В предыдущих главах уже было упомянуто о полулегендарном основании Пальмиры царем Соломоном на караванных путях в обход враждебного арамейского Дамаска и о более ранних свидетельствах существования там поселения, равно как и богатстве местных торговцев и шейхов, обслуживавших караваны. И. Ш. Шифман отмечает: «В побиблейской иудейской литературе мы находим указания об участии пальмирцев в разрушении иерусалимского храма Йахве (Берешит Рабба, 56)[109], а также об их занятиях (Иевамот, 16б-17а; Иер. Терумот, 8, 46б, а также некоторые другие). Все эти сообщения весьма тенденциозны: они представляют в черном свете “грешный” народ, участвовавший в разрушении святыни, проникнуты ожиданием его близкой гибели. Любопытно, что даже семитское название Пальмиры – Тадмор – здесь сознательно искажается, дабы избежать его произнесения… Тем не менее эти сведения показывают некоторые стороны быта пальмирского общества времени римского господства и, по-видимому, отражают реальные факты, а потому заслуживают пристального внимания».

Поразительно, что Пальмира эпохи Селевкидов таинственным образом ускользает от внимания как современников, так и историков, отчего некоторые исследователи Нового времени произвольно отрицают ее важную перевалочно-финансовую роль и чуть ли не само существование. Пожалуй, это можно объяснить тем, что никто не собирался резать курицу, несущую золотые яйца, а если кто из врагов Селевкидов рискнул бы это сделать, местные шейхи грудью встали б на защиту своих финансовых интересов, как сейчас это делают владыки Саудовской Аравии, Бахрейна и т. п. Единственная зацепка доримской эпохи – упоминание полководца Антиоха III Забдибела, сражавшегося при Рафии, – это имя известно только в Пальмире; однако Р. Вуд сообщает важную деталь – что Пальмира в своих надписях использовала т. н. эру Селевкидов, начавшуюся в 312 г. до н. э.

По крайней мере, для Плиния Старшего в I в. н. э. благосостояние и процветание Пальмиры, нажитые торговлей, – данность (пер. с англ. – Е.С.): «Затем мы доходим до арабских обитателей шатров. Там Евфрат течет, пока не достигает местности под названием Ура, где, сворачивая на восток, оставляет сирийские пустыни Пальмиры, которые тянутся до самого города Петра в Аравии Счастливой. Пальмира – город, знаменитый благодаря красоте своего месторасположения, богатству почвы и изысканному качеству и изобилию воды. Ее поля со всех сторон окружены песками, и таким образом [она] самой природой отгорожена от остального мира. Хотя и располагающаяся меж двух великих империй, Рима и Парфии, она, между тем, все еще отстаивает свою независимость (весьма интересный момент! – Е.С.), постоянно становясь целью пристального внимания обоих, как только в их отношении начинается разрыв. Она располагается в 337 милях от Селевкиды Парфийской, более известной как Селевкия-на-Тигре, в 203 милях от ближайшего сирийского морского побережья, и менее чем в 27 милях от Дамаска»[110].

Живший веком позже Аппиан привел сведения о захвате Пальмиры Марком Антонием в 41 г. до н. э., заодно сообщая об особенностях пальмирской торговли «с вашими и нашими»: «После отъезда Клеопатры на родину, Антоний послал всадников разгромить Пальмиру, город, находившийся на небольшом расстоянии от Евфрата; причины недовольства против него были незначительные; находясь на границе владений римлян и парфян, пальмирцы ловко вели свои дела и с теми и с другими (купцы Пальмиры вывозят от персов индийские и аравийские товары и распространяют их в римских владениях), на деле же Антоний рассчитывал, что таким путем всадники могут поживиться. Когда жители Пальмиры, заранее узнав об этом, перенесли все, что было им необходимо, на другую сторону реки и, расположившись на высоком берегу ее, на случай нападения, вооружились стрелами – в этом роде оружия они были особенно сильны[111], всадники, найдя город пустым, повернули обратно, не вступив в бой и ничего не захватив. По-видимому, это обстоятельство вызвало немного времени спустя войну Антония с парфянами, когда к ним сбежалось много правителей из Сирии».

Уроженец Пальмиры служил послом действовавшего в Сирии Германика (внучатого племянника Августа и отца Калигулы) в Эмессу. Происходящие из Пальмиры надписи позволили установить, что в 129 г. город посещал император Адриан – факт, не отмеченный в дошедших до нас трудах античных историков. Более того, имела место церемония «повторного основания» города, и город принял новое название – Адрианос Пальмиринос, а его жители упоминаются в пошлинном тарифе 131 г., как «адрианополиты», т. е. «жители города Адриана».

В 137 г. тариф был пересмотрен в еще более благоприятную для пальмирцев сторону. Это благодатнейший материал для изучения, открытый нашим археологом князем С. С. Абамелек-Лазаревым в 1881 г. и фактически выпрошенный Россией у Турции (тогда владевшей Сирией), ныне хранится в Эрмитаже. Первая публикация принадлежит князю, в недавнее время (1980 г.) двуязычный (греческий и арамейский) текст опубликован, проанализирован и переведен И. Ш. Шифманом. В нем просматриваются отголоски прежних законов: по Сирии – Германика (начало н. э.) и Корбулона, исключительно для Пальмиры – наместника Муциана (68–69 гг.), в котором перечислены объекты налогообложения (по И. Ш. Шифману): «рабы, шерсть, елей благовонный, мясники, продукты питания, орехи, верблюды, верблюжьи шкуры, зелень и фрукты, гетеры, бронзовые статуи, соль, торговцы одеждой и портные, кожа и мелкий скот».

Пальмирский таможенный тариф, открытый археологом князем С.С. Абамелек-Лазаревым в 1881 г.

Вот некоторые фрагменты: «Декрет совета. В месяце нисане, в 18-й день, совет, собравшийся в законном числе, утвердил нижеследующее. Так как в предшествующее время в торговом законе некоторые пошлины не были перечислены и были собираемы по установившемуся обычаю, как об этом было изложено в договоре с откупщиком, а он взимал деньги то по закону, то по установившемуся обычаю, и вследствие этого часто возникали препирательства между торговцами и откупщиками, совет решил, чтобы по постановлению правительства декапроты указали то, что в прежнем законе не было перечислено, и то, что написано в новом договоре с откупщиками, и чтобы для каждого сорта товаров отмечена была обычная пошлина. После того как этот договор будет одобрен откупщиком и он будет написан вместе с прежним законом на камне, стоящем против храма Рабасиры, правительство, декапроты и синдики должны будут позаботиться о том, чтобы откупщик ни с кого не взимал лишнего. За груз какого бы то ни было сорта, везомый на одной телеге, пошлина взимается в таком количестве, в каком она взимается за груз, везомый на четырех верблюдах. С тех, кто ввозит в Пальмиру или вне ее границ рабов, откупщик взимает за каждого раба 22 денария. За раба, который продается в городе, – 12 денариев. За продаваемого старика-раба – 10 денариев… За груз сухих предметов, ввезенный на одном верблюде, откупщик взимает 3 денария; за груз, вывозимый на одном верблюде, – 3 денария. За пурпуровую шерсть, за каждую ввозимую и вывозимую волну, – 8 ассов. За благовония, ввозимые в сосудах на одном верблюде, – 25 денариев… За вывозимые – 13 денариев. За благовония, ввозимые на одном верблюде в козьих мехах, – 13 денариев, за вывозимые – 7 денариев. За груз благовоний, ввозимый в сосудах на одном муле, – 13 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз благовоний, ввозимый в козьих мехах на одном муле, – 7 денариев, за вывозимый – 4 денария. За груз оливкового масла, ввозимый на верблюдах в четырех козьих мехах, – 13 денариев, за вывозимый – 13 денариев. За груз оливкового масла, ввозимый в двух козьих мехах на одном верблюде, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз оливкового масла, ввозимый на муле, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз жира, ввозимый в 4 козьих мехах на одном верблюде, – 13 денариев, за вывозимый – 13 денариев. За груз жира, ввозимый в 2 козьих мехах на одном верблюде, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз жира, ввозимый на муле, – 7 денариев, за вывозимый – 7 денариев. За груз соленой рыбы, ввозимый на одном верблюде, – 10 денариев, за вывозимый… С мастерских и лавок кожевников откупщик взимает… согласно обычаю, за каждый месяц по одному денарию с лавки. За шкуры, ввозимые и предназначенные для продажи, за каждую шкуру 2 асса. С торговцев платьем, которые ходят по городу, пошлина остается неустановленной. За пользование двумя городскими источниками – 800 денариев. Откупщик взимает за груз хлеба, вина, мякины и т. п. с каждого верблюда и за каждую поездку – денарий. За верблюда без груза – денарий… За овечью шерсть, за каждую волну, ввозимую и вывозимую… денария. За один модий коста – асс… С съестных припасов, с каждого груза, ввозимого в Пальмиру или вывозимого из нее, должно взимать денарий, а тот, кто ввозит съестные припасы в села или вывозит из них, не облагается пошлиной согласно заключенному условию. Что касается сосновых орехов и т. п., решено: за все это, ввозимое для торговли, пошлина взимается та же, что за сухие товары, как это бывает и в других городах. За верблюдов с грузом или без него, выезжающих из пределов [Пальмиры], с каждого платится денарий… За верблюжьи шкуры пошлина не должна быть взимаема… Относительно соли решено, чтобы она продавалась на городской улице, где собирается народ; кто покупает соль у торговцев для себя, платит за модий асс…»

Что касается населения Пальмиры, общепринят тезис о том, что оно было арамейским, но правила им арабская аристократия. Среди этих обитателей новоарабских шатров постепенно выдвигается на первый план некто Септимий Оденат (по-арабски Удхайнах, «маленькое ухо»). Двуязычная надпись 225 г. гласит: «Гробницу построил на свои средства Септимий Оденат, сиятельнейший сенатор, сын Хайрана сына Вахбаллата сына Нацора, для себя и для сыновей своих и внуков навсегда, ради вечной славы». Он вполне мог участвовать в снабжении продовольствием войск императора Александра Севера, который в 229 г. шел через Пальмиру против царя Ардашира, – этот снабженческий факт был увековечен надписью на одной из колонн главной улицы[112]. Анонимный продолжатель Диона Кассия сообщает, что этот Септимий Оденат был убит Руфином – возможно, императорским легатом Сиро-Финикии, за якобы планируемый переворот. В октябре (месяце тишри) 251 г. некий Аврелий Филин, легионер из Киренаикского легиона, расквартированного в Бостре, воздвиг сыну этого персонажа, Септимию Хайрану, сыну Одената, статую, где поименовал его не иначе как «сиятельнейший сенатор» и «экзарх пальмирян» (в арамейской версии текста – «глава Пальмиры»). И. Ш. Шифман делает верный вывод о том, что этот Септимий наверняка оттеснил собой городской совет – короче, всех заменил собой одним, став единоличным правителем-тираном[113], для чего в Пальмире созрели определенные предпосылки, нам, к сожалению, точно неведомые. В 258 г. впервые встречаются надписи с упоминанием Септимия Одената II, сына Хайрана – уже консуляра, т. е. добившегося высшей (вне собственной администрации императора) римской магистратуры. В Пальмире, именующей его «господин наш», он – воистину главная фигура, и, очевидно, довольно самостоятельная, поскольку в сочинении ранневизантийского историка и дипломата Петра Патрикия (на совести которого устранение готской королевы Италии Амаласунты в 535 г., по утверждению Прокопия Кесарийского) указывается на попытку его переговоров с царем Шапуром I, воевавшим тогда с римлянами: «(261 г. по Р. X., 9 г. Галлиена). Оденат оказывал большое уважение Сапору, как далеко превосходящему римлян могуществом. Желая приобрести его благосклонность, он отправил к нему на верблюдах великолепные подарки, такие предметы, каких Персия не производит. Он послал и письма, содержавшие разные просьбы и объяснения о том, что он не сделал никакого зла персам. Но Сапор велел служителям принять дары и побросать их в реку, а письма разодрал и сказал: «Это что за человек! Как он осмелился писать к своему господину! Если он хочет получить легчайшее наказание, то пусть повергнется к ногам моим с завязанными назад руками, не то пусть знает, что я погублю и его самого, и род его, и отечество».

