х гг.) – советника царицы Зенобии, низложенного после падения Пальмирского царства. Писать о них подробно, даже если не о всех, на страницах данной книги нет возможности (вернемся только к Павлу), равно как и о многочисленных сирийских мучениках – напр., великомученице Маргарите Антиохийской, по нелепому преданию прославившейся укрощением дракона, Никифоре Антиохийском, эдесских мучениках Гурии, Самоне и Авиве и иных; препарированию житий и отсеиванию зерен истины от плевел фантазии мы предпочитаем, по возможности, историю идей. Евсевию как историку верить можно; чем ближе к своему времени, тем он более ценен как свидетель.

Вот отрывки из его «Церковной истории», касающиеся гонений на христиан в Антиохии (с 303 г.) и затем второй волны гонений уже по всей Сирии: «Вспоминать ли антиохийских мучеников, которых поджаривали на раскаленных решетках с расчетом не сразу их умертвить, а подольше мучить; другие предпочитали положить в огонь правую руку, чем прикоснуться к мерзкой жертве. Некоторые, избегая испытания и не дожидаясь, пока их схватят враги, бросались вниз с высоты дома: в сравнении с жестокостью безбожников такая смерть казалась счастливым жребием. Была в Антиохии некая святая и дивная по своей душевной добродетели женщина, известная красотой, богатством, родовитостью и доброй о себе славой. Двух своих дочерей воспитала она в правилах истинной веры; были они в расцвете юности и красоты. Злобные завистники всеми силами старались выследить, где они скрываются. Узнав, что они живут в другой стране, их хитростью вызвали в Антиохию, и они попали в ловушку, расставленную воинами. Мать, видя в безвыходном положении себя и детей, изобразила дочерям все те же ужасы, какие готовят им люди; самой страшной и непереносимой была угроза непотребным домом. Она сказала дочерям, что ни они, ни она и краем уха не должны слышать об этом, сказала, что предать свою душу в рабство демонам страшнее всякой смерти и хуже всякой гибели, и предложила единственный выход – бегство к Господу. Дочери утвердились в этой мысли, пристойно окутались своими плащами, на полпути попросили у стражи разрешения отойти немного в сторону и бросились в реку, протекавшую рядом. Таковы были эти женщины. В той же Антиохии жили две девушки, истинные сестры, во всем угодные Богу, известные родовитостью, славные жизнью, юные возрастом, прекрасные телом, высокие душой, благочестивые нравом, дивные ревностью. Прислужники демонов велели бросить их в море, словно земля не могла вынести их. Вот что рассказано о них…

Упомянутый правитель Востока (Максимин. – Е.С.), тиран, ненавистник прекрасного, враг всякого добра, будучи не в состоянии перенести это (прекращения гонений после смерти Галерия в 311 г. – Е.С.), не позволил удержаться такому положению вещей и в течение шести полных месяцев. Вот как он придумал нарушить мир: прежде всего под каким-то предлогом запретил нам собираться на кладбищах; затем, подстрекнув каких-то злых людей, он снарядил посольство к самому себе от антиохийцев, заранее подучив просить у него как величайшей милости запрещения жить в их родном городе любому христианину; к такой же просьбе побуждал он и других. Главарем всего этого в Антиохии оказался Феотекн, страшный чародей и лукавый, недостойный своего имени человек. Он, кажется, был куратором города. Он, главным образом, и вел против нас войну, усердно, всякими способами охотясь на нас, словно на мерзких воров, которых вытаскивают из их тайных убежищ. Он возводил на нас всякую клевету и был виновником гибели множества наших. Наконец, с помощью какого-то колдовства и чародейства он водрузил кумир Дружественного Зевса, придумал в его честь какие-то нечестивые таинства, чудовищные мистерии, преступные очищения. До самого царя доводил он выдумки о своих, будто бы сбывшихся, предсказаниях. И он же, льстя властелину, в угоду ему возбуждал против нас демона и говорил, что этот бог повелевает изгнать христиан, как своих врагов, из города и окрестных деревень. Феотекн был первым, кто действовал обдуманно и планомерно. Остальные магистраты, жившие в этой же провинции, торопились принять подобное же постановление; правители провинций, видя, что это угодно царю, предписывали подчиненным действовать таким же образом.

Мученик Авив Едесский. Миниатюра из Минология Василия II. 985 г.

И когда тиран ответил рескриптом, в котором выражал полное удовлетворение их действиями, вновь вспыхнуло гонение на нас. В каждом городе самим Максимином поставлены были идольские жрецы и над ними верховные жрецы, выбранные из наиболее известных граждан, отличившихся во всех городских магистратурах. Они прилагали великое старание к поддержанию службы тем, кого чтили. Чрезвычайное, коротко говоря, суеверие властелина побуждало всех его подданных – и правителей и управляемых – в угоду ему всячески вредить нам; в расчете на благодеяния с его стороны ему сделали величайшее угождение: потребовали убивать нас и придумывать новые мучения».

Но оставим эту тему, перейдем к Антиохийской богословской школе, которая как раз в это время уже не просто создалась, но крепла и развивалась. Истинным ее основателем можно было бы назвать все того же ересиарха и советника Зенобии Павла Самосатского, но поскольку он все же был ославлен еретиком и свергнут с кафедры (согласно Евсевию, это сделал не кто иной, как император Аврелиан по просьбе тогдашней христианской общественности Антиохии, хотя гораздо проще это объяснить связями с поверженной Зенобией), официальным основателем школы являлся Лукиан Самосатский (тезка сатирика, епископ, живший, однако, гораздо позже) – прямой ученик Павла, зато святой и преподобномученик, хоть и не без идейных «отклонений», – его упоминает Евсевий: «Из мучеников Антиохии мы почитаем тамошнего пресвитера Лукиана, человека превосходного по всей жизни своей, который в присутствии императора проповедовал о Небесном Христовом Царстве сначала словесно, в апологии, а затем своими поступками… Пресвитер Антиохийской церкви Лукиан, человек прекрасной строгой жизни, погруженный в священную науку, был приведен в Никомидию, где тогда находился царь. Он выступил перед магистратом с апологией учения, за которое был схвачен; его увели в тюрьму и убили». Такая личность, естественно, оказалась более приемлемой антиохийским христианам в качестве основателя их богословской школы – однако, несмотря на утверждения официоза, она несла на себе все черты своего «дедушки» Павла, положенные по законам наследственности, как положительные, так и отрицательные.

Итак, в чем же был идейно грешен Павел Самосатский? Евсевий Кесарийский пишет: «Преставился Димитриан, епископ Антиохийский, и епископство получил Павел Самосатский. Мысли его о Христе ползали по земле и не могли над ней подняться; вопреки учению церкви, он считал Его обыкновенным человеком. Дионисий Александрийский, приглашенный на собор, отказался приехать, ссылаясь на свою старческую немощность, но представил в письме свое мнение по данному вопросу. Остальные церковные пастыри собрались отовсюду на борьбу с цепом, поражающим Христово стадо. Все поспешили в Антиохию… Сторонники Самосатца старались скрыть и утаить его неправоверие; противники старательно изобличали и воочию показывали его ересь и хулу на Христа… (В итоге) глава антиохийской ереси был совершенно обнаружен, изобличен в неправоверии и отлучен от Вселенской поднебесной церкви».

В прилагаемом послании епископов к римскому, александрийскому и иным иерархам подробно расписаны его грехи – и гордыня, и самолюбование; девы поют ему славословия, величая ангелом, сошедшим с неба; он совместил с епископским служением должность светского судьи-дуценария (т. е. из граждан, обладавших финансовым цензом в 200 000 сестерциев); он завел себе телохранителей; был поставлен острый вопрос: «Может ли бранить или убеждать кого-то не жить больше с женщиной, остерегаясь падения, человек, который, хотя и отпустил одну женщину, но держит у себя дома двух цветущих красавиц, берет их с собой, куда бы ни отправлялся, и роскошествует до пресыщения». Но главное: «Веру он считает средством для наживы». Насколько актуально, не в бровь, а в глаз! А в богословии Павел отрицал божественную сущность Христа и ипостасное различение Лиц (Отца, Сына и Святого Духа), считал, что Логос – сила Божия (Бог-Слово, по православной догматике – вторая ипостась Троицы) просто сошел на человека Иисуса, как раньше сходил на пророков, отрицая, т. о., Боговоплощение. Отсюда, вкупе с идеями субординатизма, было совсем недалеко до ереси Ария, так и названной в его честь арианством. К этому мы еще вернемся чуть позже, ибо это очень важный момент: александрийский еретик Арий на самом деле представлял собой вовсе не Александрийскую богословскую школу, а именно Антиохийскую, ибо вырос и получил богословское образование не в Египте, а именно в Сирии. Об этом мало пишут, и, в принципе, можно сказать, не особо широко и знают, не задаваясь вопросом, почему это «вдруг» Александрийская церковь выступила против своего заблудшего сына, а Антиохийская – охотно поддержала. Именно по той причине, что Арий, хоть и самобытный богослов, представлял собой именно сирийскую традицию богословия, которую и привез с собой в Александрию в 310 г.

В чем заключались ее особенности в противовес Александрийской? Если совсем кратко – в превалировании логики над мистикой. Практичный греческий ум – против созерцательного египетского. Это выражалось в буквальном толковании Писания – а не аллегорическом (чем всегда грешила Александрия под влиянием переводчиков Септуагинты (Ветхого Завета) и Филона), используя филологическую критику текста, научные данные и т. п. То же – в отношении догматов, вера для антиохийцев была вполне дозволительным объектом исследования. Впоследствии, трудами Диодора Тарсийского и Феодора Мопсуэстийского, это приведет к глубокому рационализму, плодом которого станет учение Нестория.

Итак, для возникновения и роста арианства, приведшего к полуторавековому конфликту двух богословских школ, Антиохийской и Александрийской, требовалось одно важнейшее условие: прекращение гонений и признание за христианством хотя бы равного положения меж прочих религий империи, о чем, впрочем, в связи с его стремительным успехом все вскоре и позабыли, подменив в историческом ракурсе «разрешение на существование» сентенцией о «принятии христианства в качестве государственной религией Римской империи». Не в словах дело. Как только Константин I даровал христианской церкви мир и кажущуюся свободу (на самом деле раз и навсегда поставив ее на службу государственным интересам), ее тут же поразила очередная язва раскола – арианского. При этом известно, что возникло все, как обычно, из благих побуждений – полемики Ария против ереси «савеллианства» (отрицание троичности божественных Лиц).

Вопрос, поднятый Арием в 318 г., касался Св. Троицы. Сейчас, по окончании деятельности Вселенских соборов, догматически считается, что Троица единосущна и нераздельна, т. е. это один Бог в трех Лицах (ипостасях, или внешних проявлениях по отношению к миру) – Отца, Сына и Святого Духа. Арий утверждал, что Бог Сын, он же второе Лицо Троицы, он же Слово Божие – существовал не всегда и являлся не таким же Богом, как Отец, но некоей его высшей тварью (в смысле творением), при помощи, точнее, через посредство которой Бог Отец сотворил все сущее. Святой Дух – высшее творение Сына, т. о., иерархически он получался еще ниже Бога Отца. Православный святитель Афанасий Александрийский называл эту Ариеву Троицу «обществом трех неподобных существ».

Стоит отметить, что во многом учение Ария о Логосе-посреднике (как несовершенном боге) походит на философию неоплатонизма, столь сильную в Сирии. Идея о том, что Сын сотворен во времени и, следовательно, был не всегда, – «наследие» епископа Лукиана Самосатского.

Для окончательного решения по поводу теории Ария в 325 г. в Никее по инициативе императора Константина был созван I Вселенский собор, названный так потому, что на нем была представлена полнота церкви «со всей Вселенной», т. е. обитаемого мира по тогдашним понятиям. Ария поддерживали многие авторитеты церкви, включая епископа Евсевия Никомидийского – духовника императора, и нашего бесценного информатора, уже не раз цитированного в данной книге, епископа Евсевия Кесарийского. Традиционно победа противников арианства над его сторонниками рисуется как победа простой веры над философскими ухищрениями, но это взгляд, конечно, преисполненный сугубой серости, ставшей явным признаком церкви, особенно в последнее время. Все было гораздо сложнее. Главное, что следовало решить участникам собора – это признавать ли Бога Сына таким же равночестным Богом, как Бог Отец, или же признать его Богом, скажем так, меньшего достоинства по сравнению с Отцом.

Дела у ариан шли поначалу неплохо, но затем все решило веское слово светской власти: базилевс продавил формулировку противников ариан. С богословской точки зрения, конечно, арианство было во многих местах уязвимо, чем не преминул воспользоваться диакон Александрийской церкви Афанасий, блестящий полемист. Он сравнил Логоса – посредника ариан с фигурой атланта на фасаде здания, якобы поддерживавшего тяжесть фронтона, но на деле совершенно бесполезного. Рассуждение ариан о том, что материя не могла выдержать творящей длани Творца, для чего и понадобился посредник, он опроверг тем, что, коль скоро Логос сам – тварь, он тоже не мог ее вынести, значит, нужен был еще посредник, для него – еще, и так далее до бесконечности. Отметим, конечно, сразу: история пишется победителями, а поскольку арианская литература была в итоге практически уничтожена (так что за одно ее хранение полагалась смертная казнь, остались некоторые богословские стихи Ария), мы имеем только один взгляд на вещи, ибо возражения на полемику утеряны. Арий и его сторонники из тех, что остались непреклонны, были сосланы. Казалось, сирийское богословие потерпело поражение – но не тут-то было…

Арий был реабилитирован, вызван ко двору, и можно не сомневаться в том, что император умер, приняв незадолго до смерти крещение по арианскому обряду; арианами были и некоторые наследники Константина. По империи пошел церковный раскол. Арианствующие (были и крайние ариане, и полуариане, и еще бог весть какие) выступали за рассудочное постижение истин веры, привлекая «правила диалектики», категории Аристотеля (вот они спрашивали у одной женщины: «Был ли у тебя сын, пока ты не родила? Как у тебя тогда не было сына, так не было Сына Божия, пока Он не рожден»). Каждое их церковное общество стремилось создать свой собственный Символ веры. Никейцы (православные) противопоставляли им «простоту веры», подчинение веры разуму, за что получали упреки в «слепоте ума».

Покровительство власти немедленно определило позицию иерархов из тех, что держали нос по ветру. Если взять конкретно Антиохийскую кафедру, то с 332 по 360 гг. восемь сменявших друг друга подряд епископов были арианами, пока местная кафедра не стала яблоком раздора сразу для 4 кандидатов разной степени «православности» (т. н. Мелетианская схизма по имени низложенного в 361 г. иерарха Мелетия I). В итоге ариан погубило именно то, что разные их течения не смогли друг с другом договориться. Крайние были репрессированы после решений II Вселенского собора в Константинополе (381 г.; св. Григорий Богослов, председательствовавший на нем, так описал столкновение представителей двух школ, Александрийской и Антиохийской: «Те и другие сошлись между собой (скажу нечто в подражание трагикам), как вепри, остря друг на друга свирепые зубы и искошая огненные очи»), прочие слились с православными. Однако, параллельно с политическими баталиями отшлифовывалось и богословское учение о Христе, и так получилось, что даже после осуждения доктрины Ария в Александрии и Антиохии о Христе мудрствовали по-разному, в чем оказались заложены мины последующих ересей.

