Укрепление власти ислама в Сирии проходило весьма толково, можно сказать, популистскими методами, без особого «закручивание гаек». В этом смысле показательны условия капитуляции Дамаска, основанные на принципах пророка Мухаммеда и распространенные на все города бывшей византийской Сирии: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это – то, что Халид ибн аль-Валид дает жителям Дамаска, если он вступит в город. Он им дает гарантию неприкосновенности их жизни, их имущества, их церквей и городских стен. Ни одно из их жилищ не будет разрушено или заселено мусульманами. В этом им – завет Аллаха, покровительство его посланника, да благословит его Аллах и приветствует, халифов и верующих. Пока жители Дамаска будут платить джизью[195], с ними, кроме добра, ничего не будет сделано». Кстати, сдали Дамаск местный епископ и финансовый чиновник Мансур ибн Сарджун – дед знаменитейшего византийского богослова сирийского происхождения, Иоанна Дамаскина (о нем – несколько позже). Вероятно, сирийцы города Химса вполне искренне заявляли Абу-Убайде: «Нам нравится твое правление и справедливость намного больше, чем тирания и угнетение, в которых мы живем». Особенно были рады многочисленные «еретические» церкви, по отношению к которым арабы мудро сохранили политику персидских шахов, делая из них своих цепных псов, ненавидящих Византию. Будем объективны – они просто платили представителям официального православия той же монетой, которой византийцы несколько веков щедро расплачивались с ними. Жители Хомса и Дамаска весьма интересно оправдали свое предательство, заявив, что сдались арабам, потому что император Ираклий – еретик-монофелит.

На долгое время Сирия становится передним краем арабской борьбы с Византией, именно оттуда по суше и по морю выдвигаются арабские силы. Когда не воевали – вовсю торговали. Это странное состояние полумира-полувойны хорошо было подмечено О. Г. Большаковым в его работе «Византия и халифат в VII–X вв.». С одной стороны, «…постепенно война с Византией стала таким же обычным сезонным занятием, как сев или жатва. Почти ежегодно, если не было внутренних осложнений (крупных восстаний или жестоких эпидемий), весной, когда верховые животные отъелись на весенних пастбищах, а в Малой Азии еще можно было найти подножный корм, в пограничных округах Сирии собиралось войско для очередного набега. Автор начала Х века Кудама ибн Джа’фар указывает даже точные даты: выступление в поход – не позже 11 мая и возвращение – в начале июля, с расчетом, что поход займет 60 дней. Конечно, такую календарную точность походов в действительности трудно было соблюдать, так как византийская сторона могла внести серьезные коррективы… За три столетия противостояния Византии и халифата наберется не более сотни спокойных лет». При этом характерен тон послания, с которым ар-Рашид обращается к императору Никифору: «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного. От Харуна, амира верующих, Никифору, румскому псу. Я получил твое письмо, сын безбожницы…» Однако, с другой стороны, продолжается и торговля! Из империи, в частности, вывозится следующее, согласно трактату «Рассмотрение товаров» ал-Джахиза: «Из Рума привозят золотую и серебряную посуду, кайсаровские («царские») динары из чистого золота, лекарственные травы, шелковые ткани, парчу, горячих коней, рабынь, редкостные изделия из латуни, невскрываемые замки, лиры, специалистов по водоснабжению, агрономов, мраморщиков и евнухов…(и) «абу каламун» – это византийская царская переливающаяся ткань с карминно-красным фоном и различными фиолетовыми переливами по красному и зеленому. Утверждают, что ее цвет меняется в зависимости от времени дня и яркости солнца. Ее цена очень высока». Мечеть Омейядов в Дамаске демонстрирует прекрасное искусство византийских мастеров мозаики, украсивших ее согласно художественным канонам ислама (хотя говорить о каких-то строгих канонах вроде запрета на изображение людей, животных и т. п. в то время – не совсем верно[196]) – райскими пейзажами, реками, дворцами, фруктовыми деревьями и т. п.; также руку византийского мастера видят в мозаике знаменитого иерусалимского «Купола Скалы».