После такого Оденат вполне предсказуемо выступил на стороне римлян, причем весьма успешно, как повествует Требеллий Поллион, фактически представляя пальмирского властителя спасителем Римской империи: «Но пока Валериан дряхлел, живя у персов (в плену. – Е.С.), Оденат Пальмирский, собрав войско, привел дела Римского государства почти в прежнее положение. Он захватил царские сокровища и то, что для парфянских царей дороже сокровищ, – наложниц. Поэтому Сапор, еще больше опасаясь римских военачальников, из страха перед Баллистой и Оденатом поспешно удалился в свое царство. Таков был пока конец войны с персами». Павел Орозий добавляет интересную и важную деталь – Оденат даже собрал своего рода крестьянское ополчение.

Переходя в своих повествованиях от правления Валериана к царствованию Галлиена, Поллион отмечает, что, «в то время как состояние государства стало шатким… Оденат уже захватил власть на Востоке». Эпоха бестолкового и слабовольного Галлиена вообще часто именуется «эпохой 30 тиранов», когда каждый владел, чем мог, при полной и наглядной импотенции центральной власти. Поучаствовал в этих игрищах и Оденат: «В то время как государство было охвачено смутой на протяжении всего круга земель, Оденат, узнав о том, что Макриан с сыном умерщвлены, что царствует Авреол, что Галлиен ведет дела крайне небрежно, поспешил ко второму сыну Макриана, чтобы захватить его с войском, если судьба предоставит такую возможность. Но те, кто был с сыном Макриана, носившим имя Квиет, вступив по почину префекта Макриана Баллисты в соглашение с Оденатом, убили молодого человека и, перебросив через стену его труп, немедленно все сдались Оденату. Итак, Оденат стал императором почти всего Востока, в то время как Иллириком владел Авреол, Римом – Галлиен. Тот же Баллиста убил одновременно с Квиетом и хранителем сокровищ многих эмесян, к которым бежали воины Макриана, так что город был почти уничтожен. Между тем Оденат, как бы держа сторону Галлиена, направлял ему по поводу всех событий сообщения, соответствовавшие истине. Узнав о том, что Макриан со всеми детьми убит, Галлиен, словно положение дел больше не внушало беспокойства и отец его (Валериан. – Е.С.) был уже возвращен, предался разврату и удовольствиям».

Тем временем Оденат продолжил боевые действия против персов; характерно, что Поллион, пусть из своего, немного отдаленного времени, уже именует Одената царем: «В консульство Галлиена и Сатурнина пальмирский царь Оденат получил императорскую власть над всем Востоком, главным образом по той причине, что он благодаря своим смелым действиям выказал себя достойным освящения своего высокого положения, в то время как Галлиен либо ничего не делал, либо тратил время на излишества, на нелепые и смехотворные затеи. Он немедленно объявил войну персам во имя отмщения за Валериана, чем продолжал пренебрегать собственный сын последнего. Он немедленно занимает Низибис и Карры, причем низибийцы и каррцы сдались ему, браня Галлиена. Однако Оденат выказал по отношению к Галлиену почтительность: он отправил к нему взятых в плен сатрапов, едва ли не с целью посмеяться над Галлиеном и выставить в лучшем свете себя. После того как они были приведены в Рим, триумф, хотя победителем был Оденат, справил Галлиен, ни словом не упомянув об отце. Даже к богам он причислил его только потому, что его к тому принудили, после того как он услыхал о смерти отца; в действительности последний был тогда еще жив, и сообщение о его смерти оказалось ложным. Между тем Оденат осадил в Ктесифоне множество персов и, опустошив вокруг всю местность, перебил бесчисленное количество людей. Но когда сюда спешно собрались для общей защиты из разных областей сатрапы, произошли длительные битвы с переменным успехом, но победа римлян оказалась более прочной. И так как Оденат имел в виду только одно – освободить Валериана, то он каждый день теснил врагов; однако, хотя он и был превосходным полководцем, он все же страдал от неудобств местности в чужой земле».

Позднеантичный историк Зосим добавляет некоторые подробности военной кампании Одената: «Галлиен… направил Одената из Пальмиры на помощь Востоку, где положение было совершенно отчаянным. Оденат соединил все возможные силы из своих собственных людей и легионов, остававшихся на Востоке, после чего решительно атаковал Сапора, отвоевав города, уже захваченные персами. Нисибис, который был взят Сапором и стоял за персов, он разгромил и сровнял с землей. После этого, преследуя персов не только до самого Ктесифона, но и вдвое дальше, Оденат запер персов в их собственной столице так, что они были рады спасти своих детей, жен и самих себя в то время, пока он восстанавливал порядок в землях, уже разграбленных, где только мог».

Поллион продолжает: «Хвалят один его (Галлиена. – Е.С.) прекрасный поступок. В консульство своего брата Валериана и Луцилла, близкого к нему человека, узнав, что Оденат опустошил страну персов, что Нисибис и Карры возвращены под власть римлян, что вся Месопотамия стала нашей, наконец, что римляне дошли до Ктесифона, что царь бежал, сатрапы взяты в плен, множество персов убито, Галлиен разделил с Оденатом власть, назвал его Августом и велел отчеканить монеты с изображением Одената, ведущего за собой пленных персов. И сенат, и город, и люди всех возрастов с радостью приняли весть об этом».

Оденат (вероятный портрет). 230–250 гг. н.э.

Оденат получил небывалые почести не только в Риме, сделавшие его фактически соправителем Галлиена и повелителем Востока; пальмирские надписи свидетельствуют о том, что он официально принял как пожалованный Римом титул «восстановителя всего Востока», так и старый персидский титул «царя царей», что было серьезной заявкой на наследие Кира и Дария.

Повторяя вышеизложенное в обзорном своем произведении «30 тиранов», Поллион дает Оденату следующую характеристику: «Если бы после пленения Валериана, когда силы Римского государства были истощены, Оденат, князь Пальмирский, не взял в свои руки императорскую власть, Восток был бы потерян. Поэтому, приняв прежде всего царское звание, он собрал войско и двинулся против персов вместе со своей женой Зенобией, старшим сыном, по имени Герод, и младшими – Гереннианом и Тимолаем. Прежде всего он возвратил под свою власть Нисибис и большую часть Востока вместе со всей Месопотамией, а затем, победив самого царя, обратил его в бегство. Наконец, преследуя Сапора и его детей до самого Ктесифона, захватив в плен его наложниц, захватив большую добычу, он вернулся на Восток в надежде одолеть Макриана, который, выступив против Галлиена, начал править как император. Макриан, однако, уже отправился против Авреола и против Галлиена; когда же он был убит, Оденат умертвил его сына Квиета, причем Баллиста, как сообщают многие, захватил власть, боясь, как бы его самого не убили. Упорядочив в значительной степени дела на Востоке, Оденат был умерщвлен своим двоюродным братом Меонием, равно как и его сын Герод, который по возвращении из Персии был вместе с отцом провозглашен императором. Я верю, что на наше государство разгневались боги, если они после умерщвления Валериана не пожелали сохранить Одената. Конечно, он вместе со своей женой Зенобией мог бы восстановить порядок не только на Востоке, где он уже восстановил прежнее положение, но и во всех прочих частях всего мира; это был человек, проявлявший решительность на войне и, как говорит большинство писателей, всегда славившийся своими замечательными охотами: с ранних лет он гонялся за львами, леопардами, медведями и другими лесными зверями, с увлечением отдаваясь этому достойному мужей занятию, жил всегда в лесах и на горах, перенося жару, дожди и все невзгоды, которые сопряжены с охотничьими удовольствиями. Закаленный благодаря всему этому, он перенес и солнце, и пыль персидских походов. Точно так же ко всему этому была привычна и его жена, которая, по мнению многих, была еще храбрее мужа; это была знаменитейшая из всех женщин Востока и, как утверждает Корнелий Капитолин, красивейшая».

Так что беда пальмирскому правителю пришла совсем не от взбалмошного императора – хотя учеными выдвигается и такое предположение, вроде бы как Оденат стал опасен Галлиену: «Когда Оденат был занят войной с персами, а Галлиен, по своему обыкновению, увлекался самыми нелепыми вещами, скифы, построив суда, добрались до Гераклеи и оттуда вернулись с добычей в свою землю; впрочем, многие из них погибли от кораблекрушения, потерпев поражение в морском бою. В это же время вследствие козней своего двоюродного брата был умерщвлен Оденат вместе со своим сыном Геродом, которого он также провозгласил императором (267 г. – Е.С.). Тогда Зенобия, жена Одената, под тем предлогом, что оставшиеся дети его – Геренниан и Тимолай – являются еще малолетними, сама взяла власть в свои руки и правила долго, не по-женски, не так, как правят женщины, но тверже и искуснее не только Галлиена (лучше которого могла бы править любая девушка), но и многих других императоров». Историк Зосим добавляет ряд подробностей: «Пока Оденат находился в Эмесе, празднуя свой день рождения, он был убит в результате заговора. Его наследницей стала Зенобия, которая, хотя и была его женой, обладала храбростью мужа и, с помощью друзей своего мужа, сравнялась с ним в славе своим точно взвешенным правлением».

Оставив пока в покое Зенобию, посмотрим, что Поллион пишет о Меонии и Героде; это важно, если мы хотим докопаться до истинной причины гибели пальмирского властителя: «Герод, рожденный не от Зенобии, а от первой жены, принял власть вместе с отцом; это был человек, превосходивший всех своей изнеженностью и совершенно утопавший в восточной и греческой роскоши: у него были палатки с рельефными украшениями, золоченые шатры и вся персидская пышность. Принимая во внимание его природные наклонности, Оденат, движимый отцовской снисходительностью, отдал ему всех захваченных царских наложниц, все богатства и драгоценные камни. Зенобия относилась к нему, как настоящая мачеха, что вызывало к нему еще большее расположение со стороны отца. Больше о Героде сказать нечего. Меоний… был двоюродным братом Одената и, руководимый не чем иным, как проклятой завистью, погубил превосходного императора, хотя не мог выставить против него никаких обвинений, кроме роскошной жизни его сына Герода. Говорят, что сначала он сговорился с Зенобией, которая не могла выносить, что имя ее пасынка Герода стояло в перечне государей впереди имен ее сыновей, Геренниана и Тимолая. Но и он был грязнейшим развратником. Поэтому, ошибочно провозглашенный императором, он был в скором времени умерщвлен воинами, как того и заслуживал из-за своих излишеств».