Показывая суть столкновения двух богословских школ, протоиерей Иоанн Мейендорф пишет: «Учение Афанасия (Александрийского. – Е.С.) о Христе явно отражает александрийскую традицию, представители которой, обсуждая Воплощение, опирались на текст из четвертого Евангелия: «И Слово стало плотью». Соперничавшая с александрийской антиохийская традиция предпочитала говорить о вочеловечившемся Слове. По-гречески слово «плоть» (саркс) имеет оттенок, указывающий на материальный аспект человеческого существования. Выражение «Слово стало плотью» можно истолковать как «Слово восприняло человеческое тело». Именно так понимал Воплощение Аполлинарий Лаодикийский (основатель ереси аполлинаризма), кстати сказать, бывший другом св. Афанасия. Аполлинарий учил, что во Христе Бог Слово заменил душу человека Иисуса. Такое понимание в конце концов привело к монофизитской ереси, ибо оно явно умаляло реальность человечества в Христе, отрицало его полноту, поскольку полнота человечества включает и человеческую душу (монофизиты полагали, что во Христе Божественная природа подчинила себе человеческую, грубо говоря, просто «переварив» ее. – Е.С.).

С другой стороны, антиохийское учение о Христе как о вочеловечившемся Слове могло привести к противоположному недоразумению, а именно, к пониманию Воплощения как соединения Бога Слова, сохранившего при этом свою божественную природу, с конкретным человеком, Иисусом. Такое богословие видит в Христе две личности – божественную и человеческую – и в конечном итоге ведет к несторианству.

Второй Вселенский Собор. Миниатюра IX в. к сочинениям Григория Богослова

Обе традиции, антиохийская и александрийская, имели в виду одну и ту же реальность. Евангелист Иоанн писал по-гречески, но образ мысли у него был семитский. Поэтому, употребляя греческое слово «плоть», имеющее столь материальный оттенок для греческого слушателя, он, конечно, имел в виду еврейское значение этого слова (басар), обнимающее всю живую реальность человеческого существования, как материальную, так и духовную. Именно в этом смысле пользовался словом «плоть» и св. Афанасий. Он видел в Христе одно Лицо – Божественное Слово, воспринявшее не отдельную человеческую личность, а человеческую природу. Задолго до Эфесского собора, утвердившего догмат о Богородице, Афанасий называл деву Марию Божией Матерью. Все действия Спасителя он приписывал Богу Слову, как единой личности. Но утверждая единство Христа как воплощенного Слова, Афанасий, как и все александрийцы, не всегда чувствовал, что его терминология открывает возможность умаления человеческой природы Спасителя – опасность, которой не избежал Аполлинарий». В итоге это приведет к тому, что правоверные александрийцы впадут в ересь монофизитства, а еретичествующие антиохийцы тернистым путем уклонения в ересь Нестория, в итоге создадут православное учение об образе соединения в Иисусе Христе Бога и человека: «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно», поддержанное и частью александрийцев. А до того весь V век пройдет под знаменем этой борьбы двух богословских течений – Александрийского и Антиохийского, как справедливо отметил профессор А. П. Лебедев, посвятивший этой проблеме отдельное сочинение. Само арианство умерло, но то лучшее, что в нем было, – пытливость, обращение к разуму и соглашение с ним веры, – осталось жить в Антиохийской школе, блестящим представителем которой и явился св. Иоанн Златоуст.

Новый всплеск александрийско-антиохийского богословского противостояния будет связан с ересью сирийца Нестория (380–450 гг.), ставшего архиепископом Константинополя – однако, для того чтоб он занял эту кафедру в 428 г. и получил возможность «возмутить церковь», сложились особые обстоятельства, и связаны они были с жизнью и деятельностью другого великого сирийца – Иоанна Златоуста (347–407 гг.), которого фактически убил константинопольский двор и, заметая чувство вины, решил отыскать себе в Антиохии «нового Златоуста»… Но расскажем сначала о «старом», а вернее – единственном, виднейшем и ярчайшем представителе Антиохийской богословской школы. И заслуги его – отнюдь не в мудрованиях небесных; он был истинным богословом, потому что совмещал теорию с практикой – не просто учил жить, а и сам жил так, как учил.

Святитель Иоанн Златоуст родился в Антиохии, в семье Секунда и Анфусы (Анфисы), рано остался без отца и благодаря матери получил прекрасное воспитание и образование на родине и в Афинах. Точно невозможно сказать, была ли Анфуса язычницей или христианкой; по крайней мере, знаменитый оратор-язычник Либаний называл Иоанна в числе лучших своих учеников. Так же разнятся сведения о начале его жизненного пути; согласно некоторым, вначале он был преуспевающим адвокатом и вел довольно беспутную жизнь, но непродолжительное время: смерть матери круто изменила его жизнь, он ушел от мира и 4 года жил отшельником в пустыне. Суровая аскеза навсегда подорвала его здоровье, и оставшуюся часть жизни он серьезно страдал от болезни желудка. Недуг заставил его вернуться в Антиохию, где он был посвящен последовательно в сан диакона (381 г.), а затем – священника (386 г.). Обществу и культуре он принес гораздо более ценные плоды, чем если б он остался безвестным монахом. На протяжении 12 лет он почти ежедневно проповедовал в храме, и его мудрое, тонкое, а порой и острое слово весьма ценилось антиохийцами, давшими ему прозвище Златоуста (в то же время нещадно обличаемые им местные богачи покушались на саму жизнь его). В эти же годы он создал много толкований на Св. Писание, похвал святым, поучений на христианские праздники, сочинений апологетического характера (в защиту христианства): только дошедшие до нас сочинения Златоуста занимают 12 больших томов в современном издании. Кроме того, что они представляют духовный и богословский кладезь, в них порой можно найти много интересных черт из жизни тогдашних людей, обычаев и нравов; только благодаря ему мы знаем, например, что любимым зрелищем антиохийцев, оказывается, было наблюдать, как в заполняемом водой амфитеатре плавали голые женщины.

Он так прославился, что после кончины константинопольского архиепископа Нектария (397 г.) император Аркадий пожелал, чтобы ему на столичной кафедре наследовал именно Златоуст (как пишет Сократ Схоластик, «ибо о нем распространилась молва как о человеке учительном и красноречивом»). Антиохийцы не хотели отпускать своего пастыря, так что его вывезли в столицу полутайно, полунасильно. К сожалению, вся последующая жизнь и деятельность св. Иоанна пройдут в беспощадной борьбе с различными врагами, в итоге одолевшими его.

Его первым и главным недругом стал александрийский архиепископ Феофил, человек талантливый и суровый, проявлявший задатки «восточного папы» и стремившийся распространить свое влияние на весь Восток. Он хотел, чтобы константинопольскую кафедру занял «его» человек, но двор, опасаясь дальнейшего усиления его влияния, избрал антиохийца Иоанна. Сократ Схоластик пишет прямо: «Александрийский епископ Феофил вскоре после рукоположения (Златоуста) начал думать, как бы расставить ему сети, и с некоторыми, бывшими там людьми, тайно рассуждал об этом, а многим, находившимся далеко, сообщал свое желание письменно». Почему он так осмелел? Дело в том, что Златоуст сам для этого немало постарался. Ворвавшись в константинопольскую жизнь, словно яркая комета, он не щадил своим словом никого, стремясь исправить и клириков, и придворных (всесильного евнуха Евтропия, начальника готской гвардии Гайну[157]), и затем – и саму императрицу Евдоксию. При дворе вскоре пожалели о своем выборе, но для народа св. Иоанн оказался истинным кумиром, и не только за обличение властей предержащих. Он провел значительную реформу в деле оказания помощи нуждающимся, не довольствуясь формальной раздачей милостыни, он строил приюты, больницы и богадельни. Вот его подлинные слова из толкования на Евангелие от Матфея: «И что пользы, если здесь почитаешь Его шелковыми покровами, а вне храма оставишь терпеть и холод и наготу? Изрекший: сие есть тело Мое (Мф. 26: 26), и утвердивший словом дело, сказал также: вы видели Меня алчущего, и не напитали; и далее: понеже не сотвористе единому сих меньших, ни Мне сотвористе… Что пользы, если трапеза Христова полна золотых сосудов, а сам Христос томится голодом?» Папа Бенедикт XVI вообще видит в нем в этом отношении реформатора греческого полиса: «В непрерывном комментарии к Деяниям апостолов, написанном в Константинополе, Иоанн предлагает воспользоваться опытом ранней церкви (Деян. 4: 32–37) как моделью общества, развивая некую «социальную утопию» (своего рода «идеальный город»). Речь шла о том, чтобы дать городу христианское лицо и душу. Другими словами, Златоуст понял, что недостаточно подавать милостыню, время от времени помогать бедным, а необходимо создавать новые структуры, новую модель общества, основанную на новозаветных принципах. Это новое сообщество уже проявило себя в ранней церкви. Таким образом, Иоанн Златоуст по праву считается одним из великих Отцов социального учения Церкви: старая идея греческого полиса сменяется у него новой идеей города, вдохновленного христианской верой. Златоуст вслед за Павлом (см. 1 Кор. 8: 11) отстаивает приоритет отдельного христианина, личности как таковой, пусть даже раба или нищего. Тем самым его проект исправляет традиционное греческое видение полиса, города, в котором широкие слои населения были лишены гражданских прав, в то время как в христианском городе все люди – братья и сестры, обладающие равными правами. Приоритет личности является также следствием того, что именно она является отправным пунктом для строительства города, в то время как в греческим полисе отечество ставилось выше отдельного индивида, полностью подчиненного городу как целому. Таким образом, вместе со Златоустом появляется идея общества, построенного христианским сознанием. Он говорит нам, что наш полис не здесь, что “отечество наше в небе” (Фил. 3: 20), и это отечество делает всех нас равными, братьями и сестрами также и на этой земле, обязывая нас к солидарности».

Когда Златоуст оказал покровительство многим, обиженным Феофилом, тот решил, что пора действовать, взял в союзники другого неприятеля Златоуста, св. Епифания Кипрского, и обвинил Иоанна в чтении еретических книг; императрица, как рассказывает Сократ Схоластик, повлияла на мужа[158], и тот велел созвать против Златоуста церковный собор, печально известный в истории как «сборище под Дубом[159]». К чести Епифания, он не стал в нем участвовать и отплыл домой (умер в пути). Обилие выдвинутых обвинений потрясало – 29, причем о еретических книгах даже и не вспомнили. «Дело» подводили под оскорбление величия императора, за которое грозила смертная казнь. Иоанн потребовал суда Вселенского собора, ему было отказано, он был низложен. Народ пробовал защитить своего любимца и благотворителя, отвел его в храм и усадил на кафедру; Златоуст, чтоб не допустить кровопролития, улучив момент, сам вышел из храма и сдался властям. Его немедленно отправили в ссылку, но он не успел отъехать далеко, как константинопольцы взбунтовались. Растерянные император и императрица призвали его назад, но архиепископ прежде потребовал реабилитации, однако события развивались слишком бурно, и Иоанн вошел в город, воссел в соборе Св. Софии и произнес пламенную проповедь против фараона, в котором все тут же узнали Феофила (дело было не только во властолюбии и жестокости Феофила, в Александрии к тому времени установился несколько противоестественный порядок «наследования» церковной кафедры племянниками и братьями архиепископов, так и на соборе «под Дубом» присутствовал диакон-секретарь, племянник и будущий преемник Феофила, Кирилл). Александрийцы во главе с архиепископом в панике бежали.

Однако и Златоуст недолго пребывал на кафедре. Сократ Схоластик повествует: «Императрице Евдоксии поставлена была на порфировой колонне серебряная статуя, одетая в тонкую женскую одежду[160]. Эта статуя стояла на высоком подножии, не слишком близко и не очень далеко от церкви, называемой Софией, так что их разделяла одна средняя дорога площади. Подле этой статуи обыкновенно происходили народные игры. Почитая сии игры оскорбительными для церкви, Иоанн снова принял тон обыкновенной смелости и вооружил свой язык против учредителей их. Ему следовало бы убедительно просить властителей, чтобы они прекратили эти игры; а он не сделал так, но употребил язык обличительный и начал порицать особ, повелевших учредить их. Царица, как и прежде, приняла это на свой счет и, почитая для себя слова его оскорбительными, снова начала стараться созвать Собор против епископа. Узнав об этом, Иоанн сказал в церкви ту известную беседу, которая начинается словами: “Иродиада опять беснуется, опять возмущается, опять пляшет, опять старается получить на блюде главу Иоанна”. Это еще более раздражило царицу». Намек был слишком откровенный: Златоуст имел в виду сюжет из Нового Завета, когда был казнен св. Иоанн Креститель, обличавший нечестивую жену царя Ирода Иродиаду.

Иоанн был вторично низложен, последовала ссылка, в которой святитель и скончался (смерть настигла его, больного изможденного человека, которого охранники заставляли передвигаться пешком, 14 сентября 407 г. «на этапе», предположительно на территории современной причерноморской Турции либо, что менее вероятно, Абхазии[161]). Его апелляция к Риму опоздала, последними его словами была знаменитая фраза: «Слава Богу за все…»

«Реабилитирован» он был довольно скоро – уже в 417 г. его имя было восстановлено в диптихах Константинопольской церкви (Кирилл Александрийский с гневом сказал по этому поводу: «Если Иоанн – среди епископов, почему Иуда не с апостолами?»), а в 438 г. его мощи были торжественно привезены в Константинополь. При этом новый император, Феодосий II, просил у святого прощения за мать.