Неоценимо влияние Сирии на культурно-научное развитие своих новых захватчиков – как пишет Н. Пигулевская: «Арабы именно через посредство сирийцев восприняли греческую образованность, тонкие приемы перевода, эквиваленты многих отвлеченных понятий, ценные знания в области философии, медицины, алхимии, космологии и космографии, которые они смогли получить, лишь пользуясь сирийскими переводами, более доступными им, чем греческие подлинники. Исключительную роль для усвоения арабами знаний сыграли комментарии, схолии, истолкования, которыми сирийцы снабжали свои переводы. Это упрощало постижение философии Аристотеля и медицинских трактатов Гиппократа и Галена». Рассказывая о своеобразной «конкуренции» сирийских несториан с монофизитами по влиянию на ранний ислам, та же ученая отмечает: «Сирийцы стремились распространить христианство среди арабов, они обращали их и крестили. На этой почве столкнулись интересы несториан и монофизитов… Именно монофизитское учение оказало влияние на формирование мусульманской доктрины».

Православные не отставали – для примера можно привести деятельность и писания «мелькита» Феодора Абу Курра (750–830 гг.), епископа Харрана, дерзнувшего на теологический диспут с самим халифом аль-Мамуном в 829 г., когда тот посетил Харран. Для своих полемических произведений он порой избирал форму диалога, излюбленную еще велемудрым Платоном, и писал как по-сирийски, так и по-арабски. Представляемый читателю фрагмент может как служить произведением самого Феодора, так и нести черты протокольной записи одного из его многочисленных диспутов – естественно, наверняка «приглаженной» в его пользу (пер. с франц. – Е.С.):

«Однажды в Азоте (юг Палестины. – Е.С.) состоялся диспут. Местные христиане пребывали в великой печали из-за арабов и обратились к епископу за помощью. Араб начал грубо:

Араб: Скажи мне, епископ, не был ли мир преисполнен идолами до того, как Моисей начал проповедовать иудаизм?

Феодор: Это ясно.

Араб: Когда Моисей призвал к иудаизму, какая часть мира кажется тебе более благочестивой – та, которая приняла иудаизм, или та, которая осталась в идолопоклонстве?

Феодор: Та, которая приняла.

Араб: Когда позже Христос пришел проповедовать христианство, какая часть [мира] тебе кажется более благочестивой? Та, которая приняла христианство, или та, которая осталась пребывать в иудаизме и не повиновалась Христу?

Феодор: Та, которая приняла христианство.

Араб: Когда позже пришел Мухаммед проповедовать ислам, какая часть [мира], по-твоему, благочестива: та, которая приняла ислам, или та, которая осталась пребывать в христианстве и не повиновалась Мухаммеду?

Феодор: Та, которая осталась пребывать в христианстве и не повиновалась Мухаммеду.

Араб: Твое последнее заключение не в согласии с предшествующими.

Феодор: Я не поддерживаю заключения, возникающего на основе ложных посылок. Дело обстоит совсем не так, как ты веришь. Ни Моисей, ни Христос не были достойны, чтоб в них верили исключительно потому, что они проповедовали и наставляли, ибо в таком роде и Мухаммеду нужно было б верить [только] потому, что он проповедовал и наставлял. Дай же мне объяснить, почему тот или иной достоин того, чтоб в него верили».

Француженки Брикель Шатонне и Дебье опустили аргументацию богослова, возможно, слишком обширную, а может, их уму-разуму недоступную, а жаль, было б интересно. С другой стороны, они приводят интереснейший фрагмент (конец IX в.), в котором сабейский врач из того же Харрана Табит ибн Курра высказывается о пользе язычества и его культуры, начиная, правда, с откровенного вранья, словно не было в Харране епископстсва того же только что упомянутого Феодора Абу Курра, да и как такое вообще могло быть на бывших землях Византии (пер. с франц. – Е.С.): «Никогда этот благословенный город не был осквернен заблуждением из Назарета. Мы – наследники и восприемники традиций язычества, знаменитого по всему миру… Кто заселил обитаемые земли и умножил города, как не прекрасные цари эпохи язычества? Кто выстроил порты и каналы? Кто открыл сокровенное знание? Ради кого просияла богиня, которая определяет судьбу и предписывает будущее (надо полагать, Тюхе Антиохийская. – Е.С.), как не для тех, кто превознесен паче всех народов? Они сделали это явным, показав свое искусство врачевания душ и свое здоровье. Также они заставили просиять и врачевание тел и преисполнили мир превосходством поведения и мудростью, которая есть вершина добродетели. Без этих даров язычества вселенная была бы пустой и ущербной, облекшейся в величайшую нищету». Но это – к слову, как интереснейший рецидив.

Использование «греческого огня». Миниатюра из «Хроники» Иоанна Скилицы. XII в.