Итак, Поллион проговаривается насчет того, в чем практически уверен И. Ш. Шифман: в том, что устранением Одената и нелюбимого пасынка фактически руководила Зенобия (Зейнаб, Зубайдат) – по-арамейски Бат-Заббай, Бат-Зебина – последнее С. С. Абамелек-Лазарев и П. А. Стенин расшифровывают как «дочь купца»[114]; ничего особо неожиданного, вся Пальмира – купеческий город, однако имя-то выдает происхождение царицы, претендующей на родство с самой Клеопатрой, что называется, с головой (как там у Н. В. Гоголя? «И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица»). Э. Джэймсон приводит ее генеалогию: дочь арабского вождя Амрона, сына Дхарба, сына Гассана; до Одената она уже была недолгое время замужем и осталась вдовой; (пер. с англ. – Е.С.): «Она была необычайно прекрасна, с восточными глазами и телосложением, зубами, подобными жемчугу, голосом необычной силы и сладости». Корнелий Капитолин считал ее красивейшей женщиной Востока. Подлинных изображений царицы, надо полагать, не сохранилось, все, известные ныне, – плод эпохи романтизма. У. Райт вспоминал, как он обещал своим копателям-арабам в Пальмире пять пиастров (целый франк, что по курсу конца XIX в. составляет аж 37 с половиной царских… копеек!!!), если они найдут голову от статуи Зенобии; ему «ее» и нашли – голову от статуи пальмирской дамы в тюрбане; красота неимоверная (он приводит рисунок), но, разумеется, это была не царица. Равно как и вторая найденная для него мраморная женская голова, типично греческая. Однако он приводит в своей работе пару разных монет с профилем Зенобии – со сложной прической, большими глазами, прямым, но притом довольно острым носом, тонким ртом, подбородком не выдающимся, но довольно властным, тонкой и довольно длинной шеей[115]. Теперь эта дважды вдова стала управлять государством. Интересно, что Поллион еще и свидетельствует о перемене Пальмирой политического курса после смерти Одената – что вполне логично позволяет выдвинуть теорию об устранении Одената персами: «Что касается Галлиена, то, получив известие о гибели Одената, он стал готовиться к войне с персами – это было слишком позднее отмщение за отца, и, когда стараниями его полководца Гераклиана войска были собраны, он пытался вести дело, как искусный государь. Однако этот Гераклиан, отправившийся против персов, был побежден пальмирцами (!!! – Е.С.) и потерял всех собранных им воинов, ведь Зенобия правила пальмирцами и многими восточными народами по-мужски».

Итак, согласно Поллиону, она правит от имени своих малолетних сыновей, Геренниана и Тимолая, провозгласив себя при этом Августой[116]. «Умирая, Оденат оставил двоих маленьких сыновей – Геренниана и брата его Тимолая; от их имени Зенобия захватила императорскую власть и дольше, чем это подобало женщине, удерживала управление государством в своих руках, выставляя вперед двоих мальчиков, одетых в порфиру – одеяние римского императора, беря их с собой на солдатские сходки, которые она всегда посещала, словно мужчина, поминая по разным поводам Дидону, Семирамиду и Клеопатру, родоначальницу своего рода. Остается неясным, как они окончили свою жизнь. Многие говорят, что они были умерщвлены Аврелианом; многие – что они умерли своей смертью, ведь еще и теперь среди римской знати имеются потомки Зенобии. Тимолай… в одном отношении… отличался от брата: он с такой страстью занимался латинским языком, что, как говорят, в короткий срок усвоил то, что преподал ему грамматик, и мог бы даже стать превосходным римским ритором». Однако надписи на камнях и монетах знают только одного сына Зенобии по имени Вахб-Аллат, он же, по-эллински, Атенадор, а официально – Цезарь Луций Юлий Аврелий Септимий Вабаллат Атенодор Август, консуляр, император, полководец римлян[117]; также он наследует титулы отца – «восстановитель Востока» и «царь царей». Зенобия не отстает от сына, титулуясь Септимией Зенобией Августой, «сиятельнейшей царицей», «матерью царя царей», «сиятельнейшей благочестивой царицей» и т. п.

О строительном буме в Пальмире будет особый рассказ, а о прочем стоит привести сведения Прокопия Кесарийского об основании крепости Зенобия из его «Войны с персами»: «Пройдя вдоль берега Евфрата расстояние, равное трем дням пути для легковооруженного воина, он (персидский царь Хосров. – Е.С.) достиг города Зиновии. Некогда этот город выстроила Зинобия и, что вполне естественно, дала ему свое имя. Была Зинобия женой Одоната, вождя тамошних сарацин, издревле являвшихся союзниками римлян. Этот Одонат вернул римлянам восточные земли, оказавшиеся под властью мидийцев. Но это происходило в давно прошедшие времена». И в другой работе, «О постройках», Прокопий отмечает ее слабое место: «Этот город на очень близком расстоянии окружали утесы; поэтому врагам было возможно поражать с них в голову тех, которые защищались с верху крепостной стены». Теперь же остановимся на делах внешнеполитических. Великодержавные амбиции правительницы в 270 г. приводят к открытой военной экспансии против Рима, точнее – одной из его главных житниц, Египта. Плачевное состояние центральной власти позволяет надеяться на безнаказанность.

Однако в этом заключался роковой просчет царицы: римским императором вскоре стал способнейший человек, Аврелиан (214–275 гг., правил с 270 г.), о котором мальчишки распевали: «Столько и вина не выпить, сколько крови пролил он». Правда, еще Клавдий II (214–270 гг., правил с 268 г.), победитель готов, планировал решить «пальмирский вопрос», но ему помешала смерть – в частности, он писал сенату о том, что «у нас нет уже ни щитов, ни палашей, ни копий. Галлии и Испании[118] – источник силы нашего государства, держит в своей власти Тетрик; всеми стрелками, стыдно сказать, владеет Зенобия», а при провозглашении его императором сенаторы в храме Аполлона восклицали: «“Клавдий Август, охрани нас от пальмирцев!” – сказано пять раз. “Клавдий Август, освободи нас от Зенобии и Витрувии!” – сказано семь раз».

И вот, как пишет Поллион, «в то время как божественный Клавдий был занят всем этим (т. е. войной с готами. – Е.С.), пальмирцы под предводительством Сабы и Тимагена начинают войну против египтян, но терпят поражение вследствие упорства и неутомимости египтян в бою. Однако египетский полководец Пробат был умерщвлен вследствие козней Тимагена. Все египтяне отдались под власть римского императора и присягнули отсутствовавшему Клавдию». Однако, анализируя сообщение Флавия Вописка Сиракузянина, обнаруживаем, что пальмирцы все же не только захватили Египет, но и удерживали его от войск императорского полководца Проба, позже ставшего императором (232–282 гг., правил с 276 г.): «Сражался он также и против пальмирцев, которые, держа сторону Одената и Клеопатры, защищали Египет, сражался сначала счастливо, а потом проявил такую неосторожность, что чуть было не попал в плен; однако, вновь собравшись с силами, он затем подчинил власти Аврелиана Египет и большую часть Востока». Считается, что пальмирцы захватили даже Александрию.

Проб и Непобедимое Солнце. Портрет на медальоне. Около 280 г. н.э.

Изложение этих событий Зосимом более последовательно и внятно, одна беда – он «убивает» Проба. Это ставит перед исследователями ряд вопросов, на которые они отвечают по-разному, в том числе, что Зосим прав во всем, а Флавий Вописк Сиракузянин, спутав похожие имена, приписал императору Пробу войну, которой он на самом деле не вел (а вел ее упоминаемый Поллионом и, кстати, погибший в ней полководец Пробат): «Теперь Зенобия стала проявлять такое честолюбие, что отправила Забду в Египет, потому что египтянин Тимаген, который должен был подчинить Египет власти Пальмиры, поднял войско в 70 тысяч пальмирян, сирийцев и варваров на противостоявших им 50 тысяч египтян… В жестокой битве пальмиряне одержали решительную победу, и, после того как они оставили в Египте гарнизон в 5 тысяч воинов, они ушли оттуда. Когда Проб, который должен был по распоряжению императора очистить море от пиратов, узнал, что Египет попал под власть пальмирян, он атаковал этот гарнизон своими силами при помощи всех египтян, враждебных Пальмире. Враг был изгнан из страны. Когда пальмиряне поднялись на новый поход, Проб собрал войско из египтян и африканцев. Там были не только победоносные воины, но и изгнанные пальмирянами из Египта. Проб занял гору близ Вавилона Египетского, чтобы преградить путь вражескому бегству в Сирию, но Тимаген, который был хорошо знаком с местностью, добился соединения с двумя тысячами пальмирян. Напав на врага, он разбивает египтян. Проб сдался в плен, но вскоре покончил самоубийством. Отныне Египет был в руках пальмирян». Анализируя египетские монеты сына Зенобии, Вахб-аллата, С. С. Абамелек-Лазарев пришел к интересному выводу – что Клавдий признал его императором-автократором Египта (власть пальмирцев в Египте, по тем же нумизматическим свидетельствам, продолжалась не долее 271 г.).

Более того – Пальмирское царство завладело половиной Малой Азии, ибо Зосим пишет, что Аврелиан «решил пойти походом против Пальмиры, которая контролировала весь Египет и Восток вплоть до Анкиры в Галатии. Таким же образом она намеревалась подчинить Вифинию до Халкидона. Вифинцы еще не слышали о возвышении Аврелиана и сбросили пальмирскую власть. С прибытием императорского войска Анкира, Тиана[119] и все города между ними и Антиохией перешли на сторону римлян. Позднее Аврелиан убедился в том, что Зенобия собрала большое войско и хорошо подготовилась к войне (как к наступательным военным действиям, так и к оборонительным: исследования польских археологов показали, что, готовясь к обороне Пальмиры, Зенобия приказала разобрать некоторые старые гробницы и здания агоры и использовать их каменные блоки для усиления стен и башен; на северо-западе вообще были воздвигнуты новые стены, расширившие город, но вместе с тем это позволило включить в оборонительную систему многие монументальные гробницы-башни. – Е.С.). С того времени он тоже был готов к битве и двинулся ей навстречу, чтобы дать ей бой, словно оказывая почетное одолжение, рассчитывая на легкую победу и славу».

Так в лице Аврелиана к самим пальмирцам, что называется, «в дом» пришли война и разорение. События той войны описывают Зосим и Флавий Вописк Сиракузянин, данные которых будут, по возможности, объединены. Основой станет, конечно, труд Зосима: этот автор более солиден, рассказывает подробно, в то время как Вописк поверхностен, засоряет свой рассказ различной мистикой (которая, естественно, будет удалена) и т. п.; переписка Аврелиана с Зенобией, вероятнее всего, беллетристический вымысел автора.

О начале боевых действий в Сирии Зосим повествует так: «Однако, видя, что пальмирская конница чувствует себя очень уверенно в своей броне, сильно вооружена и так значительно превосходит его в искусстве верховой езды, он (Аврелиан. – Е.С.) поставил свою пехоту где-то в стороне, близ реки Оронт. Конница римлян была расположена так, чтобы она не напала на свежую пальмирскую кавалерию немедленно, но взяла бы ее под наблюдение. Тем самым Аврелиан рассчитывал заманить врага в ловушку так, чтобы пальмиряне не смогли спастись бегством. По его плану, когда враги увидят, что их преследователи приближаются, они бросят своих коней, изнуренные жарой и тяжестью своего оружия. Именно так это и случилось. Императорская конница подчинилась приказу. Когда пальмиряне увидели врага, то они уступили ему поле боя. Конница была так утомлена, что всадники едва могли двигаться. Они остановили своих коней, а римляне развернулись и, подняв оружие, растоптали их и изрубили их коней. Резня была огромной. Многие пали от меча, многие затоптаны своими или вражескими конями.

Вслед за тем оставшиеся в живых пальмиряне бежали в Антиохию. Полководец Зенобии Забда, опасаясь, что жители могут повернуть свои силы против него, если они узнают о поражении, нашел человека средних лет, похожего внешне на императора, и одел его так, как Аврелиан выглядел в бою. После этого он провел его по центру города, как если бы это был взятый в плен живой император. Антиохийцы поддались на его уловку, и ночь прошла спокойно. Забда с остатками своего войска и Зенобией провел отдых за городом, а затем они отошли в Эмесу. Когда прошел один день, император хотел поднять пехоту и атаковать отступающего врага с двух сторон, но, узнав о бегстве Зенобии, он занял Антиохию, где был тепло принят гражданами.