Церковь признала его заслуги (составленная им литургия доныне служится на протяжении большей части года), причислив к собору Трех святителей вместе с Василием Великим и Григорием Богословом. Приведем несколько выдержек из сочинений св. Иоанна Златоуста: «Как птичке, попавшей в сеть, нет пользы от крыльев, так и тебе нет пользы от разума, если ты попал под власть злой похоти – ты в плену». «Ни бедность, ни болезнь, ни обида, ни злословие, ни бесчестие, и даже ни смерть, а только грех из всех зол человеческих есть действительное зло». «Грех происходит оттого, что люди хотят быть мудрее законов Божиих». «Обличать надо с кротостью, ибо грех делает человека бесстыдным, а обличение может ожесточить». «И молитва, и пост бесполезны для тебя, когда ты не украшен верою, надеждою и любовию». «За что землетрясение? За нечестие богатых. За грехи, корыстолюбие, за несправедливость, за гордость, за похоти, за ложь». «Злоба сама себе вредит». «Или не учи совершенно других, или учи так, чтобы вместе быть для них образцом добродетели. Иначе, что одной рукой созидать будешь, то опровергнешь другой». «Как можно узнать, что имеешь человеческую душу, когда ты лягаешься, как осел, злопамятен, как верблюд, кусаешься, как медведь, хищен, как волк, крадешь, как лисица, коварен, как змей, бесстыден, как пес». «Человек рождается смертным, и любомудрие в том состоит, чтобы бояться грехов, а не смерти, сна и успения нашего». «Мы потому боимся смерти, что живем в нерадении и не имеем чистой совести». «Сребролюбивому богатство то же, что безумному меч». «Лихоимец несчастнейшую жизнь проводит, всегда пребывая в страхе и печали: в страхе – ради того, что имеет, а в печали – ради того, чего еще не имеет». «Служение Богу и мамоне не может быть соединено вместе – мамона велит восхищать чужое, а Бог повелевает отдавать и свое». «Прежде отстань хищения, а потом подавай милостыню». «Вино есть Божие дело, а пьянство – диавольское». «Толстое чрево не родит тонкого смысла». «Смешение с блудницами хотя и беззаконно, но естественно, а мужеложство и противозаконно и противоестественно». «Звук металла, наполняющий уши сребролюбца, делает его глухим к голосу благодати». «Богатство и сребролюбие – чудовище, пожирающее душу, ибо ни один сребролюбец никогда не был человеколюбивым, а кто не человеколюбив, тот не любит Христа». «Богатые нуждаются в войнах и рабах, а бедный не нуждается и в самом царе». «Когда вы приходите в гнев, вы делаетесь собственным палачом, вы терзаете самого себя. Что может быть жальче разгневанного человека!» «Обиды, несправедливо претерпеваемые нами от кого бы то ни было, Бог вменяет нам или в отпущение грехов, или в воздаяние награды». «Кто терпит болезни и благодарит, тот мученический венец получает». «Диавол – это птицелов: будь же выше силков его». «Бог дал тебе руки не для того, чтобы ты принимал от других, а чтобы трудился и сам давал нуждающимся». «Тот наиболее знает себя, кто считает себя за ничто». «Одним и тем же оружием пользуется и воин, защищающий отечество, и разбойник, нападая на граждан, так и тело может быть оружием для порока и для добродетели – все зависит от воли». «Почитание святого состоит в подражании ему». «Нет более жестокого искушения, как попасть на льстивого человека». «Правая вера при порочной жизни не приносит никакой пользы». «Бог-Господь простирает к тебе Свою руку: дай ему свою!» «Не будем беспечны касательно тех, которые с нами живут, потому что тягчайшее наказание и несказанное мучение уготовано тем, которые не радят о своих домашних». «Родители не только за свои грехи будут наказаны, но и за детей своих, если не воспитывают их в благочестии». «Что телесная пища для поддержания наших сил, то же и чтение Писания для души». «При старании мы укрощаем слонов и диких коней, значит, можем укрощать и свои страсти; человек может сделаться и ангелом, и зверем».

Св. Иоанн Златоуст. Мозаика северного тимпана собора Святой Софии в Константинополе. IX в.

Итак, возвращаемся к высказанной ранее мысли о том, что константинопольский двор решил подобрать замену Златоусту из его же родной Сирии. Когда на Константинопольскую кафедру попал антиохиец Несторий, он поначалу показался вполне достойным преемником Златоуста, борясь со злоупотреблениями духовенства и ересями. Однако он принес с собой учение, покоробившее столичных жителей и ввергнувшее церковь в «соблазн» и смуту, которую не смог преодолеть даже созванный для этого III Вселенский собор в Эфесе (431 г.). Для Антиохии оно, кстати, было вполне приемлемым и, как показало еще тогдашнее исследование вопроса, покоилось не на пустом месте, но на мыслях предшественников Нестория по богословской школе, Диодора Тарсийского и Феодора Мопсуэстийского (при этом характерна дидаскальная преемственность – Диодор был учителем Феодора, а Феодор – Нестория). Напомним еще раз, на всякий случай, разницу в отношении к природе Богочеловека Иисуса Христа двух школ. Александрийцы предпочитали подчеркивать божественную сущность Христа, антиохийцы – нисколько при этом не умалять человеческую.

Вкратце ход мысли Нестория был таков (опять же посетуем на довольно одностороннее освещение дела источниками, хотя борьба с несторианством запротоколирована намного полнее, чем с арианством): надо строго разделять, что в Евангелиях относится ко Христу как к Богу, а что – как к человеку. «О Боге нельзя говорить, что Он питался млеком или родился от Девы; о Боге нельзя сказать, что Он двухмесячный или трехмесячный». Бог живет в человеке, как в храме, и соединение обеих сущностей скорее моральное, нежели природно-физическое (чудесный Богочеловек становился просто Богоносцем). То есть Несторий, во-первых, разделил Богочеловека на две личности, во-вторых, его теория, если она верно понята, отдает многими древними ересями. Затем его следующий вывод просто возмутил константинопольцев, перенесших на Деву Марию свое обожание древней языческой сирийско-анатолийской Богини-Матери, и он это весьма точно подметил, заявляя, что нельзя превращать Марию в богиню, возвращаясь, тем самым, к языческому многобожию. Согласно Несторию, ее нельзя было назвать Богородицей – как же смертная женщина могла родить Бога? Поэтому правильно было бы ее называть Христородица. В принципе, это довольно логично, если задаться вопросом, как смертная женщина, тварное существо, может дать начало божественной сути и родить именно Бога (упуская идею Богочеловека), однако в этом подходе сразу проскальзывает ересь, да не одна: тем самым умалялся Христос Спаситель (вплоть до полного, хотя и негласного, отрицания таким способом его божественной природы, в чем Нестория несправедливо обвиняли некоторые оппоненты и что отражено в цитате из Сократа), и (в лучшем случае) единый Богочеловек буквально насильно разделялся пополам. Так подошел к делу Несторий, не различая две природы во Христе, но отделяя их.

Против этого немедленно выступил Кирилл Александрийский. Как и следовало ожидать, в своей полемике, отстаивая божественную сущность Христа и «единую природу Бога Слова воплощенную», он несколько «перегнул палку» своими аргументами, отчего создал вполне правильное впечатление того, что если Несторий разделил две природы Богочеловека, то Кирилл, напротив, их слил. Это было роковое дело, хотя полностью понятно, что Кирилл действовал именно в полемическом запале, не задумываясь о последствиях. Да и кроме того – каждый понимал его писания по-своему. Для одних его учение было и остается вполне православным, для других оно стало корнем новой ереси – монофизитства (от греческого η μόνη φύσις, «одна природа»).

Говоря кратко, III Эфесский Вселенский собор Нестория и его учение осудил, чему способствовали, правда, не торжество истины над заблуждением, а боевой отряд египетских монахов, дубинами молотивших несогласных, и демонстрация монахов константинопольских перед императорским дворцом, инспирированная Кириллом, – ну, ему не в первой, растерзание женщины-философа Ипатии Александрийской на счету его рясофорных добрых молодцев[162]. Протоиерей В. Асмус признает, в каких условиях Кирилл проводил этот собор: «Св. Кирилл привез с собой много монахов, а также низших служителей церкви. И эти совершенно простые неученые люди буквально терроризировали весь город: они ходили по улицам с криками: “Смерть несторианам!” Как примерно сказано в одном хорошем фильме: «Террор – это такая прогрессивная форма убеждения, в результате применения которой человек сам отказывается от своих взглядов». Несторий жаловался императору: «Египтяне и азийцы… расставив своих воинов на площади… возмутили весь город, сторожили наши дома, своими нападениями тревожили наши общие собрания и грозили чем-то необычайным. Главным виновником этих смут был епископ Мемнон (Эфесский. – Е.С.); он запер для нас св. церкви, св. места мучеников и базилику Св. апостола Иоанна, чтобы мы, в случае гонения, не могли найти в них убежища, им же, напротив, открыл великую церковь и устроил там места для заседаний, угрожая в то же время всем нам смертью».

Естественно, Несторий обжаловал свое низложение, а прибывший его друг Иоанн Антиохийский попенял Кириллу за скороспешность и самоуправство (он не дождался папских легатов и практически самочинно открыл собор), за что тут же был отлучен Кириллом при содействии Ювеналия Иерусалимского. Тогда Иоанн со своими епископами в присутствии императорского доверенного Кандидиана открыл свой собственный собор, на котором осудил и низложил Кирилла и Мемнона. С большим трудом, при вмешательстве императорской и папской власти, было восстановлен определенный мир, но ценой свободы Нестория – он был сослан в египетский оазис, где, видимо, и умер. Но его устранение не решило всех проблем, богословские разногласия Антиохии с Александрией, поддержанной Римом, оставались нерешенными.

Процесс примирения меж ними занял еще два года. В 433 г. в Александрии стараниями Кирилла была заключена церковная уния. Странно видеть в столь буйном и высокомерном человеке миротворца, но факт налицо. Объясняется он просто: императорским повелением Феодосия II Кириллу и Иоанну было предписано войти меж собой в сношения и заключить мир. Процесс сначала пошел туго. Антиохийцы предъявили александрийцам настоящий ультиматум с требованием, чтобы Кирилл отрекся от своих «аполлинаристических» писаний[163]. Для последнего, кроме урона личному самолюбию, это фактически обозначало отказ от достижений III Вселенского собора, и Кирилл отказался – и в свою очередь потребовал от антиохийцев письменного исповедания их веры касательно Богородицы и вочеловечивания Иисуса Христа, сына Божия, чтобы уличить, если возможно, в ереси. Те оказались достаточно хитры, умны и осторожны, чтобы не поддаться на провокацию, и прислали довольно «правоверный» документ, который и был положен в основу унии; заодно в нем был анафематствован Несторий, так что с формальной точки зрения Кирилл мог праздновать победу. Поэтому воззрения Иоанна Антиохийского и его сотоварища Феодорита Кирского (Киррского) на Богочеловечество Иисуса Христа, лишенные еретических крайностей Нестория, были мирно приняты и учтены. В свою очередь, Кирилл счел возможным прояснить некоторые стороны своего учения в приглядном для антиохийцев свете.

Мир воцарился. Правда, не без противников: некоторые упертые антиохийские иерархи обвиняли Иоанна в предательстве истины и в итоге ушли в раскол – так называемые «Несторианские церкви» существовали довольно долго и прославились своим миссионерством – их учителя проникли в Персию, на Кавказ, к монгольским ханам, в Индию и Китай, где основали общины, существовавшие веками. Отметим: многие жены монгольских ханов, например, были несторианками (существует донельзя умилительная несторианская икона, изображающая хана Хулагу с его жену Докуз-хатун с нимбами в виде Константина и Елены, поддерживающих большой восьмиконечный крест); несторианские же монахи при Юстиниане якобы контрабандно принесли из Китая в своих посохах коконы шелковичного червя, благодаря чему в Сирии возникла целая отрасль – драгоценного шелкоткачества. Широко известна стела из китайского Сианя, воздвигнутая в 781 г., на двух языках свидетельствующая о существовании местной христианской несторианской общины, подчиненной несторианскому патриарху Сирии. Увенчана она двумя переплетающимися драконами с крестом, а поставлена на каменной черепахе. Текст довольно большой, чтоб приводить его весь, но самое в нем интересное – уподобление христианства доктрине Дао («Пути») с его «двойным принципом» – взаимопроникновением инь и ян: «Разделив формой креста, определяя их, четыре стороны света, он (Господь. – Е.С.) привел в движение изначальный эфир и произвел двойной принцип… (Христианство – это) чистый и неизменный Путь, (который) таинственен и не поддается определению». Менее известен другой подобный экспонат – погребальный столп из Луояна (Лояна) 814/815 гг., поставленный сыном своей матери Ан и обнаруженный только в 2006 г. На нем изображены кресты, ангелы в виде индийско-буддийских небесных танцовщиц-апсар; надпись начинается с молитвы «Трисвятое». Сохранилось интереснейшее послание патриарха Тимофея (780–822 гг.) монахам Мар-Марона (пер. с франц. – Е.С.): «Результатом мы имеем то, что во всех областях Вавилонии, Персии и Ассирии, во всех областях Востока, у индусов и китайцев, так же, как у тибетцев и тюрок и по всей территории, относящейся к патриаршему престолу, куда Бог поставил нас Своими слугами и управителями, “Трисвятое” поется без прибавления слов “который был распят за нас” (или, в церковной традиции – “распныйся за ны”, богословская формула монофизитов, прибавляемая ими к этой молитве. – Е.С.)… Итогом наших дней [является то, что]… царь тюрок почти со всем народом своим оставил древние свои заблуждения и обратился в христианство, благодаря действию великой добродетели Христа, коей все подчиняется; он (царь. – Е.С.) письмом попросил нас учредить митрополию на всей земле своего царства, что мы, при помощи Божией, и совершили… В эти дни Дух Святой посвятил тюркам митрополита; [теперь] мы подготавливаем другого, для тибетцев»[164].

Ассирийская несторианская церковь существует доныне, как и ряд некоторых иных образований. Другие антиохийцы выдали унию, к которой присоединились, как свою победу над Кириллом – что он, мол, капитулировал и принял их воззрения. Со своей стороны, те же категории были и в среде александрийцев. Упертые обвинили Кирилла в измене православию за «антиохийское» допущение во Христе двух естеств – впоследствии они станут монофизитами. Было очевидно, что богословский спор, окрашенный политикой и давними распрями, только временно угас. В этот период Кирилл сошел в могилу (444 г.), все началось сызнова, и именно в Эфесе (в знак торжества своей идеологии, как бы в попрание прежде бывшего здесь Вселенского собора) в 449 году Диоскор Александрийский возглавил очередной Вселенский собор, ополчившись против Флавиана Константинопольского, в 448 г. осудившего на поместном Константинопольском соборе еретика архимандрита Евтихия, утверждавшего, что во Христе человеческое растворилось в Божественном, как капля меда в океане (на том же соборе враги унии попытались ее ниспровергнуть, хотя и безрезультатно). Позднее этот собор официально будет признан «разбойничьим» и потому вычеркнут из списка Вселенских. Антиохийцам на нем тогда здорово досталось: мало того, что Диоскор сумел провести на антиохийскую кафедру «своего» человека, про униата Иву Эдесского вообще кричали: «Сжечь Иву среди Антиохии в пример другим. Дьявол благочестивее Ивы!»

На IV Вселенском Халкидонском соборе 451 г., созванном по инициативе «истинно православного» императора Маркиана, Рим, Константинополь и Антиохия согласно выступили против Александрии. Диоскор был осужден и низложен. Сам же собор ликвидировал последствия «Эфесского разбойничества» и утвердил так называемый Халкидонский орос, который исповедует «Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах», – человеческом и Божественном – «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Это значит следующее: Божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни Божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). С одной стороны, орос был направлен против «разделявших» природы Богочеловека несториан, с другой – против «сливавших» их монофизитов. Многими богословами и историками он расценивается как величайшее достижение, которое не только расставило все точки над i в вопросе об образе соединения природ в Богочеловеке, но и наконец-то преодолело противостояние Александрийской и Антиохийской богословских школ, выработавших этот консенсус и признавших все верное в учении своих бывших оппонентов. Действительно, с этих пор последующие богословы равно обращаются к авторитетам обеих школ, и их различие в итоге сходит на нет. Из двух богословских школ формируется единая церковно-богословская литература, бесценное наследие Византии.