С другой стороны, Сирия продолжала подпитывать своими талантами и Византию – прежде всего стоит вспомнить военного инженера Каллиника, о котором пишет император Константин Багрянородный: «Следует знать, что при Константине, сыне Константина[197], называемого также Погонатом[198], некий Каллиник, перебежавший к ромеям из Илиуполя, изготовил жидкий огонь, выбрасываемый через сифоны, с помощью которого ромеи, сжегши флот сарацин у Кизика, добыли победу», а также хронист Феофан: «В это время (678 г. – Е.С.) зодчий Каллиник, прибежавший к римлянам из Елиополиса Сирийского, морским огнем, который им изобретен, сожег им и корабли и все дышащее. Таким образом римляне возвратились с победою и изобрели морской огонь».

Но еще более удивительно, что находившаяся под властью ислама Сирия дала миру человека, явившегося создателем первой законченной христианской богословской системы, ставшей основой не только для всех последующих византийских отцов и Учителей Церкви, но и для средневековых европейских схоластов! Святой Иоанн Дамаскин (675–763 гг.), как видно из его прозвания, был родом из сирийского города Дамаска, находившегося к тому времени уже под властью мусульман; по происхождению – скорее всего, этнический грек, хотя его семейство, исповедавшее христианство, и носило имя Мансур (с арабского – «победительный»). Как сын приближенного дамасского халифа, Иоанн получил блестящее образование, а после смерти отца стал первым визирем халифа. Потом его настигла опала, вероятнее всего, связанная с его полемической деятельностью, – независимое от византийской власти положение позволило св. Иоанну сразу же после оглашения первого иконоборческого указа (726 г.) императора Льва III Исавра (685–741 гг., правил с 717 г.) ответить на него первым словом в защиту иконопочитания, за которым в довольно краткий промежуток последовали второе и третье.

Отметим, что византийское иконоборчество – это активная борьба с иконопочитанием, проводимая «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом сначала само иконопочитание, а затем и почитание св. мощей было приравнено византийскими императорами к идолопоклонству[199]. Патриарх Тарасий на заседаниях VII Вселенского собора 787 г. так описывал деяния иконоборчества: «Появились мужи, имеющие вид благочестия, ибо они облечены священным саном, но отрицающие его значение… Имея коварные мысли, они простерли свои беззаконные руки на живописные изображения честных икон. При этом то, что было сделано из мозаических плиточек, они перепортили, а то, что было сделано из окрашенного воска, сгладили, и, таким образом, вместо благолепия в честных храмах вышло безобразие. С тем вместе они предали огню и то, что в воспоминание о Христе Боге нашем и святых Его было изображено на досках; кратко сказать: они ограбили и привели в беспорядок церкви наши. Они были в одно и то же время и ересиархами, и иерархами; вместо мира народу возвещали раздор, а вместо пшеницы на пашнях церковных посевали плевелы… Будучи на самом деле аравийскими волками, они выдавали себя за облеченных овечьей кожей и, искажая истину, прилеплялись ко лжи». «Чтобы стены храмов не оставались голыми, приказано было изображать на них обыкновенные ландшафты, также разукрашивать оные… изображениями птиц и разного сорта деревьев. И превратились, как выражается тогдашний очевидец, храмы в птичники и фруктовые лабазы».

Как и римский папа Григорий, писавший Льву соответствующие послания[200], Дамаскин отстаивал педагогически-образовательную важность наглядности. Религиозное искусство – это, фактически, Библия для неграмотных. Он писал: «И что для обученных письменам – книга, то для необразованных – изображение; и что слово для слуха, то образ для зрения». В ответ на тезис иконоборцев о невозможности изобразить Бога, Иоанн выдвигает свой контртезис: после Боговоплощения это становится возможно: «Когда невидимый, облекшись в плоть, становится видимым, тогда изображай подобие Явившегося. Когда Тот, Кто, будучи, вследствие превосходства Своей природы, лишен тела, и формы, и количества, и качества, и величины, Кто, будучи образом Божиим (Флп. 2: 6), принял образ раба (Флп. 2: 7), через это сделался ограниченным в количественном и качественном отношениях и облекся в телесный образ, тогда начертывай на досках и выставляй для созерцания Восхотевшего явиться. Начертывай неизреченное Его снисхождение, рождение от Девы, крещение во Иордане, преображение на Фаворе, страдания, освободившие нас от страстей, смерть, чудеса – признаки божественной Его природы, совершаемые божественною силою при посредстве деятельности плоти, спасительный крест, погребение, воскресение, восшествие на небеса; все рисуй и словом, и красками!.. Поклоняюсь изображению Христа как воплотившегося Бога; изображению Госпожи всех – Богородицы как Матери Сына Божия; изображениям святых как друзей Божиих, противоставших греху до крови и излиянием ее за Христа подражавших Ему, ранее пролившему за них Свою собственную кровь; и ставлю перед собою начертанные подвиги и страдания их, в жизни шедших по стопам Его, так как через них я освящаюсь и воспламеняюсь соревнованием подражания».