Найдя, что многие жители города пребывали в страхе перед наказанием за поддержку Зенобии, Аврелиан издал всеобщие указы, призывая к возвращению изгнанников, определив их действия скорее как вынужденные, нежели добровольные. Когда изгнанники увидели это, они стали собираться назад к вящей славе доброты императора. После разрешения этой проблемы в Антиохии император выехал в Эмесу, но обнаружил, что часть пальмирян заняла высоты, господствующие над пригородом Дафны, рассчитывая на то, что их крутизна и недоступность поможет им перекрыть путь врага. Аврелиан приказал своим воинам сделать остановку при восхождении, распорядившись сомкнуть щиты и держаться вместе, чтобы в плотном строю отразить удары оружия и камни, которые могли быть сброшены на них сверху. Подъем был осуществлен под умелым руководством, и, когда римские воины встали против врага на равных, они сразу же обратили его в бегство. Некоторые при этом срывались, падали со скал и разбивались на куски, а другие были убиты их преследователями, которые поражали их, и спускаясь сверху, и поднимаясь снизу. После этой победы римляне тайно переправились через реку… (лакуна в тексте. – Е.С.), отпраздновав несомненные успехи императора, затем Апамея, Ларисса и Аретуза торжественно встретили его».

Сиракузянин краток и практически неинтересен – весь вышеприведенный эпизод умещается у него в одном предложении: «Отвоевав обратно Тиану, Аврелиан, пообещав всем неприкосновенность, овладел Антиохией после небольшого сражения под Дафной». Он же верно отмечает, что в битве под Эмесой «должен был решиться вопрос о верховной власти». Описание побоища будет взято у Зосима: «Аврелиан нашел пальмирское войско собранным на равнине перед Эмесой в количестве 70 тысяч пальмирян и их союзников. Римляне начали бой нападением далматинской конницы, мезийцев и паннонцев, а также галльских легионов из Норика и Реции. Кроме того, их поддержали имперские легионарии, мавретанские всадники, азийские войска из Тианы, Месопотамии, Сирии, Финикии и Палестины. Это были одни из храбрейших легионов империи. Палестинцы имели булавы и дубинки – лучшее из их оружия[120]. Когда войска сошлись, римская конница решила где-либо пропустить врага, чтобы обезопасить римские силы от внезапного окружения пальмирскими всадниками, которые численно намного превосходили римлян. Однако пальмирская конница так сильно начала сражение, что в том месте, где для них был римлянами открыт проход, они даже сломали свой собственный строй. Римский план сражения против их ожидания был нарушен. Множество римлян оказались внутри массы врагов, большинство из них были убиты.

После этого вся тяжесть сражения легла на римскую пехоту. Видя, что пальмирский строй был нарушен в момент прорыва конницы, римляне охватили всех сражавшихся кругом и ударили на пальмирян, которые стали в беспорядке рассеиваться[121]. Произошло страшное избиение, так как пальмиряне сражались обычным оружием, которое использовали палестинцы, – дубинками и булавами, – против железных и бронзовых доспехов. Возможностью и главной причиной победы римлян оказалось смятение врагов при поразившем их нападении палестинцев с таким же оружием – булавами. Пальмиряне бежали безудержно, давя все на своем пути и поражаемые врагом в таком количестве, что равнина была усеяна телами людей и лошадей. Те, кто смог бежать, двинулись к Эмесе.

Конечно, Зенобия была крайне расстроена этим поражением. Она созвала совет, для того чтобы решить, что делать дальше. По общему мнению, пальмиряне решили, что царица должна оставить Эмесу, так как даже ее жители отпали от нее и стали на сторону римлян. Зенобии советовали вернуться в Пальмиру, ведь все были уверены в безопасности такого сильного города, где можно было перевести дух и спокойно проанализировать свое положение во время большого отдыха. Еще ранее, чем это было сказано, это уже было сделано, и пальмиряне укрепились в своей решительности. Когда Аврелиан узнал о бегстве Зенобии, он занял Эмесу и был радушно принят ее гражданами. Он даже нашел сокровища, которые были там брошены Зенобией. Затем он немедленно двинулся на Пальмиру, которую еще до прибытия основных сил он окружил и осадил, отрезав массу продовольствия от нуждавшихся в нем людей».

Сиракузянин дает дополнительные подробности пребывания Аврелиана в Эмесе, ценные тем, что автор пытается объяснить попытку введения императором единого для империи культа бога-солнца сирийским влиянием: «Спасши положение на Востоке, Аврелиан победителем вступил в Эмесу и немедленно направился в храм Гелиогабала под предлогом выполнения обетов от имени всех. Там он и нашел тот образ божества, который, как он видел, покровительствовал ему на войне. Поэтому он и здесь заложил храмы, сделав необыкновенные приношения, и в Риме соорудил храм Солнцу, освященный с великим торжеством, как мы расскажем в своем месте». В то время как Зосим переходит непосредственно к описанию осады Пальмиры, Сиракузянин приводит интересные подробности продвижения императора к Пальмире и заодно приводит некоторые письма, сомнительная подлинность которых уже была отмечена выше:

«После этого он направил путь в Пальмиру, чтобы завоеванием этого города положить конец трудам. В пути он много перенес от сирийских разбойников, которые не раз устраивали дурной прием его войску; и во время осады он подвергался большой опасности, даже был ранен стрелой. Имеется его собственноручное письмо, посланное им Мукапору (впоследствии этот военачальник убьет Аврелиана. – Е.С.), где он, отложив в сторону свою императорскую гордость, признает трудность этой войны: «Римляне говорят теперь, что я веду войну против женщины, как будто со мной сражается одна Зенобия и только своими собственными силами, однако врагов здесь столько, как если бы мне приходилось осаждать мужчину; но они – под начальством женщины, которая гораздо слабее из-за страха и нечистой совести. И выразить нельзя, сколько тут стрел, какое военное снаряжение, сколько копий, сколько камней. Нет ни одного места на стене, где не стояло бы по две и по три баллисты. Метательные орудия выбрасывают даже огонь. Но к чему распространяться? Она боится как женщина и сражается как мужчина, который боится наказания. Но я верю, что боги помогут Римскому государству: они никогда не отказывали в содействии нашим начинаниям». Наконец, утомленный, уставший от бедствий, Аврелиан послал Зенобии письмо, предлагая ей сдаться и обещая сохранить ей жизнь. Даю копию этого письма. “Аврелиан, император Римского государства, отвоевавший Восток, Зенобии и всем тем, кто воюет сообща с ней. Вы должны были бы сами сделать то, чего я требую от вас теперь в моем письме. Я предписываю вам сдаться и обещаю сохранить неприкосновенной вашу жизнь, причем ты, Зенобия, будешь жить вместе со своими в том месте, куда я помещу тебя согласно решению блистательного сената. Драгоценные камни, золото, серебро, шелк, коней, верблюдов вы должны передать в римское государственное казначейство. Пальмирцам будут оставлены их права”.

Монета Зенобии. 268–272 гг. н.э.

Получив это письмо, Зенобия ответила более высокомерно и заносчиво, чем позволяло ее положение, думаю, для того чтобы устрашить врагов. Копию ее письма я также привожу здесь: “Зенобия, царица Востока, Аврелиану Августу. Никто, кроме меня, до сих пор не просил в письме того, чего требуешь ты. На войне все решает доблесть. Ты предлагаешь мне сдаться, как будто не знаешь, что царица Клеопатра предпочла умереть, а не жить в каком угодно почете. Персы не отказываются прислать мне на помощь войска, и мы уже ждем их; за нас стоят сарацины, за нас – армяне. Твое войско, Аврелиан, победили сирийские разбойники. Что же? Если соберутся все вооруженные силы, которые ожидаются со всех сторон, тебе придется отказаться от той надменности, с какой ты повелеваешь мне теперь сдаться, как будто ты в полной мере победитель”. Это письмо, продиктованное самой Зенобией, Никомах, по его словам, перевел с сирийского языка на греческий. Ведь и приведенное выше письмо Аврелиана было написано по-гречески. Получив это письмо, Аврелиан не смутился, напротив – он даже разгневался. Собрав немедленно свое войско и своих начальников, он со всех сторон осадил Пальмиру; решительный вождь ничего не упустил из виду: все довел до конца, обо всем позаботился. Он перехватил отряды, которые были посланы на помощь персами, подкупил конные отряды сарацинов и армян и, действуя то жестко, то мягко, привлек их на свою сторону. Наконец, пустив в ход большие силы, он победил эту могущественнейшую женщину».

Версия Зосима более прозаична: «Пальмиряне глумились над римлянами, полагая, что их город неприступен, а один человек даже оскорбил самого императора… Осаждающие, однако, подали надежду осажденным тем, что они должны были отойти от стен из-за нехватки продовольствия. Кроме того, осажденные поняли, что римляне упорно будут продолжать осаду лишь до тех пор, пока среди них будут способные легко переносить недостаток пищи. Поэтому пальмиряне решили бежать к Евфрату и там искать помощи у персов против римлян. Поэтому они посадили Зенобию на верблюда <…> (лакуна в тексте. – Е.С.) верблюдицам было очень тяжело, но даже быстрее, чем лошади, они вынесли ее из города. Аврелиан был разгневан бегством Зенобии и, не жалея сил, попытался найти ее, немедленно отправив всадников в погоню. Они настигли ее тогда, когда она была уже близ переправы через Евфрат, и доставили ее назад к Аврелиану. Он был очень доволен этим неожиданным зрелищем, но вместе с тем был весьма раздражен, так как он был от природы честолюбив и понимал, что победа над женщиной не принесет ему славы в глазах будущих поколений.

Тем временем пальмиряне, запершиеся в своем городе, разделились между собой. Одни из них хотели избежать риска сражения в полную силу с римской армией. Другие проявляли смирение и покорность за стеной и запросили прощения за свои прежние деяния. Когда император получил их раскаяние и ободрил их за это, они осыпали его принесенными из города дарами и жертвоприношениями. Аврелиан оказал почтение этим жертвоприношениям и принял дары, после чего отправил дарителей обратно живыми и невредимыми. После того как император таким образом получил власть над Пальмирой (середина 272 г. – Е.С.) и всеми ее сокровищами, обозом и принесенными подношениями, он возвратился в Эмесу. Зенобия со всеми ее сподвижниками предстала перед судом. Оправдываясь, в ходе своей защиты она многих запутала тем, что ее люди были сбиты с толку ею, потому что она была женщиной. Среди ее сообщников был Лонгин, в отношении которого, когда он был обвинен в преступлении и осужден, император лично немедленно вынес распоряжение о казни. Известие о своей участи Лонгин выдержал так доблестно, что император даже ободрил тех, кто был сражен его приговором. Другие также понесли кару за вину Зенобии».

Параллельный рассказ Сиракузянина дает дополнительные интересные подробности, в частности, разъясняя, кто такой Дионисий Кассий Лонгин (213–273 гг., кстати, учитель Порфирия Тирского, о котором было рассказано в предыдущей главе), описывая трофеи и т. п.: «Когда побежденная Зенобия пыталась бежать на верблюдах, которых называют беговыми, и направилась к персам, она была захвачена посланной вдогонку конницей и передана в руки Аврелиана. Победитель и уже владыка всего Востока, державший в оковах Зенобию, стал проявлять при переговорах с персами, армянами, сарацинами по поводу дел, возникавших в связи с тогдашним положением, слишком большое высокомерие и заносчивость. Тогда были привезены те осыпанные драгоценными камнями одеяния, которые мы видим в храме Солнца, тогда же – и персидские драконы, и тиары, и тот род порфиры, какого впоследствии не присылало ни одно племя и какого не видал еще римский мир… Но… среди воинов поднялся необыкновенный шум: все они требовали наказания Зенобии. Аврелиан, однако, считал недостойным убить женщину; казнив большинство тех, по чьему подстрекательству она начала, подготовила и вела войну, он сохранил эту женщину для триумфа, чтобы показать ее очам римского народа. Из числа тех, кто был убит, тяжкой, как передают, была утрата философа Лонгина, под руководством которого Зенобия, как говорят, изучала греческую литературу[122]. Аврелиан, говорят, казнил его, потому что гордое письмо Зенобии было, как говорили, написано по его совету, хотя оно и было составлено на сирийском языке[123]. Итак, установив мир на всем Востоке, Аврелиан вернулся победителем в Европу». Зосим прибавляет: «Аврелиан двинулся по направлению к Европе, взяв с собой Зенобию, ее сына[124] и всех, кто принимал участие в их мятеже. Однако… Зенобия умерла как от болезней, так и отказавшись от еды. Остальные же пленники, спасшие ее сына, утонули при переправе из Халкидона в Византий»[125].