Но не все было так просто. Еще до революции профессор Б. М. Мелиоранский в своей замечательной работе «Философская сторона иконоборчества», рассматривая Халкидонский орос, наглядно показывает тот тупик, в который с ним зашло богословие, «выдав» во Христе произвольное сочетание несочетаемых признаков, так что позже византийские еретики-иконоборцы (VIII–IX вв.) в своей полемике против иконопочитателей прибегали к его авторитету, равно как и наоборот. Желающих детально ознакомиться с этой работой мы направляем непосредственно к ней (текст широко доступен). Многие церкви или их части не приняли Халкидонский орос (теперь их, существующих доныне, называют дохалкидонитами), в т. ч. – ряд сирийских общин, поддержанных Эдесско-Нисибинской богословской школой. Парадокс в том, что с учением самого Нестория эти церкви, носящие наименование «несторианских», связаны весьма поверхностным образом; коротко говоря, это даже неверно.

Четвертый Вселенский Халкидонский собор. Художник В.И. Суриков, 1876 г.

Распад Антиохийской церкви шел медленно, но верно; внутрицерковное бурление не утишило даже предоставленное Халкидонским собором архиепископу Антиохии право именоваться патриархом. В 484 г. на соборе в Бейт-Лапате часть общин вышла из подчинения Антиохийского патриархата, взяв наименование Церкви Востока и обратившись в несторианство; в 515 г. остатки Антиохийского патриархата раскололись на 2 части – Православную церковь Антиохии и монофизитскую Сирийскую (Яковитскую) церковь, также именующую себя Православной. Яковитской ее именуют по активной миссионерской деятельности известного Эдесского епископа, Иакова Барадея (505–578 гг.), фактически – нового ее основателя после репрессий византийских властей, практически искоренивших ее иерархию[165]. Важный и интересный момент: сирийские раскольники противопоставили себя императорской власти и ее официальной церкви, обозвав ее прихожан «мелькитами», т. е. сторонниками царя – византийского императора (вспомните семитское mlk)[166]. Этим-то и воспользуются коварные персы.

Но, прежде чем повести речь о них, завершим «церковную тему». Неисчислимы сирийско-палестинские святые – богословы, иерархи, монахи, отшельники – даже краткое упоминание наиболее знаменитых из них превратит эту книгу в энциклопедию сирийской святости, поэтому рекомендуем обратиться, например, к «Лугу духовному» Иоанна Мосха или «Лавсаику» Палладия Еленопольского[167], но об одном святом будет рассказано особо. Речь идет о Симеоне Столпнике (390–459 гг.), открывшем для христианского мира поразительный и уникальный способ именно сирийского отшельничества – на каменном столпе. Но если б мы сказали «придумавшем» или «изобретшем», то погрешили б против истины: читатель помнит рассказ Лукиана о гигантских каменных фаллосах у храма Сирийской богини, на которые взгромождались «богоугодные» люди, живя там на площадках по нескольку дней и передавая вышним силам мольбы людишек, охотно жертвовавших этаких посредникам деньги и еду? Стоит вернуться к этому месту в 3-й главе, привести его здесь заново было б очень уместно, но не позволяет лимит места. Ничто не ново под луной, как оказалось…

Итак, св. Симеон возобновил древнюю практику отшельнического пребывания на каменном столпе. В общей сложности, меняя столпы и постоянно увеличивая их высоту, святой простоял на них 47[168] лет. Английский историк Беттани Хьюз видит в этом роде подвижничества своего рода противопоставление христианского подвига умерщвления плоти мраморным и бронзовым статуям Античности: «Столпники, живые памятники Античности, притулившись на своих столпах, пытались превзойти своих каменных языческих предшественников в остекленелости взгляда и, прилагая предельные усилия, восставить Единственного Истинного Бога». Так-то оно так, да куда денешь свидетельство Лукиана?..

О жизни св. Симеона писали несколько древних авторов, за основу нашего рассказа будет взято житие, написанное в VI в. его учеником – неким Антонием, с добавлением иных интересных сведений. Однажды молодой пастух пришел в монастырь, желая обрести спасение; его приняли там, и он начал с тайного умерщвления плоти: «Никто не знал, что он под одеждой обвязался… веревкой и так ходил с нею год и больше. А веревка въелась в мясо и глубоко ушла в загнившую плоть праведника. И от злосмрадия веревки никто не мог стать рядом и никто не узнал этой тайны. Постель же Симеона кишела червями, и никто не знал об этом. Получая еду, святой тайно ото всех отдавал ее нищим… Архимандрит пришел в сильный гнев и говорит монахам: “Разденьте его, чтобы нам посмотреть, откуда оно, это злосмрадие”.

Как ни старались, не смогли они раздеть его, потому что гиматий приклеился к загноившейся плоти. Три дня монахи не переставали кропить святого теплой водой с елеем и тогда только с великой мукой сумели раздеть его, и то так, что вместе с гиматием содрали сгнившее мясо. И тут обнаруживают, что в тело его веревка вошла так глубоко, что остался только самый ее конец, числа же червей нельзя себе и представить. Все монахи поразились ему, глядя на эту неисцелимую язву, и про себя рассуждали, как и каким способом им снять веревку. А святой Симеон восклицал, говоря: “Уступите, почтенные мои братья, дайте так умереть мне, псу смердящему. По делам моим заслужил я такую долю. Всякая неправда и любостяжание вместе со мной родились, ибо я – море прегрешений”. А монахи и архимандрит плакали, глядя на ту его неисцелимую язву. И архимандрит спрашивает его: “Тебе нет еще восемнадцати годов, какие же у тебя грехи?” Святой Симеон говорит ему: “Пророк Давид речет: “Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя”. Подобным всему этому и я облачен”. Архимандрит изумился разумному его ответу, тому, что простой поселянин так проникся страхом Божиим. Он позвал двух врачей; а те с большими трудами и муками, так что можно было подумать, что Симеон уже умер, сняли с него веревку… и, ухаживая за ним пятнадцать дней, помогли ему».

«Прожив в монастыре три года, он уходит, никому не сказавшись, и идет в пустынное место, неподалеку от которого расположились большие селения, а ближе всех селение, называемое Геласис, и там складывает себе из камней малое подножие и стоит на нем четыре года в снег, в дождь и в зной, и толпы народа стекались к нему. Едой его была моченая чечевица, а питьем – вода. Потом он воздвиг себе столп в четыре локтя[169] и простоял на нем семь лет; и повсюду прошла молва о нем. После этого люди складывают святому Симеону две ограды из камней, с дверкой во внутренней ограде, и столп в тридцать локтей; он простоял на этом столпе пятнадцать лет».

В это время его находит мать, 20 лет искавшая сына, однако он не сошел со своего столпа и к ней, сказав: «Ныне прости мне, мать; если удостоимся, увидим друг друга в том веке». Женщина умерла, а Симеон продолжал стоять; ее погребли рядом со столпом сына. Впрочем, другой вариант развития событий куда более трагический – Столпнику требовалось преодолеть самую сильную из всех земных привязанностей, и поэтому мать показана в роли искусительницы, стремящейся вернуть сына в мир: желая непременно увидеться с ним, она взяла лестницу и начала подниматься к нему наверх (либо преодолевала так ограду, окружавшую столп), но лестница сломалась, и женщина погибла.

«Святому снова переменили столп и сделали высотой в сорок локтей, и слава о нем разнеслась по всей вселенной». Антоний пишет, что к нему приходили за советом и исцелением «сарацинские цари», но также добавляют, что не только сарацинские – якобы его советы очень ценил Феодосий II и часто испрашивал их; также св. Симеону приписывают беседу с императрицей Афинаидой-Евдокией, когда она была сослана, и идею созвать IV Вселенский Халкедонский собор против монофизитства подал Маркиану и Пульхерии тоже он. Как пишет видный историк Византии Ф. И. Успенский, «значение Симеона было общегосударственным». Ш. Диль упоминает о переписке Столпника с галльской (или франкской) святой Женевьевой (Геновефой), несомненно, при помощи вездесущих сирийских купцов. При этом, однако, ответить четко на вопрос, какого именно течения сирийского христианства придерживался Симеон Столпник на самом деле, отнюдь не праздный и, в принципе, неразрешимый. Повторим, каждая Сирийская церковь после распада единого Антиохийского патриархата была не прочь посмертно принять его в свои ряды. У Бога ж все живы, так что… Но продолжим далее.

Тем временем «человеконенавистник диавол, обычно искушающий святых и ими попираемый, навел на бедро Симеона… болезнь, которая зовется панукла, и бедро его исполнилось гноя, и два года он стоял на одной ноге. Несчетное число червей падало с бедра его на землю, почему у окружающих его только и было дела, что подбирать их и возвращать туда, откуда они упали. Святой же говорил: «Кормитесь от того, что послал вам Господь».

Святой умер 2 сентября 459 г. Изобретенный им вид подвижничества быстро распространился по Сирии, Египту и вскоре достиг столицы, куда его принес ученик Симеона Даниил (410–490 гг., он 32 года прожил на столпе близ Константинополя, теперь это местечко известно, как Куручешме). Он тоже стал весьма влиятельной фигурой, к которой приходили советоваться императоры, епископы и полководцы. У его столпа был основан монастырь, куда затем были перенесены мощи его учителя.

В Сирии еще был широко известен Симеон Столпник-младший, он же Дивногорец (521–596 гг.), проведший на столпе 68 лет и научившийся этому подвигу от Иоанна Столпника. На Западе столпничество имело лишь единичных последователей, но было известно на Руси. В Греции же последний столпник зафиксирован аж в XIX веке!

Св. Симеон Столпник. Византийская икона XVI в.

Несмотря на века войн и разрушений, великолепные и величественные руины византийского монастыря Св. Симеона в Сирии (Калат-Симан (Семан), конец V в.) еще стоят в 57 км на северо-запад от Алеппо. Храмовый комплекс, обнесенный крепостными стенами с башнями, представлял собой уникальный шедевр ранневизантийского зодчества: столп св. Симеона представлял собой центр восьмиугольника, вписанного в квадрат и покрытого державшимся на пилонах и полукруглых утяжеленных арках деревянным шатром, от которого крестообразно расходились 4 трехнефных базилики[170], из них восточная (43 м длиной) завершалась тройной алтарной апсидой – насколько известно, это древнейший пример в византийской архитектуре; 4 арки восьмиугольника вели в базилики, 4 промежуточных заканчивались нишами с погребениями. Прочие три базилики были короче – по 25 м; полы базилик были вымощены мрамором, стены – украшены росписями и мозаиками, кессоны потолков – ярко раскрашены. Над окнами были т. н. резные каменные бровки, соединенные друг с другом непрерывной извивавшейся линией, опоясывающей весь храм. Интересно, что главный вход должен был бы располагаться в западной базилике, но этому мешал рельеф местности, поэтому его, в виде четверной триумфальной арки, расположили с юга – т. о., молящийся должен был, войдя, повернуть на 90 градусов, чтоб пройти в главный храм. Однако А. Виноградов предлагает иного рода толкование этой конструктивной особенности на примере храма Калат-Семана, весьма интересное: «Вообще, южная сторона храма играет в Сирии огромную роль и создает… (следующую его) особенность: если в других областях империи разделение женщин и мужчин в храмах происходило по принципу верх – низ (хоры – наос) или лево-право (как это сохранилось у греков и старообрядцев), то в Сирии женщины стояли в западной части храма, а мужчины – в восточной, посередине же их разделяла невысокая перегородка. Из-за этого западный, парадный вход в храм, столь важный, например, для Константинополя, в Сирии IV–V вв. не имеет такого значения, ибо это был вход только для женщин, – лишь с начала VI в., под влиянием столицы, здесь появляется первый западный портал. Традиционно вход для мужчин располагался в сирийских базиликах с юга (как сакрально лучшей, «солнечной» стороны, противопоставляемой северу – «краю смерти»), так же, как и еще один вход для женщин и иногда дополнительный вход для клириков, ведущий сразу в алтарную часть».

Монахи Калат-Семана жили в отдельном трехэтажном здании, имелись также больница, странноприимные дома (по обе стороны входа в монастырь), квадратный баптистерий (крестильня) с купелью, служебные постройки; посреди «служебного» двора находилась кафедра для проповедей паломникам на открытом воздухе. Монастырь разрушили в 985 г., к XIII в. он опустел совсем, хотя и продолжал привлекать паломников. Даже доныне целы фрагмент и основание столпа св. Симеона, который много веков паломники буквально растаскивали по кусочкам, а в мае 2016 г. он пережил и выстрел из игиловского миномета, и попытку целенаправленного подрыва, нанесшего серьезный ущерб колоннам и аркам; некоторые части храмового комплекса рухнули от обстрелов (впервые монастырь был атакован еще в 2012 г.). Руины стали несанкционированной каменоломней для местных жителей, в общем, состояние святыни тревожно, будущее неясно. До последней войны у южной базилики находился кубический камень, на котором жил один из последователей св. Симеона.

Руины монастыря Св. Симеона в Сирии (Калат-Симан)

Еще одно отступление наверняка окажется небезынтересным для читателей, в котором хотя бы мельком[171] стоит указать на связь крайнего сирийского аскетизма с подвижничеством… древних ирландских святых. Эта традиция была принесена в эти отдаленнейшие от сирийских пустынь и оазисов пределы благодаря св. Иоанну Златоусту. Дело в том, что духовные наставники св. Патрика, крестителя Ирландии, – это галлы, св. Иоанн Кассиан и св. Герман Оксеррский. Они подвизались в Палестине, в Вифлеемской киновии, затем посетили египетские монастыри, беседовали с отшельником и духовным писателем Евагрием Понтийским, затем прибыли в Константинополь, где пребывали под духовным наставничеством св. Иоанна Златоуста, рукоположившего Иоанна Кассиана в сан диакона, а Германа – в пресвитера. Позднее святые вернулись в Галлию, где их и посетил св. Патрик, учась у них. Кроме того, кельты и бритты были знакомы с традицией восточного монашества – в частности, блаженный Феодорит Киррский упоминает о посещении бриттами св. Симеона Столпника. Протоиерей А. Шабанов отмечает сходство между сирийскими и ирландскими храмами V–VI веков: «Церкви Св. Симеона – Келэм Син, Чагга и Кехет Хасс в Сирии чрезвычайно похожи на Ухт Мама, Кашел, Св. Кронана, Св. Кевина и другие в Ирландии. Рядом с часовней Галлера в Ирландии также есть византийская надпись IV или V вв.». О родстве ирландского монашества с сирийским свидетельствует и само устройство ирландских монастырей, обустроенных по образу общежительных киновий. Два древнейших сохранившихся ирландских устава – типик Эйльба и типик св. Колумбана – отражают аскезу египетских монастырей. О той же близости обеих монашеских традиций пишет А. Л. Дворкин, добавляя интересные детали: «Во многом кельтская аскетическая традиция являет родство с сирийским монашеством, правда, с поправкой на местные климатические условия. Для смирения плоти практиковались многочасовые воздевания рук, тысячи поклонов, длительные погружения в холодную воду». Действительно, именно сирийский аскетизм являлся наиболее строгим: сирийские монахи жили в крохотных помещениях меньше человеческого роста, либо на открытом воздухе, либо в подвешенных корзинках; они носили вериги, приковывали себя цепями к скалам; многие, не вкушая даже хлеба и вина, питались собираемой травой, как повествуют блаж. Феодорит и Созомен.