Дамаскин приводит много мест из Библии в защиту священных изображений. Важен его тезис о том, что православные отнюдь не почитают сами доски и краски – это и было бы самым грубым идолопоклонством; нет, почитание икон есть «поклонение не материи, но чрез них тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий» (Великий), т. е., почитая икону, мы почитаем того, кто изображен на ней.

Св. Иоанна, по проискам императора Льва (базилевс якобы представил халифу поддельное послание, в котором Иоанн выражал готовность предать Дамаск под его власть), постигла кара халифа: отсечение руки – и около 730 г. Иоанн оставляет свой пост, раздает имение, отпускает на волю рабов и удаляется в палестинский монастырь Св. Саввы, где после ряда перенесенных от игумна издевательств – тот направил философа и богослова чистить за братией отхожие места – определяется на послушание писателя и гимнографа, наиболее ему свойственные. Затем он поставляется в сан священника и мирно умирает в глубокой старости.

После себя он оставил ряд догматических сочинений, главнейшее из которых – фундаментальный философско-богословский трактат «Источник знания», состоящий из трех частей – «Философских глав», «О ересях вкратце» и «Точного изложения православной веры», чем заслужил почетное звание «отца догматического богословия», причем как восточного, так и западного, ибо он первым систематизировал теологию, и весьма многие богословы Средневековья воспользовались его трудами.

Краткое исследование «Источника знаний» убеждает нас в том, что св. Иоанн Дамаскин прекрасно знал философию, и прежде всего Аристотеля, о чем свидетельствуют «Философские главы», но также, хотя в гораздо меньшей степени, и Платона; он отчетливо представлял происходящие в теле человека мыслительные, познавательные, психические и прочие процессы – см. его главы в «Точном изложении православной веры». «О том, что может быть выражено речью и что не может, и о том, что можно узнать и чего нельзя», «О человеке», «Об удовольствиях», «О печали», «О страхе», «О гневе», «О способности воображения», «О чувстве», «О мыслительной способности», «О способности помнить», «О внутреннем слове и произносимом», «О страсти и деятельности» и др., и даже в области астрономии – писал о движении планет, абсолютно верно указывал, что именно благодаря Солнцу существуют 4 времени года. Гениальна догадка св. Иоанна о том, что луна светит не своим собственным светом, а отраженным солнечным: «Должно же знать, что Луна освещается Солнцем». Столь же верно он трактует затмения тем, что Солнце закрывается Луной (при солнечном затмении), а Луна – Землей (при лунном): «А затмевается Солнце тогда, когда тело Луны делается как бы некоторою промежуточною стеною, и производит тень, и не позволяет, чтобы его свет разливался среди нас. Итак, сколь долго тело Луны окажется скрывающим Солнце, столь долго бывает и затмение. Если же тело Луны – меньше, то не приди в изумление, ибо и Солнце, говорят некоторые, гораздо более Земли… (однако же) часто закрывается малым облаком или даже незначительным холмом… Затмение же Луны происходит от тени, бросаемой Землею…» Св. Иоанн еще много пишет и о «жилищах планет», и о фазах Луны – все это содержится в «Точном изложении православной веры».

Можно много писать о нем как философе, ученом, педагоге. Это многосторонний эрудит, не только самозабвенно упивающийся знанием, но и щедро делящийся им с людьми. Недаром он в разделе «О ересях вкратце» «Источника знания» относит к ересям вражду к знаниям, «гносимахию»! Вот его похвальное слово философии, в котором сочетает такие важнейшие и лучшие признаки философии, как не только познание, но и воплощение философских принципов в добродетельном житии: «Философия есть познание сущего в качестве сущего, то есть познание природы сущего. И еще философия есть познание Божественного и человеческого, видимого и невидимого… Философия есть попечение о смерти, как произвольной, так и естественной… Философия есть уподобление Богу. Уподобляемся же мы Богу через мудрость, то есть истинное познание блага, и через справедливость, которая есть нелицеприятное воздаяние каждому должного, и через кротость превыше справедливости, когда мы делаем добро обижающим нас. Философия есть также искусство искусств и наука наук, ибо философия есть начало всяческого искусства, и через нее бывают изобретаемы всяческое искусство и всяческая наука… Далее, философия есть любовь к мудрости; но истинная премудрость – Бог, и потому любовь к Богу есть истинная философия».