Но это был еще не конец: предстоял последний акт трагедии, которую сами на себя накликали пальмирцы. На сей раз именно Зосим почему-то краток: «Когда Аврелиан продолжил свой путь в Европу, пришли известия о том, что кто-то из римлян забыл в Пальмире покарать Апсея, который также нес ответственность за прежние события. Аврелиан был испытан на прочность также и Марцеллином, которого он назначил префектом Месопотамии и правителем Востока (Rector Orientis). Пальмиряне вознамерились заставить его облачиться в пурпур. Марцеллин оттягивал свое решение под предлогом размышлений, и, когда пальмиряне стали досаждать ему своими просьбами снова и снова, он дал им двусмысленные ответы, а сам раскрыл эти намерения Аврелиану. Тем временем пальмиряне облачили в пурпур Антиоха и поставили его править в Пальмире.

Узнав об этом, Аврелиан незамедлительно двинулся на Восток без особых приготовлений и удивил антиохийцев своей внезапностью, застигнув их во время конных скачек. Оттуда он направился к Пальмире, которую он взял и разрушил без сопротивления (осень или самый конец 272 г.; дата 273 более широко распространена, но менее достоверна. – Е.С.). Антиохию он сохранил, считая, что не стоит ее карать из-за ее теперешней маловажности. После того как александрийцы, враждовавшие между собой в период мятежа, быстро встали на его сторону, он с триумфом вступил в Рим, где встретил восторженный прием от народа и сената. В это время Аврелиан построил роскошный храм Солнца, который он украсил приношениями и жертвами из Пальмиры и в котором он поставил статуи Гелиоса и Бела».

Сиракузянин живописует и ужасную кару, постигшую Пальмиру и ее обитателей, пользуясь своим излюбленным приемом цитирования письма императора, и сам триумф, о котором лишь вскользь упомянул Зосим: «Редко бывает, чтобы сирийцы сохранили верность: им это даже трудно. Когда Аврелиан был занят европейскими делами, пальмирцы, уже побежденные и разбитые, подняли крупное восстание. Сандариона, которого Аврелиан оставил там с гарнизоном, они убили вместе с шестьюстами стрелков и вручили власть некоему Ахиллу, родственнику Зенобии. Однако Аврелиан в полной готовности вернулся с Родопы и разрушил город, так как он того и заслуживал. Словом, жесткость Аврелиана или, как выражаются некоторые, его строгость заходила слишком далеко, так что в одном известном письме сам он открыто сознается в том, что проявил самую лютую ярость. Вот его копия: «Аврелиан Август Церронию Бассу. Не следует долее давать волю мечам воинов. Довольно уже зарублено и зарезано пальмирцев. Мы не пощадили женщин, мы перебили детей, перерезали стариков, истребили жителей деревень. Кому же мы оставим потом землю, кому оставим город? Надо пощадить тех, кто остался в живых. Я уверен, что эти, столь немногие, исправились после наказания многих. Я хочу привести в прежний вид храм Солнца[126], который разграбили в Пальмире орлоносцы третьего легиона вместе с знаменосцами, дракононосцем, горнистами и трубачами. У тебя есть триста фунтов золота из ларцов Зенобии, у тебя есть тысяча восемьсот фунтов серебра из пальмирского добра, у тебя есть царские драгоценные камни. Имея все это, постарайся почтить храм. Этим ты очень угодишь и мне, и бессмертным богам. Я напишу сенату и попрошу прислать понтифика, который произвел бы освящение храма». Это письмо, как мы видим, указывает на то, что суровый император насытил свою лютую жестокость. Наконец, он вторично, но уже чувствуя себя в большей безопасности, вернулся в Европу и, проявляя свою прославленную доблесть, разбил бродивших здесь врагов…

Усмирив Восток, галлов и все земли со всех сторон, Аврелиан направил свой путь в Рим, чтобы представить очам римлян триумф над Зенобией и над Тетриком, то есть над Востоком и над Западом. Не будет уклонением в сторону дать понятие о том, какой был триумф Аврелиана: ведь он был очень блестящим. Там было три царские колесницы; из них одна – колесница Одената, отделанная и разукрашенная серебром, золотом и драгоценными камнями; вторая – присланная персидским царем в подарок Аврелиану, такой же искусной работы; третья – которую сделала для себя Зенобия, надеясь вступить в ней в город Рим. И в этом она не ошиблась: вместе с ней она вошла в Рим побежденная, в чужом триумфе. Была еще одна колесница, запряженная четырьмя оленями; она, говорят, принадлежала царю готов. На ней, как передают многие, Аврелиан въехал на Капитолий, чтобы там заклать оленей; говорят, что он захватил их вместе с колесницей и посвятил Юпитеру всеблагому и величайшему. Впереди шло двадцать слонов, двести различных прирученных диких животных из Ливии и Палестины – Аврелиан немедленно роздал их частным лицам, чтобы не отягощать императорскую казну их прокормом; четыре тигра, жирафы, лоси и другие подобные звери – в полном порядке; восемьсот пар гладиаторов, не считая пленников из варварских племен, – блеммии, аксомиты, арабы из Счастливой Аравии, индийцы, бактрийцы, иберы, сарацины, персы, – все с произведениями своих стран; готы, аланы, роксоланы, сарматы, франки, свевы, вандалы, германцы со связанными руками как пленники. Среди них шли впереди и уцелевшие знатнейшие лица города Пальмиры, и египтяне – в наказание за восстание. Вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин было убито; надпись указывала, что они из рода амазонок: впереди несли надписи, указывавшие названия племен. Тут же был Тетрик, одетый в алую хламиду, желто-зеленую тунику, галльские брюки; рядом с ним шел его сын, которого он объявил в Галлии императором.

Выступала и Зенобия в украшениях из драгоценных камней, в золотых цепях, которые поддерживали другие. Впереди несли золотые венки от всех городов; названия последних были обозначены в высоко поднятых надписях. Много блеска придавали торжественному шествию сам римский народ, затем знамена коллегий и лагерей, воины, воины-панцирники, сокровища царей, все войско и сенат, хотя и несколько опечаленный, так как сенаторы видели, что над ними справляется триумф. Наконец, лишь в девятом часу он прибыл на Капитолий и поздно вечером – в Палатинский дворец. В следующие дни для народа были устроены развлечения – театральные представления, цирковые игры, охоты, бои гладиаторов, морские сражения» (274 г.).

Требеллий Поллион посвятил Зенобии особый очерк, который можно и нужно привести целиком, благо он небольшого объема: «Пропал уже всякий стыд, если изнуренное государство дошло до того, что, пока Галлиен проводил жизнь как последний негодяй, империей превосходно правили даже женщины, и притом еще иноземки. Иноземка по имени Зенобия, о которой многое уже сказано выше, которая хвалилась тем, что она из рода Клеопатр и Птолемеев, после своего мужа Одената, набросив себе на плечи императорский военный плащ, в одеянии Дидоны, надев также диадему, правила от имени своих сыновей Геренниана и Тимолая дольше, чем это было совместимо с ее женским полом. Еще в правление Галлиена эта гордая женщина приняла на себя царские обязанности. Клавдий был занят войнами против готов, так что она была, наконец, побеждена и проведена в триумфе только Аврелианом и покорилась власти Рима. Существует письмо Аврелиана, которое содержит свидетельство в пользу этой женщины, уже взятой в плен. Ввиду того что некоторые упрекали его в том, что он, храбрейший муж, вел в своем триумфе женщину, словно какого-то полководца, он в письме, направленном римскому сенату и народу, защищал себя, дав о ней такой отзыв: «Слышу, отцы сенаторы, что меня упрекают, говорят, что вести Зенобию в моем триумфе было делом, не достойным мужчины. Право, те, кто упрекает меня, не находили бы для меня достаточных похвал, если бы знали, что это за женщина, как разумны ее замыслы, как непреклонна она в своих распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость. Могу сказать, ее достижением было то, что Оденат победил персов и, обратив в бегство Сапора, дошел до самого Ктесифона. Могут утверждать, что все восточные народы и египтяне испытывали такой страх перед этой женщиной, что ни арабы, ни сарацины, ни армяне не смели пошевельнуться. Я не сохранил бы ей жизнь, если бы не знал, как много пользы она принесла Римскому государству, охраняя для себя и для своих детей свою власть на Востоке. Поэтому пусть те, кому ничем не угодишь, хранят про себя яд своих языков. Ведь если недостойно победить и вести в триумфе женщину, то что они скажут о Галлиене, из презрения к которому она хорошо правила империей? Что о божественном Клавдии, безупречном и чтимом нашем вожде, который, будучи занят походами против готов, позволял ей, как говорят, сохранять за собой власть? И это он сделал разумно и мудро: предоставив ей охранять восточные части империи, он сам тем спокойнее мог выполнять то, что наметил». Это обращение показывает, как судил Аврелиан о Зенобии.

Говорят, она соблюдала в жизни такую чистоту, что даже мужа своего она знала только ради зачатия. Разделив с ним один раз ложе, она затем, выждав месячные, в дальнейшем воздерживалась, если оказывалась беременной; в противном случае она вновь позволяла домогаться детей. Жила она с царской пышностью. Перед ней падали ниц, в сущности – по персидскому обычаю. Пиры она устраивала по обычаю персидских царей. По обычаю римских императоров она являлась на сходки со шлемом на голове, с пурпурной каймой на одежде, причем с краев бахромы свешивались драгоценные камни, а посредине был закреплен улиткообразный камень наподобие женской застежки; руки ее часто бывали обнажены. Лицо ее было смугловато, ее черные глаза отличались необыкновенным блеском, дух – божественный, очарование – невероятное. Белизна ее зубов была такова, что большинство думало, что у нее не зубы, а жемчужины. Голос – ясный и мужественный. Суровость тиранов – там, где этого требовала необходимость, и милосердие добрых государей, где этого требовало великодушие. Она отличалась разумной щедростью, сокровища берегла лучше, чем это доступно женщинам. Она пользовалась крытой повозкой, редко парадной, чаще ездила верхом. Говорят, что она часто проходила пешком с пехотинцами по три или четыре мили. Охотилась она со страстностью испанцев. Она часто пила с вождями, хотя вообще была трезвенницей; пила она и с персами, и с армянами, так что в этом даже побеждала их. Она употребляла на пирах сосуды, украшенные драгоценными камнями, употребляла также сосуды, принадлежавшие Клеопатре. Прислуга ее состояла из евнухов пожилого возраста и очень небольшого числа девушек. Сыновьям она приказала говорить по-латыни, так что по-гречески они говорили с трудом и редко. Сама она владела латинским языком недостаточно хорошо, но говорить на нем стыдилась. По-египетски она говорила в совершенстве. Она была настолько сведуща в истории Александра и истории Востока, что, как говорят, написала краткое ее изложение; римскую же историю она читала по-гречески.

Когда Аврелиан взял ее в плен и, приказав привести ее к себе, обратился к ней с такими вопросами: «Зенобия, что такое? Ты осмелилась издеваться над римскими императорами?», – она, говорят, ответила: «Императором я признаю только тебя, так как ты побеждаешь, Галлиен же, Авреол и прочие не были для меня государями. Считая Викторию[127] подобной мне, я хотела, чтобы она совместно со мной правила империей, если бы позволили географические условия». Ее провели в триумфе в таком виде, что римский народ не видел более пышного зрелища. Прежде всего, на ней были украшения из огромных драгоценных камней, так что она изнемогала под тяжестью украшений. Передают, что эта могучая женщина очень часто останавливалась, говоря, что она не может нести на себе бремя драгоценных камней. Кроме того, на ногах у нее были золотые оковы, на руках золотые цепи, на шее тоже золотая цепь, которую нес шедший впереди персидский шут. Аврелиан сохранил ей жизнь, и, говорят, она вместе с детьми жила уже как римская матрона, получив в окрестностях Тибура земельное владение, которое и ныне еще называется Зенобией, недалеко от дворца Адриана и места, носящего название Конка».