А теперь вот возвращаемся к персам и внешней политике, отойдя от церковной истории и перейдя к гражданской, хотя они постоянно переплетаются – но такова уж Византия! Как-то незаметно для себя римская Сирия становится частью другого государства… или это только нам так кажется? Ведь «Византия» – не что иное, как позднее и притом кабинетное название Восточной части Римской империи после ее разделения в 395 г. Реальные «византийцы» и не подозревали, что они какие-то там, оказывается, византийцы! Они называли себя римлянами (или на греческий лад – ромеями), государство свое – государством римлян, соответственно и император у них тоже был римский. А то, что сам Рим потеряли, да еще половину с лишним страны, – это, в их сознании, были территории вовсе не потерянные, а временно отторгнутые со всеми вытекающими отсюда претензиями и последствиями (напр., Вандальская и Готская войны Юстиниана и просто хронические Персидские, приведшие в итоге к гибели самой Персии и резкому ослаблению Византии). Просто нам так удобнее. Что ж, пусть Сирия переходит к химерической Византии «по наследству».

В IV в. Сирия имела следующее административно-территориальное деление (в списке городов той или иной части провинции первый будет ее столицей): Северная Сирия разделялась на Сирию Приму, т. е. Первую (Антиохия, Селевкия, Лаодикея-у-Ливана, Габала (Джабала), Бероя (Алеппо), Халкида-на-Белосе), и Сирию Секунду, т. е. Вторую (Епифания (Хама), Аретуса (Ар-Растан), Ларисса (Шайзар)). Финикия также разделялась на Финикию Приму (Тир, Птолемаида (Акра), Сидон, Берит (Бейрут), Библ, Ботрида, Триполи, Арка, Арал) и Финикию Секунду, или Ливанскую (Дамаск, Эмеса, Гелиополь, Пальмира). Палестина была разделена на три части – Палестину Приму (Кесария, Иерусалим, Неаполь (Наблус), Яффа, Газа, Аскалон и др.), Палестину Секунду (Скифополь (Бейсан), Гадара, Тивериада) и Палестину Терцию, т. е. Третью (Петра, территория бывшей провинции Аравии).

Красота Антиохии не уменьшилась с «перепрофилированием» древних храмов под христианские церкви (так, Тюхеон стал церковью Св. Игнатия)[172]. Строились и новые (порядка 10 в IV в.), дабы подчеркнуть важность церковного центра Сирии – «Великая позлащенная церковь» Константина, «не имевшая себе равных по всей Римской империи», храм Богоматери, святых Феклы, Романа и др. Либаний пишет: «Город все время в стройках, и одни из зданий уже покрывают, другие возведены до половины, у третьих только заложен фундамент, для других роют с этой же целью землю, и повсюду – голоса людей, торопящих строителей». В IV в. пришлось выстроить новые стены, чтоб вместить разраставшийся город, – порой они отстояли в километре от старых. В 528 г. вообще, чтоб подчеркнуть важность патриархийного центра, город переименовали в Феополис – «город Бога»; тогда его население составляло примерно 300 000 человек; сложно сказать, увеличение это или уменьшение, поскольку данные по I в. «люфтуют» от 200 000 до 500 000; Либаний, однако, свидетельствует в пользу увеличения (см. чуть ниже). По-прежнему в городе и его скотопитательных окрестностях трудилось много рабов (среди которых отмечалось огромное расслоение, и открыто угнетать их становилось для рабовладельцев уже небезопасно[173]), и город активно экспортировал местное вино, оливки, благовония и… лилии. Поскольку недовольных, разоряемых властями (см. ниже), становилось все больше, пришлось выстроить новую тюрьму, ибо старая их всех уже не вмещала. Альтернативой стал массовый уход в монахи – или в разбойники и пираты.

Марцеллин рассказывает: «И как будто сами Фурии вознамерились вызвать повсеместно такие же бедствия, в другом далеком краю расхаживали жестокие разбойники маратокупрены. Так назывались жители селения с таким названием в Сирии близ Апамеи. При своей многочисленности они отличались большой ловкостью в разных хитростях и внушали большой страх, потому что под видом купцов и военных людей высокого звания разъезжали, не вызывая огласки, повсюду и нападали на богатые дома, виллы и города. Нельзя было спастись от их внезапного появления, так как они направились не в одно определенное место, а в различные и далеко отстоящие и врывались всюду, куда гнал ветер… Хотя эти шайки ограбили очень многих и, словно в каком-то безумии, испытывая жажду крови не меньше, чем добычи, произвели страшные избиения, но, чтобы рассказом о мелких событиях… не осложнить ход изложения, я упомяну лишь об одном коварно задуманном их злодеянии. Собравшись в целый отряд под видом канцелярии чиновника казначейства, с правителем провинции во главе, разбойники вошли вечером в город под зловещий крик глашатая и заняли вооруженной силой великолепный дом одного знатного человека под тем предлогом, что он приговорен к смерти с конфискацией имущества. Похитив драгоценную утварь, так как растерявшаяся от внезапного их появления прислуга не защищала своего господина, и перебив многих, они поспешно ушли до наступления дневного света. Но так как они, хотя и были отягощены награбленным у многих добром, не упускали случая пограбить еще, то их настиг отряд имперских войск, напал на них и перебил всех до единого. Равным образом было перебито их подрастающее поколение, чтобы, возмужав, не сделалось похожим на родителей (Либаний описывает этот случай более жестко, говоря: «Весь живший в нем (селении. – Е.С.) род был искоренен до грудных младенцев включительно». – Е.С.). Разрушены были и дома их, которые они обставили с большой роскошью за счет ограбленных ими людей».

Но если Антиохия, при всех ее социальных катаклизмах, еще «держится», многие иные города, даже в ее округе, постепенно приходят в упадок, отчего их обитатели, опять же, стремятся в свою столицу. Либаний пишет: «(Население Антиохии) умножается из-за бедности других городов… Я хотел бы, чтобы несчастья в других городах не увеличивали население у нас, но чтобы каждый город сохранил свое население и у нас было меньше, а не настолько же больше». Многие обращались в «люмпен-пролетариат». Народ посильно отвлекали и развлекали зрелищами, о которых уже было не раз упомянуто ранее. Администрация еще со времен Диоклетиана и Константина носила смешанный, военно-чиновничий характер, что, в случае массовых возмущений, быстро способствовало очередному кровопусканию в умеренных масштабах – ибо, как писал М. Е. Салтыков-Щедрин касательно современной ему России: «Да памятует градоправитель, что не от кого иного слава Российской империи украшается, а прибытки казны умножаются, как от обывателя. Посему: казнить, расточать или иным образом уничтожать обывателей надлежит с осмотрительностью, дабы не умалился от таковых расточений Российской империи авантаж и не произошло для казны ущерба». Впрочем, по-разному бывало – в 354 г. оголодавший восставший народ пошел закидывать камнями дом куриала Евбула, во время тех же волнений на ипподроме антиохийцы сами растерзали правителя Феофила, а его изуродованный труп протащили на веревках к Оронту и скинули в реку. Требование Феодосия I выплатить дополнительный налог в «юбилейный год» (387 г.) взбунтовало Антиохию так, что пламя восстания охватило важнейшие города империи, – местный епископ Флавиан спрятался от народа, просившего у него заступничества перед императором, народ попытался взять дворец правителя, статуи императора были разбиты и скинуты в Оронт, горели дома богачей… Но кончилось все, как обычно, по свидетельству Либания: «Одни (восставшие. – Е.С.) погибли от меча, другие погибли на кострах, третьи были отданы зверям, не только мужи, но и дети». Это ничему не учило. Против патриарха Григория, подозреваемого в совершении «идольских жертвоприношений», поднялось очередное народное возмущение с криками: «В огонь епископа! Городу нужен патриарх-христианин!» Богоматерь лично явилась протестующим, взывая отмстить за своего поруганного Сына. Кругом летели камни, храмы закрыли, а насмерть перепуганный патриарх отсиживался в своем дворце.

Подобно Константинополю, Александрии и прочим крупным городам ранней Византии, население Антиохии делилось на партии «зеленых» и «голубых» – некогда цирковые, но давно уже ушедшие в политику и время от времени также пускавшие друг другу кровь. «Зеленые» были более демократичны и зачастую поддерживали еретические ветви христианства, «голубые», напротив, представляли аристократию и никейское православие. Признаком усиления активности бывших цирковых партий стала сначала перестройка старого ипподрома (IV в.), а потом – постройка нового, близ императорского дворца (конец V в.); как и в Константинополе, ипподром стал центром политической жизни сирийской столицы.

Разумеется, Византия «унаследовала» от Рима и хроническую войну с Персией. Пограничные земли постоянно переходили из рук в руки, христиане часто от этого страдали, например, Восточно-Сирийская богословская школа, в зависимости от успехов персидского или византийского оружия, мигрировала меж Эдессой и Нисибином, пока на нее, уклонившуюся в несторианство, не обрушился с репрессиями уже византийский базилевс, так что ее представителям волей-неволей пришлось искать убежища и поддержки у врагов…

Здесь персидские шахи сделали тонкий и выгодный ход: заручившись клятвой верности, они предоставили гонимым несторианам все возможные льготы, убив одним выстрелом нескольких зайцев: дали христианским подданным своего государства свободное право исповедовать свою религию, заниматься, соответственно, в полном покое земледелием и торговлей – на благо Персии, иметь духовное окормление от пастырей и т. п. Шах Пероз, вообще настороженно относившийся к христианам, поддержал переход сирийских общин в несторианство всеми силами и средствами своей власти. Он стал личным покровителем главы несториан Барсумы, и хронист Бар-Эбрей приписывает Барсуме такие слова, обращенные к шаху: «Если мы не провозгласим догму, отличную от догмы ромейского императора, никогда твои подданные-христиане не будут тебе преданны искренне. Поэтому помоги мне сделать всех христиан твоей империи несторианами. Тогда они возненавидят ромеев, а ромеи станут их презирать»[174]. Барсума – вообще интересный персонаж того беспокойного времени; углубляя трещину в расколе, он отверг византийскую традицию целибата (безбрачия) высшего духовенства и, будучи епископом, женился на монашке Мамуе; причем один из источников объясняет это не элементарной похотью, а… приказом персидского шаха Пероза, заинтересованного в дальнейшем идеологическом расколе с Византией. Заодно он стал командовать пограничными войсками персов. Воистину – и жнец, и швец, и на дуде игрец… Не менее интересной фигурой был крещеный перс Нарсай, друг Барсумы, преподаватель Нисибинской школы, обвиненный недоброжелателями в шпионаже в пользу Византии, но сумевший оправдаться перед шахом.

Так что главное условие покровительства персидского шаха было – вражда к Византии, ее базилевсу и церкви, чего у сирийцев было в избытке «благодаря» недальновидным и репрессивным действиям Константинополя, равно как и тяжелейшему, печально прославившему Византию многоуровневому налоговому и бюрократическому гнету. Получилось, как это часто бывает, что религиозная вражда поверхностно прикрыла собой социально-экономические причины, став знаменем этой борьбы, ибо не в образах соединения природ во Христе было дело, а в хлебе насущном; просто последнее – слишком вульгарно, зато первое – насколько возвышенно! Еще Иоанн Златоуст гневно обличал: «Ни старости не жалеют сборщики податей, ни вдов, ни сирот, а бесчинствуют все время как общие враги страны, требуя от земледельцев того, чего и земля не производила… Тяжесть податей… разрушает дома бедных как бурный поток, наполняя селения воплями», а его учитель, ритор Либаний, констатировал: «Всюду бедность, нищенство и слезы и земледельцам представляется лучшим просить милостыню, чем заниматься земледельческим трудом… В прежние времена у трудящихся на земле были и сундуки, и одежда, и статиры, и браки с приданым. Теперь же приходится проходить мимо запущенных полей, которые привело в запустение взыскание податей с пристрастием… Хоть шкуру спусти с должника. Даже если и спустишь, то ведь этим не добьешься, чтобы неимущий имел деньги». Как пишет Г. Л. Курбатов о сборе хрисаргира – налога на ремесло, торговлю, промыслы и т. п.: «В 386 г., например, сбор подати проводился с очень большим нажимом. Ремесленников-должников заставляли продавать их имущество, детей, орудия труда, и “полученные за них деньги тут же переходили в руки настойчивого сборщика” (Liban., XLVI, 22). Либаний, рисуя драматические картины сбора хрисаргира, пишет, например, о сапожнике, который, держа в руках нож и шило, единственное оставшееся у него имущество, клянется сборщикам в том, что у него больше ничего не осталось… На положении рядового торгово-ремесленного населения пагубно сказывался не только самый факт сбора с него хрисаргира, но и то, что при его сборе происходили массовые злоупотребления. Богатые купцы и торговцы вообще нередко избегали его уплаты. Перед наступлением сбора хрисаргира они специально отправлялись в дальние торговые поездки (Liban., XLVI, 27). А так как размер суммы хрисаргира, ложившийся на каждый город, был твердо установлен, то их долю приходилось выплачивать остальным плательщикам, менее состоятельным ремесленникам я торговцам. В результате: “Гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло” (Liban., XLVI, 22; XXVIII, 14). Хрисаргир был одной из основных причин, приводивших ремесленников в массовую кабалу к ростовщикам». Свою лепту во всеобщее разорение и недовольство вносила и церковь, захватывая земли и обмирщаясь, как нелицеприятно свидетельствует тот же Златоуст: «(Епископы) в такого рода заботах превзошли даже управляющих, экономов… они каждый день заняты тем, чем обыкновенно занимаются сборщики, приемщики, счетчики и казначеи… Священники божьи хлопочут и о сборе винограда, и о жатве, и о продаже, и о покупке».

Шах Пероз, принимающий просителей. Миниатюра XIV в.

Можно ли рассуждать в этом отношении о некоем пробуждении национального самосознания? Вряд ли, все же. Не доросли, видимо, хотя, для того чтоб точно это утверждать, надо быть сирийцем той эпохи. Просто для византийского мира была более характерна религиозная дифференциация, нежели национальная. То есть крещеный армянин, иудей, перс – был «свой», практически мгновенно становясь вполне византийцем – достаточно вспомнить совершенно различных базилевсов – армян, иллирийцев, варвара-исавра Тарасикодиссу, «натурализовавшегося», как Зенон, да и любимый герой византийского эпоса, Дигенис Акрит – сын византийки и арабского эмира. А этнический грек, например, продолжавший втихаря поклоняться Зевсу или уклонившийся в ересь, – вовсе уже не византиец. Он – чужой с точки зрения великодержавной ментальности, отсечен от общества. Однако на одном вероисповедании все равно далеко не уедешь, поэтому очевидно, что отпадение Сирии от империи было подготовлено целым ворохом проблем и противоречий, в котором шахи разобрались немного лучше, чем базилевсы[175].