Итак, подводя итог рассеянных по главе сведений о судьбе Зенобии после пленения с добавлением прочих данных получаем следующие варианты. 1 – она была казнена после триумфа, как это обычно и делалось с проводимыми в нем поверженными чужеземными правителями (Персеем Македонским, доведенным до смерти лишением сна, африканцем Югуртой, уморенным голодом, галлом Верцингеториксом и др.)[128]. 2 – покончила с собой. 3 – непродолжительное время жила на бывшей вилле Адриана в Тибуре (Тиволи) и скончалась от тоски. 4 – вышла замуж за римского сенатора и жила если и не счастливо, то по крайней мере долго, и нарожала еще детей, ибо ей еще вполне это позволял возраст.

Что касается самой Пальмиры, то второй удар римлян оказался для города поистине смертельным: попытки Диоклетиана и Юстиниана восстановить его былое величие обратились в ничто, хотя в официальном труде Прокопия Кесарийского «О постройках» все выглядело довольно радужно: «В Финикии, той, что у Ливана, есть городок по имени Пальмира, выстроенный еще в древности в пустынном месте, но хорошо расположенном для того, чтобы следить за прохождением наших врагов – сарацин. Он и был выстроен раньше с тою целью, чтобы внезапные нападения этих варваров на римские области не укрылись от нас. Этот город, за долгие времена своего существования по большей части оказавшийся покинутым, император Юстиниан укрепил стенами, которых никак не опишешь; кроме того, он в изобилии снабдил их водой и, поместив военный сторожевой отряд, наложил узду на сарацинские набеги». Арабы тоже построили небольшое укрепление на холме[129], и хоть величественные руины Пальмиры долго пленяли воображение мусульман, ассоциировавших их с правлением и деяниями Сулеймана ибн Дауда[130], а Зенобию – с Билкис, библейской царицей Савской, на протяжении веков Пальмира влачила существование в качестве деревни – после того как была (в очередной и, к сожалению, не последний раз) разрушена Мерваном II в 744 г. после 7-месячной осады укрепившегося там повстанца Сулеймана. П. А. Стенин отмечал в своей книге о Леванте, вышедшей в 1892 г.: «Развалины Пальмиры, открытые в 1691 г., поражают своим великолепием; целые аллеи высоких мраморных колонн, саркофаги, портики, все указывает на блестящую эпоху города до разрушения его императором Аврелианом… Самую интересную развалину представляет храм Солнца, окруженный оградой в 30 м вышины; из бесчисленных колонн, поддерживавших его кровлю, еще уцелело более 100. Внутри этого храма помещается бедная арабская деревня Тедмур с 800 обитателей (их выселили оттуда только между 1929 и 1932 гг., при французском мандате; тогда же французы обустроили там аэродром и казармы для «мехаристов» – всадников «верблюжьего корпуса». – Е.С.); турецкий гарнизон из 40 солдат наблюдает отсюда за окрестными бедуинами».

Зенобия в цепях. Скульптор Харриет Госмер. 1859 г.

Прав ли Стенин, именуя главное пальмирское святилище храмом солнца (вслед за Вудом и Абемелек-Лазаревым, как и Райт в 1895 г., а в итоге, следуя Флавию Вописку Сиракузянину)? Нет. Какую вообще информацию можно собрать о пантеоне пальмирских богов? Описанный в предыдущей главе барельеф являет нам пальмирскую троицу, видимо, главнейших божеств, из которых центральное место занимает отнюдь не бог Солнца Малакбел, а Баалшамин; впрочем, третий бог, Аглибол, совмещает на своем нимбе и солнце, и луну, так что, вероятно, сам подход к поиску некоего «солнечного бога» не совсем верный. Да и имена этой троицы варьируются – И. Ш. Шифман, к примеру, представляет их как Бел (Бол), Йарихбол и Аглибол (учитывая в своем исследовании и первый вариант). Собственно, морфема «бол», входящая в имена богов, и обозначает «бога», «господина» – да того же Ваала, в принципе. Анализ изображений и надписей позволяет однозначно утверждать, что к III в. н. э. пальмирский Бел был уже вполне тождественен Зевсу, владыке небес, с «прибавлением» функции покровителя виноградарства и разведения олив, а также плодородия в целом. Ипостась Бела как Баалшамина, с молнией в руке, одновременно отсылает и к образу Зевса-Громовержца, и к доарамейским божествам Сирии. Из семитской древности дошел символ Бела – бык (опять можно вспомнить быкорогого Ваала), а изображения на тессерах представляют битву Бела с Тифоном. Более о нем сказать нечего, мифы утрачены. Такие эпитеты Баалшамина, как «бог добрый и воздающий», «великий и милосердный» уже отдают чем-то христианским.

Йарихбол, потенциальный солнечный бог, очевидно, состоял в подчинении небесного монарха (как Аполлон или Гелиос у греков), надписи свидетельствуют о том, что с ним был связан местный оракул (что, опять же, сближает его с Аполлоном). Он изображался также в виде бетэля (дословно – «дома бога», камня конической формы, не путаем с растением бетелем) с испускающей лучи звездой (так был ли он подлинно солнечным богом в таком случае? Вопрос!) и маццебы – столпа-покровителя источника Эфка. Оба последних образа явно фаллические, чего таить шило в мешке… Оно и понятно – солнечный бог, пробуждение природы, олицетворение плодовитости… Малакбел – либо ипостась Йарихбола, либо просто иное его имя – именно бог плодородия. Заодно он – «посланец Бела». Его иконография и миф более известны благодаря т. н. алтарю из Трастевере (III в. н. э.), который, как пишет И. Ш. Шифман, «позволяет выявить некоторые сюжеты, связанные с мифологией этого божества: на одной стороне алтаря мы видим рождение из кипариса бога, держащего в руках козу; на другой – начала его полета по небесам на колеснице, запряженной четырьмя грифонами; на третьей изображен Малакбел в зените (орел несет на своих крыльях бюст Гелиоса); на четвертой – Малакбел ночью в облике Сатурна – «солнца ночи». В мифе нашло отражение отождествление Малакбела с Гелиосом; представлены движение солнца от восхода до заката (т. е. от рождения бога до старости и, очевидно, смерти) и годовой цикл развития природы».

Аглибол считается возницей Бела, и по ходу дела разделяет с двумя вышеописанными божествами некоторые их образы – быка, бетэля и маццебы, а также функции (возничий и т. п.). Условно считается богом Луны, но почему в его изображении она совмещается с испускающим лучи солнцем – вопрос.

Главным женским божеством, несомненно, была неоднократно упоминаемая ранее Сирийская богиня (Атаргатис), которая вполне могла мимикрировать под антиохийскую Тюхе или иранскую воительницу Анахиту, богиню воды и плотской любви. Бог Рабасире, упоминаемый в пальмирском пошлинном тарифе, являлся господином царства мертвых. Далее пантеон местных божеств представляет собой подлинный винегрет из небожителей разных народов, пребывавших в пальмирском плавильном котле – греческие Аполлон, Посейдон, Афина, Афродита; западносемитские Шамм, Элькопара, Баалхаммон, Шадраф; месопотамские Набу, Нергал, Таммуз, Иштар, Нанай; арабские Арду, Шайал-Каум, Дуанат, Ману, Манаф, Шару, Абгал, Манават, Аллат и др. Свое место занимает «анонимный» бог – «тот, чье имя благословенно вовеки», причем постепенно заменяя собой или Зевса, или всю триаду целиком, отчего в нем можно вполне увидеть монотеистического Иегову – тем паче что его «истинное» богово имя сокрыто для всех, кроме иудеев. Учитывая это, равно как и существование синагоги, может, не так неправы некоторые древнехристианские авторы и их последователи (Павел Самосатский, Феодорит, Каллист, Никифор и др.), видевшие в царице Зенобии иудейку. Р. Вуд пишет по этому поводу (пер. с англ. – Е.С.): «Господствующее мнение о том, что иудеи обратили ее [в свою веру], можно объяснить ее жаждой знаний». Это разумно. Впрочем, и Райт не так уж неправ, когда пишет (пер. с англ. – Е.С.): «С меньшей вероятностью ее называли иудейкой, несомненно, повод для этого был дан ее просветительскими связями с александрийскими евреями. Будь она иудейкой, она в Тадморе не замедлила бы провозгласить себя потомством Соломона, равно как и не позволила бы языческим символам появиться на своих монетах».

Зосим оставил в своем труде интересные упоминания об обращении пальмирцев к оракулам: «Когда пальмиряне посоветовались со своим оракулом, вопросив, будут ли они иметь вечную власть над всем востоком империи, бог ответил:

И когда некоторые люди спрашивали о походе Аврелиана против пальмирян, бог ответил так:

С пальмирянами случилось также и нечто другое. В Афаке, между Гелиополем и Библом, был храм Афродиты Афакийской, близ которого находился водоем в виде искусственной цистерны. В храме и его округе, как оказалось, совсем недавно использовался свет от светильников в виде круглых огней в воздухе, загоравшихся в определенное время, когда люди собирались там. Народ там собирался, чтобы бросить в бассейн ради почтения богини дары из золота и серебра, одежды из льна, шелка и других дорогих материалов. И если эти дары принимались, то и легкие, и тяжелые вещи опускались на дно. Но если они отклонялись, то ткани и все золото, серебро и другие предметы, которые, естественно, должны были потонуть, можно было увидеть плавающими по воде. Пальмиряне за год до своего поражения пошли на праздник и в честь богини принесли к водоему дары из золота, серебра и одежд. Все они пошли на дно, но на следующий год на том же празднике они увидели все на плаву. Так богиня открыла будущее, и так было явлено божественное расположение к римлянам настолько долго, пока они будут правильно соблюдать священные обряды»[131].

По плану Пальмира представляла собой типичный эллинистический город с длинной центральной улицей, ведшей с юго-востока на северо-запад с небольшим изломом, и гипподамовой системой застройки. Его можно охарактеризовать как овал 2×1 км в окружении стен Зенобии и Диоклетиана. В нем довольно рано и четко выделились два центра – духовный (культовый) в юго-восточной части и торгово-деловой – в северо-западной. Перед одним концом центральной улицы стоял комплекс храма Бела, полностью уничтоженный игиловцами 30 августа 2015 г. при первом взятии города (взят 20 мая 2015 г., отбит 27 марта 2016 г.; второй захват состоялся 9–11 декабря 2016 г. и длился до 2 марта 2017 г.).

Святилище существовало еще до римского завоевания, и нет сомнений, что оно было уже далеко не первым на этом месте – находимая там при раскопках керамика относится ко времени основания населенного пункта, рубежу III и II тысячелетий до н. э. Целла, «святая святых», была торжественно освящена 6 нисана (апреля) 32 г. н. э., в правление Тиберия. Об этом мы узнали благодаря посвятительской надписи, что некий Лишамш, сын Тайббола, сына Шукайбела из племени «сынов Комара» посвятил храм богов Бела, Йарихбола и Аглибола с его святилищами в «хороший день». В своем окончательном виде храмовый комплекс представлял собой практически квадратный двор на выложенном огромными каменными плитами подиуме размером 205×210 м. Этот двор, оформление которого датируется II в. н. э., был окружен высокой стеной, украшенной изнутри пилястрами с коринфскими капителями; с трех сторон (южной, западной и восточной) имелись окна, над которыми располагались фронтоны. Доступ внутрь двора осуществлялся через монументальные восьмиколонные пропилеи, фланкированные двумя башнями. Имелись три входные двери, а по бокам – пандусы, для того чтоб заводить внутрь обреченных на заклание животных. Внутри двора с востока, севера и юга шли крытые двойные портики, в западных одинарных (каждая его высокая колонна была украшена бронзовой скульптурой, стоявшей на своего рода выступавшем на теле колонны на трети ее высоты выступе – типичная черта архитектуры римской Сирии) – умерщвлялись и разделывались жертвенные животные, которых сжигали на отдельно стоящим перед целлой алтаре. Целла, выстроенная на высоком подиуме в виде псевдодиптера (т. е. с одним рядом колонн, вмурованных в стену, – или имитацией подобного рода, и рядом отдельно стоявших колонн), была окружена 42 коринфскими колоннами высотой в 20 м с вызолоченными медными капителями. Внутри целлы, на северной стене, находились прямоугольные, имевшие античное оформление в виде портала ниши с изображениями богов. Постройка была богато украшена растительным орнаментом с виноградными кистями, а также барельефами с изображениями богов, жертвоприношений, мифологических сюжетов вроде боя с чудовищами, знаков зодиака с 7 планетами (в плафоне северной ниши, есть хорошая зарисовка в книге Райта) и т. п. Все они когда-то были раскрашены. По углам целлы сохранялись лестницы, некогда ведшие на крышу храма.