Нет, если почитать Прокопия, особенно его «официальную» часть, так Юстиниан приложил много усилий к восстановлению Антиохии после нескольких землетрясений 526[176], 527 и 529 гг. и новому ее укреплению после рейда шаха Хосрова I (501–579 гг., правил с 531 г.) – тогда, в 540 г., тот во главе 30-тысячного войска прошел через Манбидж (Иераполь), сжег Алеппо и затем спалил Антиохию до основания, не имея возможности удержать ее (на возвратном пути шах «навестил» Апамею и Халкиду, ограничившись взятием выкупа); жители сирийской столицы были выведены в Персидскую державу и поселены около Ктесифона[177]. Характерно, что император повелел сузить размеры Антиохии для более легкой его обороны и отвел за его пределы реку Оронт и гребни гор, атакой с которых персы как раз и захватили Антиохию. Новая величественная церковь города была освящена в честь Михаила, воина-архангела, на помощь которого, видимо, надеялся суеверный император[178]. Купленный за большие деньги мир более-менее держался до 602 г. – но при этом стоит отметить проведение в 554–555 гг. церковного собора в Армении под председательством… персидского шаха, и именно тогда церковь Армении официально приняла еретическую (с точки зрения Византии) доктрину монофизитства, окончательно отколовшую ее от Византии. Все рухнуло в 602 г., когда центурион Фока (574–610 гг., правил с 602 г.) сверг и казнил императора Маврикия (539–602 гг., правил с 582 г.). Шах Хосров II (570–628 гг., правил с 591 г.), обязанный Маврикию своим престолом, тут же объявил себя мстителем за него и напал на Византию[179]. Разумеется, этим он лишь высокопарно прикрыл свои волчьи аппетиты, поскольку, когда Фоку сверг и убил Ираклий[180] (575–641 гг., правил с 610 г.), формальный повод к войне был устранен – а она сама продолжалась, причем по-прежнему весьма прискорбно для Византии. Но об этом – чуть позже.

Пока что мало того – узурпация Фоки, сначала поддержанная «зелеными», фактически сдавшими ему Константинополь, а потом на этих же «зеленых» и обрушившаяся, привела к схватке «зеленых» с «голубыми» по всей империи, включая Антиохию, о чем свидетельствовали многие древние авторы, от армян до лангобардов. «Житие св. Димитрия» свидетельствует о тех временах: «Вы все знаете, какую тучу пыли поднял дьявол в царствование блаженной памяти Маврикия, погасив любовь и возбудив взаимную вражду на всем востоке и в Киликии, и в Азии, и в Палестине, и до такой степени взволновал все соседние области даже до царственного града, что димы не только довольствовались тем, что на площадях упивались кровью соплеменников, но и нападали взаимно на жилища друг друга и безнаказанно избивали тех, кого в них находили, или сбрасывая живыми наземь с верхних этажей женщин и детей, стариков и юношей, которые по слабости сил не могли спастись бегством. Словно варвары, грабили они своих сограждан, знакомых и родственников, и в довершение всего жгли их жилища». Упоминаемые византийским автором димы – это как раз «голубые» и «зеленые». Итальянский лангобард Павел Диакон сообщает: «В это время прасины[181] и венеты[182] на Востоке и в Египте начали между собой войну и друг друга вырезали». Армянский епископ Себеос также отметил в своей «Истории»: «В это время возникла большая смута в Ромейском государстве, и в самом Константинополе, и в Египте, и в городе Александрии, и в Иерусалиме, и в Антиохии, и вообще по всему государству. Люди подняли мечи и убивали друг друга». Он же сообщает о попытке сепаратизма в Сирии: «А в Сирийской стране, в Месопотамии, восстал полководец Нерсес и со своим войском вошел в Урху (т. е. Эдессу. – Е.С.) и силой завладел ею». Это самый Нарсес (не будем путать его с великим тезкой эпохи Юстиниана) решил опереться на персидские копья (как пишет хронист Феофан Исповедник: «Нарсес, бывший римским военачальником, восстал против тирана и овладел Эдессою. Фока предписал Герману военачальнику осадить Эдессу, между тем Нарсес писал к Хозрою, персидскому царю, чтоб он, собравши свои силы, напал на римлян»), и кроме того, при этом он инициировал побивание камнями местного епископа Севера, обвиненного в симпатии к Фоке. Сложно сказать определенно, что первично, а что вторично: то ли Нарсес взбунтовался, когда напали персы, то ли персы пошли на помощь взбунтовавшемуся Нарсесу (так согласно считают М. В. Левченко, Дж. Норвич и Г. Ласкин). В итоге персы и Нарсес были разбиты, и хитрый бывший центурион смог заманить Нарсеса для переговоров в Константинополь, где фактический изменник и предатель был сожжен живьем.

В 608 г. Фока не нашел иного важного дела, кроме как придумал повелеть окрестить всех иудеев в империи. К чему это привело – читаем у Феофана: «В сем году беспокойные евреи антиохийские производили восстание на христиан, убили Анастасия Великого, патриарха Антиохийского, вложили в уста детородные части и, влачивши его среди города, убили вместе с ним многих владетелей и сожгли их с домами. Фока назначил Воноса комитом[183] Востока и военачальника Коттона и послал их против иудеев. Они с войсками напали на них, многих убили, другим отрезали крайние члены и выгнали из города». Многие антиохийцы, напуганные сначала кровопролитием между иудеями и христианами, а потом действиями усмирителей, бежали в Персию. Однако, пока Фока усмирял Сирию, пришел в действие Карфаген (византийский экзархат Африки), чьи войска под командованием Ираклия и положили конец правлению Фоки.

Описание всех перипетий войны Ираклия с персами выходит за рамки данной работы, но несколько важнейших моментов будет отмечено. Еврейское население сирийских и малоазийских областей охотно переходило на сторону персов, видя в них избавителей от христианского гнета; в 611 г. пала Антиохия Сирийская, в 613 г. – Дамаск, в 614 г. – Иерусалим (явный для византийцев знак гнева Божия, тем паче что св. Животворящий Крест оказался во вражеских руках (шах подарил его своей любимой жене-монофизитке Ширин[184]), а храм Гроба Господня – предан огню!), в 619 г. – Египет. Положение становится настолько критическим, что в 619 г. Ираклий подумывает о том, чтобы перенести столицу государства в Карфаген! Но он взял большой заем у церкви (именно заем! В свое время это сыграет трагическую роль), сумел реорганизовать войска и, подставив под удар собственную столицу, под которой завязли персы вместе с союзными им аварами, через Кавказ спустился в Сирию (попав там в затруднительное положение и сражаясь как лев, он получил много ран) и нанес сокрушительный удар в самое сердце вражеского государства (626 г.). Шах был свергнут и вскоре убит, Св. Крест возвращен, границы прошли, как при Маврикии. Интересно, что персидская царица Буран, недолго правившая Персией, в 630 г. послала к Ираклию в Алеппо для переговоров об «окончательном урегулировании» делегацию из сирийского несторианского духовенства, в которую входили католикос Ишояб II, митрополит Нисибинский Кириак, митрополит Адиабенский Павел, Гавриил из Карка-де-Бет-Селоха, Ишояб Ниневийский – будущий католикос Ишояб III, и епископ-философ Мартирий Сахдона. Несмотря на раскол, «эти пастыри снискали милость в глазах ромеев, которые приняли появление и прошение их, как ангелов Божиих».

Однако за византийско-персидскими делами пристально наблюдал из аравийской пустыни один из тех людей, которым поистине выпадает изменить мир, – пророк Мухаммед, «отец» ислама. В Коране есть одно из его пророчеств, которое относят к военной кампании Ираклия, в 30-й суре «Ар-Рум» («Римляне»): «Повержены римляне в самой низкой (или ближайшей) земле. Но после своего поражения они одержат верх через несколько (от 3 до 10) лет. Аллах принимал решения до этого и будет принимать их после этого. В тот день верующие возрадуются помощи Аллаха. Он помогает, кому пожелает. Он – Могущественный, Милосердный». И примерно где-то в период победы над персами и возвращением Св. Креста в Иерусалим Мухаммед направил Ираклию следующее послание (пер. с англ. – Е.С.): «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, от Мухаммеда, слуги Аллаха и Его посланника – Ираклию, первому из румийцев. Мир тому, кто идет по указанному пути. Посему воистину призываю тебя подчиниться Аллаху. Прими ислам – и спасешься от погибели. Подчинись – и Аллах вдвойне воздаст тебе. Но если ты отвернешься [от этого зова], тогда на тебе будет вина заблуждения, в которое ты вводишь свой народ. Люди Писания[185], придите к согласию, чтобы вы и мы поклонялись Единому Богу, не причисляя к Нему иных сотоварищей по поклонению[186], и не будем считать друг друга господами помимо Аллаха. Аллах говорит: если они отвернутся, тогда скажи: будьте свидетелями, что мы подчиняемся Аллаху. (Печать:) Мухаммед, посланник Аллаха». Мусульманское предание сообщает, что это послание было отправлено через сирийскую Бостру, гонцом был Дихья аль-Кальби (реальная историческая личность, участник многих боев, включая впоследствии роковую для византийцев битву при Ярмуке); Ираклий сердечно его встретил и даже послал запрос в Рим по поводу того, признавать ли Мухаммеда пророком, и оттуда якобы ответили, что надо следовать за ним, чтоб спастись; Ираклий, однако, не последовал совету (как признался сам, из страха перед своими румийцами), хотя и щедро наградил посла и отправил в Медину приветственное послание Пророку. Об аутентичности письма мы ничего сказать не можем; мнение же историков единодушно в том, что такой посланник не был бы даже принят базилевсом, – не по чину. Преданий же по этому поводу очень много, как арабских, так и византийских, включая знаменитый рассказ о ларце Ираклия с изображениями библейских пророков, который он показывал мусульманским послам. Более достоверны сведения, передаваемые Абд ар-Рахманом ибн Абд ал-Хакамом о том, что победа византийцев над персами приветствовалась мусульманами: «Рассказал нам Абдаллах б. Салих: нам поведал ал-Лайс б. Са’д, [передавая сообщение] Укайла б. Халида [со слов] Ибн Шихаба. Он сказал: Многобожники спорили с мусульманами в Мекке и говорили: «Румийцы – люди Писания, а маги победили их. Вы утверждаете, что вы победите с помощью Писания, которое у вас, которое ниспослано вашему пророку, а мы одержим над вами верх, как победили персы румийцев» (и далее в ответ цитируется та же 30-я сура, приведенная нами ранее. – Е.С.) …Рассказал Ибн Шихаб: мне поведал Убайдаллах ибн Утба ибн Мас’уд: Когда были ниспосланы эти оба айата, Абу Бакр плакался неким многобожникам, прежде чем были запрещены азартные игры, на то, что румийцы победили персов только через семь лет. И сказал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует: “Зачем ты это сделал? Ведь все, что меньше десяти, это несколько”. И победа румийцев над персами пришла через семь лет. И Аллах дал победу румийцам над персами во времена ал-Худайбии. И возрадовались мусульмане из-за помощи Аллаха людям Писания». Однако довольно скоро и Персия падет под ударами арабских всадников, и сирийские владения Византии, а в исторической перспективе – и сама Византия будет пленена последователями новой религии, только зарождающейся во времена Ираклия. Он сам еще застанет начало этого смертельного для Византии процесса.

Что интересно: не только Мухаммед приглядывался к Сирии, но и Сирия уже прозорливо приглядывалась к Мухаммеду. Старую истину о том, что вовремя предать – это не предать, а предвидеть (и здесь речь не о Византии, а о Персии), иллюстрирует рассказ о посольстве несторианского католикоса Ишояхбы II к Мухаммеду (пер. с франц. – Е.С.): «Католикос Ишояхба послал к пророку – да почиет над ним мир – подарки и 1000 статеров с Гавриилом, епископом Майшана, человеком добродетельным и ученым. Он написал ему, чтоб тот был благожелателен к христианам. Епископ Гавриил прибыл в Ятриб после смерти Мухаммеда и предложил все, что привез, Абу Бакру (тестю и преемнику Мухаммеда. – Е.С.), и ознакомил его с положением Персидского царства и выразил опасение христиан пострадать от войск арабов; он показал ему, как христиане страдают от персидских царей, пребывающих в состоянии войны с греками. Он выслушал его объяснения, принял подарки и дал все гарантии, которые тот хотел [получить]. Епископ вернулся к католикосу, счастливый от успеха своей миссии».

Пока стоит отметить, что, желая преодолеть раскол православных с монофизитами, Ираклий, беседуя с кавказскими и сирийскими епископами-еретиками (напр., патриархом яковитов Афанасием Сирийским), пришел к мысли при двух естествах Христа признать в Нем единое действие (позднее переформулированное в единую волю, монофелитство). С православно-догматической точки зрения это была, безусловна, та же монофизитская ересь, ибо наличие одной воли (Божественной, разумеется), обесценивало роль второй природы Христа – человеческой, отказывая ей в собственной воле. В итоге, несмотря даже на поддержку римского папы Гонория I и константинопольского патриарха Сергия (кстати, сирийца)[187], затея оказалась нежизнеспособной, а вскоре стало и не до богословских мудрствований.

Византия, похоронившая в последней многолетней войне с Персией 200 000 своих бойцов, оказалась трагически бессильна против нового врага – мусульман, впрочем, как и разгромленные греками персы. Но падение Сирии предопределила не только военная немощь! Пошло все, как в свое время и у Юстиниана с отвоеванными Африкой и Италией: началось разорение и без того уже разоренных, потому что церковь спросила с Ираклия долги. М. В. Левченко пишет: «Месопотамия, Сирия, Палестина, жестоко пострадавшие в войне с Ираном, нуждались хотя бы во временном облегчении налогового бремени. Но церковь потребовала от правительства немедленного возврата предоставленного ею государству займа, и правительство Ираклия поспешило выполнить это требование[188]. На погашение церковного долга пошла не только военная добыча, вывезенная из Персии, но пришлось нажать налоговый пресс в разоренных войной восточных провинциях, которые таким образом не получили никакой передышки. Византийская администрация по своем возвращении в восточные провинции не замедлила обрушиться с жестокими репрессиями на всех тех, кто во время персидского нашествия обнаружил неприязненное отношение к империи. Множество евреев было перебито в Иерусалиме, Галилее, Эдессе. Был издан декрет о насильственном крещении евреев; последние массами убегали в Аравию… Население восточных провинций, угнетаемое сборщиками налогов, оставалось непримиримо враждебным к империи, а попытки насильственного проведения церковной унии только обостряли вражду… Ненависть народных масс восточных провинций к империи нашла могущественную поддержку в арабах, завершивших при Мухаммеде и его ближайших преемниках свое политическое объединение».

Крайне важно, что выше отмечено, что Ираклий пошел по стопам Фоки в «еврейском вопросе» – памятуя о той поддержке, которую иудейское население «большой Сирии» оказывало персам в минувшую войну. Ю. А. Кулаковский так пишет касательно указа Ираклия о насильственном крещении евреев – правда, в связи с Африкой, но просто данных по Сирии не сохранилось: «Действие указа о насильственном крещении иудеев распространялось на всю империю, но предание сохранило нам сведения о его применении лишь в одном месте, а именно: в Карфагене. Новооткрытый в греческом подлиннике памятник «Учение новокрещенца Якова», в котором описаны события, относящиеся к первой половине 634 года, начинается с рассказа о том, как новоприбывший префект Африки, Георгий, немедленно произвел насильственное крещение представителей местной иудейской общины и продолжал затем применять новый закон даже в отношении к иудеям, случайно прибывшим в Карфаген по торговым делам. К числу последних принадлежал некто Яков, образованный иудейский «учитель», который после насильственного крещения глубоко воспринял истину христианства и примирил с ним своих соплеменников, крещенных раньше него. В числе последних был Иосиф, автор названного сочинения. Насилия над иудеями усилили солидарность между ними и арабами, которая существовала еще ранее. По словам Иосифа, гибель Сергия в Палестине (об этом будет рассказано ниже. – Е.С.) вызвала всеобщую радость иудеев в Кесарии и других городах Палестины, так как уже тогда были люди, которых Иосиф называет «смешавшимися с арабами» (μιγέντες μετά τῶν Σαρακηνῶν). После издания указа о насильственном крещении множество иудеев бежали к арабам». Кстати, когда персы оставляли Иерусалим согласно мирному договору, евреи хотели было обороняться и не впускали византийские войска, прекрасно зная, что их ожидает за коллаборационизм. Увидев огромное количество войск и приготовления к штурму, передумали; потом Ираклий запретил им приближаться к городу ближе чем на 3000 шагов.

Итак, переходим к делам военным. Фактически Персия и Византия одновременно подверглись нападению арабов. Персия вообще представляла из себя легкую жертву арабской агрессии, ибо с 630 г. была охвачена непрестанными смутами – там заговорщики убили царицу Боран, на престол сел дальний родственник Хосрова, продержавшийся лишь несколько месяцев, его заменили другой дочерью Хосрова, Азармидохт, слывшей самой красивой женщиной на свете, хотя это ее не спасло, – ее убили через полгода, правители хаотично менялись, пока правитель Хоросана не отстоял право на престол внука Хосрова – Йездигера, последнего сасанидского шаха Персии. В 633 г. арабский полководец Халид, «меч Аллаха», уже громил их между Тигром и Евфратом, после чего пошел на соединение с войсками, действовавшими против Византии в Заиорданье.

Ираклий I и его сын Константин. Византийская монета 610–641 гг.

А чуть ранее дукс (военный правитель) Палестины Сергий сам своей алчностью и недальновидной политикой заставил служивших империи арабов примкнуть к своим принявшим ислам собратьям и «навести» их на Византию. Как сообщает Феофан, при Абу-Бекре (633 г.) «(Аравитяне) подошли к селению, Мухеон называемому, в котором управлял Феодор Викарий и отложили нападение на них до дня идоложертвования своего. Викарий, узнавши об этом от Коразана Кутавы, собрал всех воинов со стражб пустынных и, тщательно узнавши от Сарацина и день и час, в которой хотели они напасть, сам сделал нападение на них в местечке Мофы, убил трех эмиров и множество простых воинов. Спасся только один эмир, по имени Халед, прозванный мечом Божиим (мы только что упоминали его чуть выше. – Е.С.). Некоторые из ближайших Аравитян получали от царя жалованье небольшое (30 фунтов. – Е.С.), чтобы охранять проходы пустыни. В это время прибыл один евнух (Ю. А. Кулаковский предполагает, что это – Феодор Трифирий, сакелларий Ираклия. – Е.С.) для раздачи жалованья воинам; аравитяне по обыкновенно также пришли получать свое жалованье, но евнух прогнал их и сказал, что государь его едва дает жалованье только воинам своим, а этим псам – и того менее. Оскорбленные аравитяне ушли к своим соплеменникам и сами привели их в страну Газу как устье пустыни против горы Синайской, в страну очень богатую». Впрочем, Г. Ласкин считает, что Сергий так покарал – невыплатой – «пограничных» арабов за то, что те пропустили неприятеля. Так или иначе, этим небольшим столкновением началась целая эпоха. Абу-Бекр в следующем году объявил против византийцев «Священную войну», и арабы отправились на покорение Сирии тремя отрядами по 3000 человек в каждом. Дукс Сергий с наскоро собранным войском (в основном, из самаритян) выступил против них из Кесарии Палестинской и 4 февраля 634 г. дал у Газы последний для себя бой, как пишет Феофан: «Абубахарос послал четырех вождей, которые… под руководством аравитян пришли и взяли Иру, всю страну у Газы, как устье в пустыне против горы Синая. Сергий с немногими воинами едва пришел, вступил в сражение и первый был убит с тремястами воинов. Аравитяне с множеством пленных и с великою добычею возвратились после славной победы». Ю. А. Кулаковский добавляет: «О мучительной казни, которой подвергли арабы взятого в плен Сергия, ходили слухи, записанные Никифором… Он был зашит в шкуру верблюда. Причиной этой жестокости было то, что он считался виновником отказа арабам в уплате даров. Очевидно, что в рядах армии Амра были арабы, признававшие раньше власть императора». Халид совершил беспримерный переход по пустыне в обход византийских войск (его люди пили воду из желудков зарезанных верблюдов) и вышел к Пальмире, чтобы помочь собратьям взять Бостру, сильнейшую тамошнюю византийскую крепость наряду с Герасой (Джерашем) и Филадельфией (Равваф-Амманом). Бостра пала.

Ираклий в это время находился в Эдессе. Против нового врага он послал своего брата Феодора. Тот собрал войско в Кесарии Палестинской, но при Гавифе потерпел сокрушительное поражение от подавляющих сил арабов и бежал к брату в Эдессу (лето 634 г.). Согласно Себеосу, арабы вместе с присоединившимися к ним иудеями потребовали от базилевса уступить им Палестину и Сирию, на что тот ответил: «Эта земля – моя, а твой удел, – пустыня; иди с миром в свою землю». Феодор лишний раз указал брату, что это Бог карает его за кровосмесительный брак (вторым браком Ираклий был женат на племяннице), за что базилевс отправил его в заточение в Константинополь, против врага послал Ваана (Вагана, Вардана), а евнуху Феодору Трифирию, некогда пожалевшему денег «пограничным» арабам, повелел набрать вторую армию – но арабы опередили византийцев: они взяли Газу, нанесли христианам поражение у Пеллы (23 января 635 г.), взяли Тивериаду и Эмессу. Ваан отбил врагов от Дамаска и пошел на Эмессу, но положение изменилось, Дамаск пал (20 августа 635 г.). Только летом следующего года подошла к Ярмуку византийская армия из 40 000 человек (по арабским данным – из 80 000) под командой Ваана и Трифирия (12 000 из них были служившие Византии арабы-гассаниды под командованием Джабалы, по вероисповеданию – христиане; именно у них скрывались от персидского завоевания православные монахи, как пишет английский историк Дэвид Николл в своей работе, посвященной Ярмукской битве; он также полагает, что Трифирий мог носить чин магистра милитум Востока). Еще один византийский командир – Никита, сын известного персидского военачальника Шахрбараза, некогда воевавшего против Ираклия в Сирии; предположительно командовал персидскими частями армии Ираклия. Арабы, стягивая силы в Заиорданье, даже оставили Дамаск. Их войско было явно меньше византийского, по разным оценкам – от 15 000 до 40 000, самая оптимальная цифра – 25 000. Предводительствовал ими сам Халид ибн аль-Валид, «меч Аллаха», а вот византийцев уже не вел славный Ираклий, как сказано в маврикиевом «Стратегиконе», «по большей части действия подчиненных [пребывают] в зависимости от способности вождя, отчего в старину сложилась поговорка: «Лучше, если лев предводительствует над ланями, нежели лань надо львами!»[189] Феодор Трифирий был разбит, боевые действия продолжались целый месяц; войско византийцев раскололось – часть его взбунтовалась и провозгласила Ваана базилевсом, и арабы не преминули воспользоваться ситуацией, за шесть дней последовательно разбив обе части войска (20 августа 636 г.), причем «имперские» арабы-христиане перешли на сторону сородичей. Интересные сведения есть об участии в битве Абу Суфьяна, 73-летнего сподвижника Мухаммеда. Старик сражался в конном бою и повернул назад – тогда его встретила его разъяренная толстая 50-летняя жена Хинд и, взяв в руки шест от шатра, погнала мужа обратно в бой и пела при этом ту же песню, что когда-то пела в знаменитой битве при Ухуде во время первого столкновения мусульман с арабами-язычниками – произведение явно само еще языческой поры (пер. с англ. – Е.С.): «Мы – дочери ночи, // Мы извиваемся по подушкам // С грацией нежных котят. // У наших локтей – браслеты. // Если ты нападешь – мы обнимем тебя, // А если отступишь – мы откажемся от тебя, // Разлюбим и прогоним». Арабам помог знойный ветер, несущий песок в лица христиан, – как пишет Феофан: «Южный ветер дул против римлян и от сильной пыли они не могли видеть врагов и были разбиты, бросались с крутых берегов в реку Иермохфу и здесь почти все погибли». Победители, разъяренные долгим противостоянием, пленных не брали, хотя византийцы массово сдавались. Пали и оба византийских полководца, хотя про Ваана порой пишут, что он спасся бегством в синайский монастырь Св. Екатерины, где и принял иноческий чин в знак покаяния за мятеж и происшедший от того разгром. Есть сведения, что перс Никита перешел на сторону победителей, но они отвергли его услуги, и в 639 г. мы застаем его при дворе Ираклия в числе патрициев, облаченных в тоги. Джабала тоже не смог сговориться с сородичами и ушел со своими людьми на территорию Византии и поселился в Каппадокии. Абу Суфьян потерял глаз. Ираклий прекратил борьбу и со словами: «Прощай, Сирия! Прощай навсегда!» покинул ее, увезя Св. Крест из Иерусалима; мусульманская традиция (Ал-Билазури) приводит иные прощальные слова базилевса: «Это были хорошие земли, но для врага». Однако византийские войска и крепости еще несколько лет оказывали сопротивление арабам в Сирии. В конце 636 г. пал Дамаск, враг овладел Палестиной. Вместе с тем в 637 г. персы потерпели сокрушительнейшее поражение в четырехдневной битве при Кадеше (Кадесии), знаменитой не только тем, что она решила судьбу Персии, но и тем, что в ней пал полководец Рустам (Ростам Фаррохзад) – легендарный богатырь иранского эпоса. Впереди была только агония Персидского государства, продлившаяся до 652 г. В том же 637 г. патриарх Софроний, исходя из безнадежности положения, лично халифу Омару сдал Иерусалим. В 638 г. пала Антиохия. Пока держалась лишь Кесария – ее осада началась в 639 г., а пала она только после смерти Ираклия (641 г.). Сдалась византийская Месопотамия; Сирия еще не была покорена, когда в 639 г. арабы под началом Амру (Амр б. ал-Аса) уже напали на одну из имперских житниц – Египет, который, невзирая на печальную участь Сирии, вовсе не оказался готов к отражению врага и в итоге пал. М. В. Левченко пишет: «После захвата Александрии и утверждения власти арабов среди коптов начались массовые отпадения от христианства. Источники говорят о монахах, покидавших монастыри, вступавших в мусульманскую армию и ведших борьбу с христианами. Подобно Сирии и Палестине, Египет предпочитал владычество арабов, и византийскому правительству приходилось бороться не только с арабами, но и со своими собственными подданными». Посреди этого всеобщего развала Ираклий умер (11 февраля 641 г.). Византия пока уцелела, но многие земли, включая Сирию, были потеряны безвозвратно.

Попытки реконкисты, разумеется, были, когда Византия ощутила себя в силе их осуществить – при Никифоре II Фоке (912–969 гг., правил с 963 г.; еще до воцарения отбил Алеппо, а как базилевс – Антиохию[190]), Иоанне Цимисхии (925–976 гг., правил с 969 г., отбил всю Сирию и Финикию), а при Василии II Болгаробойце (958–1025 гг., правил с 976 г.), по сообщению Яхъи Антиохийского, в кампании византийского императора против Сирии в 990-е гг. участвует присланный ему русским князем Владимиром варяго-русский корпус. Яхъя прямо пишет: «(Василий) шел, сжигая, разрушая и полоня, пока не дошел до Химса… И укрепились некоторые из жителей в находящейся там церкви Св. Константина, считая себя в ней в безопасности. И когда узнали это русы из его войска, то они подожгли ее. Была же эта церковь удивительная. И были увезены медь ее и свинец». Из этого прелюбопытного сообщения проистекают два возможных вывода: либо варягам было все равно, кого и где истреблять, пусть хоть и в божьем храме, либо, в связи с этаким погромом христианского храма, остается предположить, что наши предки на службе базилевса тогда еще – официально после Владимирова крещения! – были и оставались язычниками. Но это так, к слову. Михаил Пселл со свойственной ему ядовитостью описывает, как Роман III (968–1034 гг., правил с 1028 г.), свершая парадный выезд из Антиохии, чуть было не был убит арабами. Можно сказать, что Антиохией все успехи византийского оружия в итоге и ограничились, да и то к концу XI в. город был потерян в итоге катастрофы, постигшей византийское войско при Манцикерте (1071 г.), но к его истории мы вернемся позже, т. к. она наложилась на эпоху Крестовых походов. Прежде же надо еще рассказать об арабском владычестве в эпоху от Ираклия до крестоносцев, а непосредственно теперь – дать хотя бы краткий обзор самых выдающихся памятников византийской Сирии, по возможности, указывая их состояние при нынешнем хаосе.

После Калат-Семана, описанного ранее в соответствующем месте, из византийского архитектурного наследия Сирии более всего интересен комплекс Сергиополиса (Русафа), расположенный восточнее Алеппо, всего в 23 км от столицы ИГИЛ – Ракки. Название – чисто византийское, в честь римского военного, запытанного там в гонения Диоклетиана – его обули в железные «сапоги» с гвоздями, а потом обезглавили. Город был обнесен стеной с воротами и бастионами, что не спасло его от взятия и разрушения арабами в 616 г. Недалеко от одних из ворот стояла древняя трехапсидная базилика-мартириум (последнее слово обозначает мемориальный комплекс над местом казни чтимого святого), украшенная вырезанными барельефами с виноградными лозами и полом, вымощенным розовым мрамором. Возможно, она была посвящена Св. Кресту. Базилика Св. Сергия располагалась в юго-восточной части города; в IX в. к ее стенам были простроены контрфорсы, препятствовавшие разрушению, также в числе противоаварийных мер стало сооружение малых арок меж больших, опиравшихся на столпы конструкции. Колонны с лиственными капителями были взяты из более древней постройки. В центре базилики сохранялась бема – возвышенность[191], с которой священство обращалось к пастве[192]. В специальном приделе рядом с апсидой хранились мощи св. Сергия и его сотоварища, Вакха, насмерть запоротого в г. Варвалиссо. А. Виноградов полагает, что обе базилики – купольные, опиравшееся на кресчатые столпы – были выстроены одной и той же группой мастеров в 550–570-е гг. По данным на 2015 г., бывший Сергиополис пребывал во власти боевиков, так что сохранность и вообще существование его византийского наследия – под большим вопросом.