Храм Бела в Пальмире

Н. А. Сидорова и Т. Х. Стародуб отмечают: «Особенности (храмовой) архитектуры свидетельствуют о том, что ее строители тщательно изучили и использовали греко-римские образцы. Но если оценивать храм Бела в целом, приходится признать его сооружением скорее восточным, чем античным: сам его план, ориентация, членение внутреннего пространства свидетельствуют о сохранении традиций древневосточной архитектуры. Не свойственная греческим и римским храмам поперечная ориентация храма Бела: вход в него находится не с узкой, торцовой стороны, как у античных периптеров, а в центре продольной стороны; монументальный, акцентированный мощными пилонами, декорированный полуколоннами и орнаментальными рельефами вход прерывает окружающую храм колоннаду. Такое подчеркнутое оформление входа характерно для восточных зданий». Однако единственное имя архитектора, которое сохраняли до своей гибели стены храма, – Мильтиад; оно явно греческое.

Внутренние строения святилища, кроме целлы, были утрачены еще до полного уничтожения святилища игиловцами – оставались лишь фундаменты алтаря и бассейна для мытья животных[132]; при византийцах целла храма была обращена в церковь, при арабах, овладевших Пальмирой под предводительством «меча Аллаха» – Халида ибн аль-Валида в 634 г., целла храма Бела стала мечетью; также арабы при Сельджуках в 1132–1133 гг. превратили храмовый комплекс Бела в укрепленный бастион. Их потомки уничтожили все…

На будущее планируется воссоздание храма с использованием отдельных подлинных фрагментов, но согласитесь, это все филькина грамота. Уникальный памятник утрачен навсегда, и его ничто не заменит. Кто хочет успокоить свою совесть новоделом, тому довольно удобно жить; «тело заплывчато, а дело забывчато», как говаривали на Руси?..

Рядом с храмом оставались руины нимфеума с колоннами, превышавшими высоту колонн, оформлявших улицу – 12 м высотой и 1,30 м в диаметре; вход на центральную улицу украшала собой тройная триумфальная арка коринфского стиля 220 г. постройки[133], роскошно декорированная растительными и геометрическими орнаментами, прекрасно всем нам известная, поскольку размещалась на обложке школьного учебника Ф. П. Коровкина по истории Древнего мира для 5-го класса. Знаменитый символ Пальмиры, украсивший собой аверс медали Министерства обороны РФ «За разминирование Пальмиры», был взорван игиловцами 5 октября 2015 г. во время первого взятия города. Улицу обрамляла т. н. «Великая колоннада» длиной 1135 м с 4 рядами колонн, деливших ее на три части – среднюю, более широкую (11 м), для конницы и транспортных средств, и две боковые, поуже (7 м) – для пешеходов. Всего колонн было 1500[134], по 375 в каждом ряду, высота их была 9,20–17 м, диаметр – 0,95 м. Колоннаду начали возводить в связи с приездом императора Адриана (129 г.) и строили и благоукрашали вплоть до падения города при Аврелиане. Упиралась она в т. н. храм-гробницу (от нее на 1979 г. оставался лишь шестиколонный портик, видимо, уже позже сирийцами была реконструирована часть крипты), рядом с которым был возведен лагерь Диоклетиана для легионеров I Иллирийского легиона. Остававшиеся меж колоннами арки указывали на боковые ответвления магистралей. Многочисленные купеческие лавки, располагавшиеся вдоль главной улицы, не сохранились, но зато обнаружены шедшие вдоль нее водопровод и канализационная система.

Храм Набо (или Набу, древнего аккадского божества мудрости и письменности, сына Мардука; в Пальмире отождествлялся с Аполлоном) I в. н. э., расчищенный сирийцами только в 1960-е гг. и представлявший собой на тот момент лишь высокий подиум с основаниями колонн и лестницей с торцевой стороны, некогда представлял собой целлу в центре двора, окруженного периболом (пространством меж внутренней постройкой и ее наружным ограждением) с портиками с дорическими колоннами; во двор вели пропилеи. Между входом и целлой стоял алтарь, с каждого угла украшенный тремя полуколоннами. Тип храма – периптер с коринфскими колоннами (по 6 с фасадов и по 12 – по бокам). Храм располагался справа – после того как минуешь триумфальную арку[135]. Напротив него, через дорогу – руины терм II в. н. э., которые при Диоклетиане чинил наместник Сосиан Гиерокл; на 1979 г. оставались несколько больших порфирных колонн от банного портика и прямоугольный бассейн, окруженный остатками перистиля в коринфском стиле. К северо-востоку от терм стояла одна из трех т. н. почетных колонн, установленная в апреле 139 г. На ней стояли статуи гражданина Ааилами и его отца. Далее к северу, у стен – остатки военных казарм.

После храма Набо стоял небольшой театр (с 9 рядами) первой половины II в. н. э., окруженный портиком, раскопанный и реконструированный сначала в 1950 гг., а потом было восстановлено архитектурное убранство скене (отсутствующее на более ранних фотографиях). Исследователи отмечают его необычное расположение, прямо в центре города, т. к. обычно театры ставились на отшибе, у городских стен и т. д. Он получил небольшие повреждения во время первого захвата города боевиками, так что В. Гергиев с российскими музыкантами успел там дать 5 мая 2016 г. знаменитый концерт «С молитвой о Пальмире», однако во второе пришествие игиловцев он был взорван. И. Саверкина полагает, что именно в нем был прилюдно обезглавлен философ Лонгин – наставник и советник Зенобии (по Ф. Хитти, это случилось в Хомсе).

За театром располагалось здание пальмирского сената, а около него – вход на агору площадью 82×70 м[136], датированную I в. н. э. и частично разрушенную Зенобией для нужд обороны; некогда этот вход был украшен изображениями императора Септимия Севера и его семейства. Агору окружали 4 портика, выступы на тамошних колоннах позволяют подсчитать, что там некогда возвышались статуи и бюсты порядка 200 «отцов города»: с севера – высших магистратов, с запада – военачальников, с юга – владельцев караванов, а с востока, т. е. со стороны сената – сенаторов. Некоторые удостаивались этой чести неоднократно, например судовладельцу Иораю воздвигли 12 статуй, из них 10 – на агоре. От агоры шел проход к городским воротам с помещениями для стражи и бастионами; рядом с агорой обнаружен то ли большой склад, то ли караван-сарай II в. н. э., а напротив нее, посреди улицы – тетрапилон, искусно маскировавший собой ее излом. Он стоял, отделяя треть улицы, ведущей от арки, от двух ее последующих третей. Основой его был квадрат со сторонами по 18 м и с постаментами по углам, на каждом некогда стояла статуя в окружении четырех колонн из асуанского гранита (одна из статуй была собрана из обломков). Эти 4 группы колонн когда-то поддерживали перекрытия, утраченные еще до уничтожения памятника игиловцами. Первый захват ими города пощадил тетрапилон; российскими энтузиастами, разработавшими в 2016 г. странно-фантасмагорический план восстановления Пальмиры как музея-заповедника, было предложено поставить в нем статуи великих людей, с именами которых была связана Пальмира, – царя Соломона, царицы Зенобии и др., но боевики провели работу над ошибками, взорвав тетрапилон при втором захвате города.

На восток от тетрапилона выделялись несколько колонн более высоких, по сравнению с прочими; по надписи оказалось, что там стояла статуя Зенобии; судя по выломанному кронштейну, на котором она стояла, ее выкорчевали римляне при захвате города. Рядом, на соседней колонне, стояла статуя Одената, от которой осталась не только надпись, но и кронштейн.

По левую сторону от тетрапилона, примерно посередине между ним и городскими стенами, стоял храм Баалшамина, взорванный и полностью уничтоженный 23 августа 2015 г. Часто приводимая дата его постройки – 131 г. н. э. – не соответствует действительности; чтимые святилища вообще редко возникают «на пустом месте», так же и храм Баалшамина имел своих предшественников. Согласно надписям, вход в храм и колоннаду воздвиг некто Йархай, сын Лишамша, сына Раайа из племени «сынов Маазйана» в 67 г. н. э.; его сын, Мале, носивший также латинское имя Агриппа и профинансировавший торжества по случаю приезда в Пальмиру Адриана в 129 г., на самом деле не построил, а перестроил сам храм, пронаос («преддверие», располагавшееся между целлой и входом) и портики. По своей конструкции храмовый комплекс Баалшамина напоминал храм Бела в миниатюре: во дворе, окруженном стенами и портиками, стояла целла с прямоугольными окнами (не характерными для греко-римской античности), окруженная перистилем с колоннами в коринфском стиле. Передний портик был шестиколонным, с консолями для статуй. Алтарь был более древним. Имелось помещение для сакральных трапез; храмовые барельефы представляли троицу пальмирских богов, причем Баалшамин представлен в виде орла – птицы Зевса. Кстати, в надписи Мале речь и идет о храме Зевса. В V в. храм был перестроен в христианскую церковь (на 1979 г. в Пальмире обнаружены руины как минимум двух церквей и одной синагоги[137], а в 2008 г. было сообщено об обнаружении одной из крупнейших в Сирии христианской церкви размером 47×27 м; акты Вселенских соборов говорят об участии пальмирских епископов в их заседаниях – Марина на I соборе в Никее (325 г.) и Иоанна на IV соборе в Халкидоне (451 г.). Теперь от него не осталось ничего; опять же разного рода энтузиасты провозглашают создание его новодела, но отношение к такого рода прожектам и их созидателям уже было выражено ранее.

Частная каменная застройка города, возникшая, возможно, не ранее середины II в. н. э. (до того каменными были, в первую очередь, храмы, гробницы и т. п., а для частных построек использовали кирпич-сырец), характеризуется домами-перистилями эллинистического типа (с открытым пространством двора, окруженным портиком с колоннами), а типичный римский атриум (парадный зал, перекрытый потолком, центр дома, откуда шли выходы в иные помещения) отсутствует.

Лев Алат из Пальмиры

В конце главной улицы ее пересекала другая, под условным названием Дамасская, ведшая к Дамасским воротам Пальмиры, длиной всего 230 м, шириной 22 м в центральной части и с 6-метровыми по ширине портиками по бокам. Перед воротами она расширялась, очевидно, образуя большую площадку для каравана. На нее выходил своими монументальными Преторианскими воротами т. н. лагерь Диоклетиана, выстроенный сирийским наместником Сосинием Гиероклом. Его центральной осью была т. н. Преторианская улица, которую в центре пересекала другая, Принципалис. Место пересечения отмечал тетрапилон, от которого еще в 1979 г. оставалось лишь основание. Сохранялись высокая задняя стена т. н. храма Знамен и основания прочих его стен, монументальная лестница с 16 ступенями, ведшая во внутренний храмовый портик, залы с экседрой, преторий и т. д. Явно, лагерь был выстроен на основе более древних зданий и с использованием их материалов; идентифицировать удалось немногое – например, храм богини Аллат (направо от лагерного тетрапилона), идентифицируемой с Афиной[138], откуда происходил знаменитый монументальный лев с газелью (I в. до н. э. – I в. н. э., высота – 3,5 м), уничтоженный игиловцами 27 июня 2015 г. в пальмирском музее. На его левой лапе была поврежденная надпись на пальмирском языке (пер. с франц. – Е.С.): «Аллат благословит того, кто не проливает крови в ее святилище». Она и помогла идентифицировать божество, которому был посвящен храм. Части льва, использованные при более позднем античном строительстве для возведения фундамента, были извлечены в 1977 г. польскими археологами и собраны воедино. После уничтожения скульптуры боевиками останки льва были перевезены в Дамаск для посильного восстановления; по последним данным, удалось использовать 50 % обломков. Пока решено оставить льва в Дамаске, надеясь в неведомом светлом будущем вернуть его в Пальмиру.