На месте античной Теламиссы в византийское время возник монастырь Дейр-Семан; на 1979 г. сохранялась однонефная церковь со сводчатыми окнами, руины трехнефной базилики с коринфскими колоннами, странноприимные дома. Близ деревни Хаттан сохранялась одна из древнейших сирийских церквей рубежа III–IV вв. Прекрасно сохранялись руины трехнефной базилики IV в.[193] в Кальб-Лузех (размер – 25×15 м, предположительно была освящена в честь верховных архангелов Михаила и Гавриила), оцениваемой искусствоведами как наивысшее достижение ранневизантийской сирийской церковной архитектуры. Все ее детали покрыты тончайшей резьбой, преимущественно – растительного характера, а также ангелами и монограммами Христа (те и другие уничтожены еще предками игиловцев). Нартекс – двор перед входом непосредственно в храм – был фланкирован двумя трехэтажными башнями с разделенными колоннами окнами, соединенными большой, пышно украшенной аркой. Нефы разделяли не колонны, а квадратные столпы-пилоны, апсида украшена двумя рядами колонн меж окон, как в Калат-Семане.

Мертвый город Капроперия представляет интересные образцы византийской гражданской архитектуры, особо интересны кубические, с пирамидальными крышами мавзолеи Эль-Бара V–VI вв. Базилики «мертвого города» Рупейя тоже замечательны: одна из них построена в конце III в. и принадлежит к древнейшим в Сирии, другая, VI в., характерна не только продольными арками на квадратных пилонах, но и поперечными. Есть руины базилик и в иных «мертвых городах» – Агиополисе (Кире) в честь святых Космы и Дамиана, Фафертине (храм датируется 372 г.), Басофане с храмом Св. Фоки (491–492 гг.), Хараб-Шамсе, Мушаббаке и др. Большая часть «мертвых городов» контролируется т. н. Свободной армией Сирии, поэтому вновь остается лишь констатировать опасность для культурного наследия Византии.

Омейядский замок Каср-аль-Хайр аль-Гарби в Сирийской пустыне к востоку от Хомса воздвигнут в 727 г. на руинах византийского монастыря VI в., от которого еще сохранялась башня в северо-западном углу.

Сергиополис. Базилика св. Сергия

Ранневизантийские памятники Бостры уже в 1979 г. признавались плохо сохранившимися, тем не менее еще тогда вызывали восхищение руины огромного мартириума святых Сергия, Вакха и Леонтия, выстроенного к 512–513 г. епископом Юлианом. Это – одна из первых купольных церквей в Сирии (подобный ей – храм Св. Георгия в Зораве (Изре), 515 г. постройки), квадратная в плане, с тремя апсидами с восточной стороны, из них центральная – пятигранная, боковые – прямоугольные; они все располагались на одной линии, между ними были дополнительные ниши. Диаметр купола превышал 12 м и опирался на 4 пилона, соединенными меж собой большими полукруглыми арками. Получался тетраконх, вписанный в ротонду. Неизвестно, был ли купол кирпичным или деревянным, но рухнул он довольно скоро; византийские зодчие, как полагает Ш. Диль, вынесли из этого определенные уроки, позже примененные при строительстве храмов Святых Сергия и Вакха и Св. Софии в Константинополе и базилики Св. Виталия в Равенне – в частности, купола были сделаны из еще более легких материалов, а центральные столпы связали с внешними стенами целой системой арок и сводов. Естественно, потом купол был восстановлен, и даже еще на рисунках XIX в. храм в весьма приличном состоянии, чего нельзя сказать о его нынешнем виде.

Иногда мартириум именуют кафедральным собором, однако оказалось, что это – ошибка. Судя по чертежам в работе А. Виноградова (тем паче что они приведены на одной и той же странице – 86), таковой в Бостре тоже имелся и весьма походил на данный мартириум. Просто копейка в копейку, исключая формы апсид (у собора их всего две, центральная и прямо «приросшая» к ней с юга боковая), но зато с рядом пристроек: это нартекс на западе, часовенка на севере, а с юга – то ли отдельный придел с собственной апсидой, то ли баптистерий, а возможно – и то и другое вместе. Это был поистине гигант, возведенный в VI в. Раскопан французскими археологами совсем недавно. Центральная ротонда из 16 колонн была вписана в ротонду стены с угловыми апсидами, и все это «помещалось» во внешний квадрат. Диаметр ротонды составлял примерно 30 м, откуда А. Виноградов производит вывод о том, что купол, венчавший собор в Бостре, был не менее купола константинопольского храма Св. Софии.

Ныне также пребывает в руинах монастырь Св. Сергия, иначе – Бохейра, хотя тамошний отшельник (того же имени) якобы предсказал юному Мухаммеду великое будущее. Храм монастыря – однонефная базилика с высокой апсидой; на фасаде остались следы монументальной арки, впоследствии заложенной. Известно, что руины монастыря пострадали в боях 2015 г.

Купольный храм Св. Георгия в Изре, уже упомянутый чуть ранее, представлял собой одну из старейших действующих христианских церквей. Построенный из базальта в 515 г., он имел каменный купол диаметром 9 м и представлял собой восьмиугольник, вписанный в квадрат. Купол рухнул в XIX в. и был восстановлен на русские деньги. Неподалеку от этого храма – другой, чуть менее древний – Св. Ильи-пророка, постройки 542 г. (купол тоже новодельный), принадлежит грекокатоликам.

Расположенная недалеко от Бостры Сувейда (в прошлом – Дионисиас) могла похвастать несколькими византийскими храмами, в первую очередь – пятинефной трехапсидной базиликой V в., до последней войны считавшейся лучшей по сохранности в Южной Сирии. На западном фасаде были три профилированных портала с арочными окнами над ними, был открытый двор-атриум; ширина центрального нефа – 12,3 м, боковых – 3,7. Полы (надо полагать, и стены, но внутреннее убранство давно утрачено) были выложены мозаикой. Обнаружены следы баптистерия из двух помещений. От другой раннехристианской трехнефной базилики V–VI вв. оставалась лишь полукруглая арка (6×9 м) на пилонах, обрамлявшая апсиду. Местное предание утверждает, что на ней вешали защитников города воины Тамерлана в 1400 г.

Канафа близ Сувейды была епископским центром, о чем свидетельствует ряд ранневизантийских руин средь античных памятников, о которых было рассказано ранее в своем месте. От более ранней базилики, перестроенной в IV–V вв. из римского здания путем прибавления алтарной апсиды, остался лишь западный фасад с тремя входами наподобие триумфальной арки. Примерно в то же время рядом с ней была построена другая, пятинефная, от нее остались дорические колонны портиков, обрамлявших атриум, фасад с двумя из трех входов, остатки стен и основания колонн, обнаружена крипта с саркофагами. Есть и развалины епископского дворца.

В Шакке (6 км от Шахбы, бывшего Филиппополя) сохранялись перестроенная в 368 г. из римского здания церковь Св. Георгия и монастырь Ад-Дейр V–VI вв. На 2016 г. в нескольких километрах оттуда располагался лагерь игиловцев.

В селении Сидная в 30 км от Дамаска был расположен ранневизантийский монастырь, посвященный Богоматери, действующий доныне. Легенда приписывает его основание Юстиниану, которому это место указала лань (в монастыре имелась поздняя фреска с этим сюжетом), равно как и то, что первой игуменьей была сестра базилевса, Вигилянция. Бывший некогда типичной крепостью (можно вспомнить Калат-Семан или монастырь Св. Екатерины на Синае), с веками он оброс пристройками, полностью изменившими его внешний вид. Другие знаменитые действующие монастыри той же эпохи – в Маалуле (Маалюле), меж Дамаском и Хомсом, получившие значительные повреждения в ходе последних военных действий. Мужской монастырь посвящен Св. Сергию (или Сергию и Вакху, до недавнего времени, возможно, был грекокатолическим), женский – Св. Фекле, выстроенный якобы над могилой святой. Крестово-купольный трехапсидный храм возведен на основании более древнего; купол покоится на 4 столпах, дворик монастыря – еще ранневизантийский. Интересно, что жители Маалюля до сих пор говорят по-арамейски – на языке своих древних предков и Христа. В 2013 г. боевики взяли монахинь в заложницы (освобождены в марте 2014 г.), похитили много древних икон, причинили различные разрушения. В VI в. недалеко от Дамаска св. Моисей Абиссинский основал монастырь (главный храм выстроен в XI в.), ныне принадлежащий сирокатолической церкви.

В Эмесе (Хомсе) сохранялась заложенная в 432 г. церковь в память местного мученика, врача-бессребреника Юлиана, казненного ок. 284 г. В 2012 г. там шли бои. В Хаме была церковь Богоматери V в., в Апамее – собор-тетраконх примерно того же времени, в котором некогда хранилась часть Св. Креста. На границе между землями Асада и повстанцами оказался интереснейший византийский комплекс Каср-ибн-Вардан, сложенный из базальта и плинфы. П. Павлинов почему-то пишет, что возведенный в 561–564 гг. комплекс был построен Велизарием, хотя известно, что скончавшийся около 565 г. полководец последние года провел в опале в Константинополе; более того, нет особого труда перевести название с арабского – «Дворец (или замок) сына Вардана». Вполне резонно предположить, что его выстроил себе византийский полководец, скорее всего – армянского происхождения (а не иллирийского, как Велизарий). Ну, таков уровень «энсуслопедии» и авторов ЖМП, что поделать! А если довериться специалисту, в данном случае – А. Виноградову, датирующему Каср-ибн-Вардан 561–572 гг., то версия о Велизарии вообще лопается как мыльный пузырь. В комплексе, помимо дворца и перекрытой куполом небольшой базилики, имелись казармы для византийских воинов. Из особенностей храма стоит отметить, что это как бы храм в храме; подпружные арки купола опирались не на столпы, а на небольшие выступы стен между храмовыми нефами; последние прорезаны в середине тройными арками, на капителях – развевающиеся листья аканта. Над боковыми нефами и нартексом были сооружены хоры. Сам дворец представлял собой правильный четырехугольник с большим внутренним двором, в южной части располагались, очевидно, главные помещения с овальными вертикальными центральными и боковыми залами, причем к центральному примыкали два полуовальных зала, вытянутых горизонтально.

В Алеппо время и люди практически не пощадили ничего от византийского периода, за исключением водохранилища в цитадели. Это – трехнефный сводчатый зал, расположенный ближе к центру холма, высотой в 20 м и размерами 16,5×14,5 м, освещаемый через небольшие отверстия в сводах. В него ведет вырубленная в скале лестница. Византийский собор V в. (предположительно Св. Елены) перестроен в мечеть Халавия, однако он сохранил старую планировку, позволяющую причислить его к типу крестово-купольных церквей: это квадрат, перекрытый куполом, с пристроенными боковыми помещениями, образующими крест, и полукруглой апсидой. Сохранившиеся колонны и пилястры увенчаны капителями из двойных рядов акантовых листьев, находящихся в покое и развевающихся (их именуют феодосианскими, т. к. они типичны для эпохи Феодосия II – первой половины V в.). Недалеко от Алеппо, в Брейдже, некогда был монастырь Св. Даниила Столпника – с башенным келейным корпусом. Всех же византийских монастырей Сирии и не исчислить – в горах Бариша в V в. их было более 60, руины многих еще заметны, а недалеко от Калат-Семана, около села Брад, был монастырь с храмом 395–402 гг., где, возможно, был захоронен св. Марон, давший свое имя религиозному течению маронитов[194]. Меж Тартусом и Хомсом есть монастырь Св. Георгия (Мар-Джирджис аль Хумайра), предположительно основанный Юстинианом, однако сохранившиеся постройки его – более поздние.

Еще практически пару слов о византийских памятниках Антиохии, аннексированной Турцией. В 370-е гг. в Дафне был построен крестообразный мартириум для мощей священномученика Вавилы, епископа Антиохийского. В центре равностороннего здания-креста располагалась маленькая часовня с апсидой, позднее мартириум «оброс» многочисленными дополнительными помещениями, исказившими первоначальный строгий план. Комплекс был раскопан в 1940-е гг., найдены напольные мозаики. А вот храм Святых Апостолов около императорского дворца, рухнувший при землетрясении в VI в., разыскать не смогли, несмотря на раскопки, предпринятые в 1930-е гг. Многочисленные руины византийских башен Антиохии видны на многих старых гравюрах.

Руины дворца Каср-ибн-Вардан

На этом наш краткий обзор завершен. Пионер исследования византийских памятников Сирии де Вогюэ так восторженно передавал переполнявшие его эмоции и впечатления: «Это – ряд оставшихся почти неприкосновенными городов, вид которых переносит путешественника вглубь утраченной цивилизации и, так сказать, раскрывает ему все ее тайны. Проходя по их пустынным улицам, покинутым дворам, вдоль портиков с их изувеченными колоннами, обвитыми виноградными лозами, испытываешь чувство, подобное тому, которое является в Помпее, но более свежее, потому что та цивилизация, которую видишь, менее известна, чем цивилизация века Августа. Действительно, все эти города, которых более ста на пространстве от 30 до 40 лье, образуют такую совокупность, от которой ничего нельзя отделить, где все связывается между собой, переплетается, принадлежит одному стилю, одной системе и, наконец, одной эпохе, и эта эпоха, – эпоха примитивного христианства, – та, которая обнимает собой время от IV до VII века нашей эры. Переносишься в среду христианского общества, подмечаешь его жизнь, но не жизнь, скрывавшуюся в катакомбах, а широкую, богатую, художественную, которую вели в выстроенных из крупных обделанных камней больших домах, отлично приспособленных, с крытыми галереями и балконами, с прекрасными садами и виноградниками, с прессами для приготовления вина, с каменными чанами и бочками для его сохранения, с обширными подземными кухнями и конюшнями для лошадей. Здесь же находим красивые площади, окаймленные портиками; изящные ванны, великолепные церкви с колоннами и башнями по бокам, окруженные пышными гробницами. Кресты и монограммы Христа рельефно выделаны на большей части дверей; множество надписей на монументах в форме благочестивых сентенций, отрывков из Св. Писания, символы, даты. И во всем сказывается чувство победы – в стихах псалмопевца, вырезанных прекрасными красивыми буквами на архитраве, украшенном скульптурами, или в каком-нибудь graffito неизвестного художника, написавшего в порыве христианского энтузиазма, перефразируя надпись на императорской хоругви, τοῦτο νικᾶ – «сей побеждает». Что теперь осталось от всего описанного – сказать невозможно.