Последнее, о чем осталось поведать, – знаменитые и уникальные башни-склепы в Долине гробниц (Ямвлиха, Элахбела и др.), взорванные 4 сентября 2015 г. Вот описание одной из них, сделанное Н. А. Сидоровой и Т. Х. Стародуб в их работе «Города Сирии»: «Удивительное зрелище представляют собой эти полуразрушенные башни, возвышающиеся на склонах окружающих Пальмиру холмов, как стражи древнего города. Среди теряющихся между холмами руин есть несколько хорошо сохранившихся (на 1979 г. – Е.С.) гробниц. Лучшая из них – гробница Ямлиха[139], сооруженная в 83 году. Это квадратная в плане шестиэтажная башня, достигающая в высоту 20 м. Нижняя часть ее образует род ступенчатого основания. Фасад башни, сложенный из крупных квадров песчаника, отмечен прямоугольной дверью в цокольной части; над ней на значительной высоте помещен балкон, заключенный в арочное обрамление. Балюстрадой балкона служит рельефное надгробие с изображением ложа, на котором находилась ныне утраченная фигура владельца гробницы; внизу, между ножками ложа, видны бюсты членов его семьи. Такие гробницы служили общей усыпальницей многим поколениям одного рода, а иногда сдавались внаем. Внутри гробницы в стенах устроены глубокие ниши, в которые ставили гробы с телами умерших. В гробнице Ямлиха, в помещении нижнего этажа, боковые стены разделены коринфскими пилястрами на 5 секций, с 6 рядами ниш в каждой. Эти ниши закрывались рельефными плитами с поясными изображениями умерших. В торцовой стене против входа меньше захоронений, и скульптурное оформление их богаче; очевидно, здесь на почетном месте находились погребения глав семейства. Потолок нижней камеры украшен расписными рельефами с изображением звезд и 4 бюстами владельцев гробницы. Верхние этажи ее оформлены идентично нижнему. Скульптурных надгробий на месте сохранилось мало – все они перевезены в музеи». Что в дамасском – пока цело, а в пальмирском?..

Общее описание подобных памятников приведено в работе И. Саверкиной «Древняя Пальмира»: «Размеры и форма надгробий довольно однообразны, что было продиктовано назначением, расположением рельефов и их связью с архитектурой склепа. Изображение – поясное или в рост – всегда дается анфас. Одежда на мужских фигурах, как правило, греческая; конец плаща перекинут через левое плечо, в складках спрятана согнутая в локте правая рука, так что видна только кисть. В левой руке обычно какой-нибудь атрибут: листы пергамента или пальмовая ветвь – символ бессмертия. Женщины изображены тоже в греческой одежде, но головные уборы у них местные. Лоб закрывает орнаментированная полоса, являвшаяся в натуре либо чеканной металлической диадемой, либо тканой вышитой повязкой. На голову накинуто покрывало, спадающее мягкими складками и позволяющее видеть тщательно уложенные в прическу волосы. Женский наряд дополняют ювелирные украшения – перстни, браслеты, серьги, ожерелья. Изображения этих изделий, чеканных, украшенных вставками из драгоценных камней, необычайно разнообразные по форме, дают представление о высоком уровне ювелирного искусства в Пальмире[140]. В руках у женщин чаще всего – моток шерсти и веретено или ключи, являвшиеся символами их домовитости[141]. Среди надгробий часто встречаются также и парные изображения супругов, братьев, матерей с детьми. Надгробия выполнялись из местного мраморовидного известняка белого или светло-серого цвета с серыми или белыми вкраплениями. Изредка встречаются рельефы из привозного мрамора. Пальмирские скульпторы раскрашивали свои произведения, пользуясь главным образом различными оттенками красной и синей красок, реже прибегая к желтой. На надгробии вырезалось или писалось красной краской на местном – арамейском – или греческом языке имя умершего, а иногда и дата смерти. Только в одном случае в надписи на надгробной плите названо имя ее создателя – местного скульптора Мокиму, сына Нурбела».

Райт писал в своих мемуарах о том, как их «экспедиция» организовала форменное разграбление гробниц – правда, оказалось, как в фильме «Операция “Ы”: «Все уже украдено до нас!» Предлагаем читателям небольшой фрагмент (пер. с англ. – Е.С.): «Сначала мы отправились к Абу Сахил, древнейшему кладбищу на юге ко входу в Тадмор. Там стояли группы башен, а вся площадь зияла провалами, отмечавшими уже раскопанные могилы (речь идет о гипогеях, см. ниже. – Е.С.). Согласно местному преданию, верблюд, шедший там, внезапно провалился в одну из гробниц. Утверждают, что там были найдены огромные сокровища, особенно произведения искусства. Восьмерым из десяти наших сопровождающих их вождями было приказано вести шурфы от наиболее «перспективных» провалов, и была даже установлена градация премий – первая, вторая, третья и т. д. – тем, кто обнаружит «свежие» гробницы. Назначенные к этому делу охотно принялись за работу, и мы их оставили под присмотром одного европейца и 8 турецких солдат, сами же направились к башням. Мы тихонько начали с обследования малых башен и затем перешли к более высоким и менее чем за 3 часа усердной работы мы тщательно обследовали их все. Я забирался на вершину каждой башни, но нам только дважды пришлось использовать лестницы, да и то без них вполне можно было б обойтись. Веревки употреблялись для измерений, а железные “когти” [чтобы карабкаться вверх по кладке] мы вовсе не использовали. Теперь же могу уверить всех, кто воздыхает о том, чтоб исследовать верхние этажи башен-гробниц, и чье воображение рисует груды непотревоженных сокровищ – все высшие ниши уже были разграблены до того, как я долез до них, и ничего там не осталось, кроме нескольких изуродованных мумий и большого числа костей и черепов. Мы забрали с собой определенное количество черепов, выбрав, по возможности, такие, которые отличались бы друг от друга, и одну мумию, тщательно завернутую во многие слои ткани, своей структурой и цветом весьма напоминавшую ту, которую используют в Пальмире и по сей день (1870-е гг. – Е.С.). Все тела были [некогда] забальзамированы, а черепа – набиты давлеными оливковыми косточками.

Мы видели много обломков скульптуры (видимо, все же барельефов. – Е.С.), но она вся была довольно топорная и однотипная, так что вряд ли стоит винить варваров-иконоборцев. Куски [барельефов некогда] изображали женщину, возлежавшую на ложе в присутствии фавна, приподнявшись на локте и принимая чашу из руки раба, стоявшего у ножки ложа. Настолько это [изображение] типично, лишь с небольшими вариациями, что некто может вообразить, будто тадморские красавицы ничего другого и не делали, кроме как, отдыхая на ложах, с одинаковым выражением лица принимали шербет от рабов, [как раз] выглядевших по-разному. Все башни – одного типа, [только] одни больше, другие – меньше; некоторые добротно завершены, другие – из необработанного камня…

Вернувшись к нашим копателям, мы обнаружили, что они потрудились с тем же результатом, что и мы. Почти повсюду нас опередили варвары и дикие звери. Нашей наградой стали черепа, изуродованные барельефы (в оригинале – статуэтки. – Е.С.), изображавшие, в основном, возлежавших женщин с сосновыми шишками в руках, монеты и глиняные таблички с пальмирскими письменами».

С. С. Абамелек-Лазарев в 1882 г. насчитал порядка 60 башен-гробниц. Ценно его упоминание о том, что они построены из песчаника и окрашены (!) железной окисью в красный цвет. Некоторые башни имели подземные проходы в разветвленную систему подземных склепов, вырубленных в горной породе.

Из гипогеев – подземных гробниц – был более всего знаменит т. н. склеп Трех братьев, Намаина, Мале и Саеди, 140 г. сооружения. Обращаемся вновь к работе Н. А. Сидоровой и Т. Х. Стародуб: «(Братья) затем продавали места в нем порознь или целыми рядами… Устроенная в наши дни лестница ведет с поверхности вниз, к входу в подземную гробницу, украшенному богато орнаментированным каменным карнизом. Из каменных плит сделаны и двери, имитировавшие деревянные. В плане гробница имеет форму буквы Т. Три ее ветви – центральная, лежащая против входа, и обе боковых – имеют в стенах такие же погребальные ниши, как и башенные гробницы. В центральном помещении сохранилась украшавшая его роспись. Сводчатый потолок покрыт орнаментом в виде шестигранников; в центре его в медальоне изображено похищение Зевсом Ганимеда; в люнете торцовой стены представлена другая сцена – Ахилл среди дочерей Ликомеда на острове Скирос. В простенках между нишами помещены медальоны с погрудными изображениями умерших, их поддерживают крылатые богини, напоминающие римских Викторий… В склепе Трех братьев есть также изображения двух стоящих женщин, одна из которых держит на руках ребенка. В том же склепе в правом его крыле сохранилось великолепное надгробие в виде монументального ложа с возлежащими на нем фигурами умерших».

Склеп трех братьев. Центральный зал

Достоверной информации о судьбе памятника найти пока не удалось, равно как и о многих объектах, хранившихся в местном музее. Там были интересные и многочисленные скульптуры, надгробия, мозаики, в том числе нереиды из той же композиции с Кассиопеей, центральная часть которой хранится в музее Дамаска и описана в предыдущей главе; также Ахилл на Скиросе, охотящиеся кентавры. Барельефы – 5 пальмирских богов (Ярибол, Баалшамин, Бэл, Аглибол и Иштар), упомянутый ранее божественный орел из храма Баалшамина; борющийся с немейским львом молодой (ибо еще безбородый) Геракл, верблюды, уникальный финикийский корабль… Коллекция греко-пальмирских папирусов… Что-то успели вывезти, что-то уничтожили, что-то похитили и продали – время точного подсчета убытков и потерь еще впереди. Достоверно известно о судьбе прекрасной мраморной статуи Афины, оставшейся отныне лишь на страницах старых книг, – теперь вместо нее остался изуродованный бесформенный мраморный обрубок. За отказ сотрудничать с ИГИЛ и выдать местонахождение ценных артефактов после жестоких пыток 18 августа 2015 г. был казнен «хранитель Пальмиры» – 80-летний археолог Халед аль-Асаад, автор двух десятков научных трудов. В итальянском Римини, в т. н. Саду праведников, недалеко от моста Тиберия, установлен скромный монумент в его память – в виде обрубка колонны, на котором высечено: «In onore di Khaled Al-Asaad. Archeologo. Palmira. 1934–2015. Martire in difesa del patrimonio culturale» – «В честь Халеда аль-Асаада, археолога. Пальмира. 1934–2015. Мученик, [пострадавший] при защите культурного наследия» (пер. с итал. – Е.С.)[142].

Полагаем, читатель согласится с нашей точкой зрения о безвозвратной утрате самых замечательных и уникальных памятников Пальмиры, оставшихся теперь только на фотографиях и кинопленках. Ради интереса можно посоветовать посмотреть советско-сирийские фильмы про ночи Шахерезады 1980-х гг. и третьесортный новорусский фильм «Ричард Львиное Сердце» с продолжением («Рыцарь Кеннет»), своеобразным фоном для съемок некоторых эпизодов которых стали руины Пальмиры.