Также перу Дамаскина принадлежат полемические сочинения, толкования, аскетические творения; проповеди, «Священные параллели» Писания и творений Св. Отцов, песнопения. Наконец, св. Иоанн написал «Сказание о жизни преподобных и богоносных отцов наших Варлаама и Иоасафа» – христианскую переработку истории жизни и учения Будды («Иоасаф» и есть искаженное «Бодхисаттва», время действия перенесено в IV в. н. э.). Он наполняет историю Будды своими богословскими идеями (в защиту иконопочитания, например) и прочим материалом, нужным, по его мнению, современникам, причем щедро черпает и из сокровищницы предшествовавших ему христианских мыслителей, и из буддийского наследия, не ограничиваясь лишь заимствованием общей канвы жития Будды, но и обращаясь, как мы установили, к притчам из «Самьюктаратнапитака-сутры», «Махапаринирвана-сутры» и др[201].

Однако, говоря о том, что св. Иоанн был философом, богословом и поэтом, нельзя забывать и о том, что он, несмотря на иноческий чин, являлся замечательным педагогом – недаром известна его фраза «нужно учить безграмотный народ». В последнем виде деятельности он основывался на учении аввы Дорофея (VI в.). Дамаскин, будучи человеком разносторонне образованным, высказывает в «Источнике знаний» и отстаивает мысль об универсальном, богословско-энциклопедическом образовании, полагая, согласно авве Дорофею, светские знания начальным этапом образования, которому последствует универсальное и приобретение истинных знаний в процессе поисков ответов на вопросы веры.

Однако главнейший вклад св. Иоанна в педагогику – это учение о символической наглядности, выработанное им в его полемике с иконоборцами. В. М. Кларин и В. М. Петров отмечают, что именно св. Иоанну, а не Я. А. Коменскому, принадлежит приоритет в разработке учения о принципе наглядности, причем гораздо глубже; если принцип Коменского связан с сенсуалистическим подходом и основан на чувственном мировосприятии – следовательно, его наглядность предоставляет для внутренней мыслительной работы образы внешнего мира, то, по св. Иоанну, наглядность раскрывает мир невидимый «духовному оку» человека. Как писали эти авторы: «Религиозная наглядность, по Иоанну Дамаскину, отталкиваясь от чувственного импульса, ведет к познанию мира божественных истин. На VII Вселенском соборе эти педагогические идеи Иоанна Дамаскина получили одобрение. Было признано важное дидактическое значение схоластической наглядности». «И. Дамаскин рассматривал чувственное восприятие как один из источников знания и гениально предугадал, что его взаимодействие с умопостигательным образом составляет единую основу познавательной деятельности. Поэтому в развитии способности человека воспринимать умозрительные, абстрактные явления он видел существенную задачу духовного становления личности». Идеи св. Иоанна о символической наглядности были впоследствии восприняты и переработаны плеядой русских религиозных философов и педагогов XIX – нач. XX вв. – таких, как, к примеру, старшие «славянофилы», К. Д. Ушинский, Н. И. Пирогов, В. С. Соловьев, С.Н. и Е. Н. Трубецкие, В. В. Розанов, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев и о. Павел Флоренский.

Св. Иоанн Дамаскин. Икона начала XIV в.

Тем не менее остается констатировать, что в целом Сирия была потеряна для христианства навсегда. Арабы оказались сирийцам ближе и по общеаравийскому происхождению, и по менталитету, да еще многое было сделано в пику бывшим хозяевам-византийцам. Как администраторы, сподвижники Мухаммеда были откровенно слабы и неопытны (а тут заодно еще помянем раскол, последовавший за убийством халифа Али), и сирийцы во многом помогли им организовать, как это ни парадоксально звучит, господство над собой. Соперник Али, правитель Сирии Муавия провозгласил себя халифом в начале 661 г. и учредил Омейядский халифат, столицей которого избрал Дамаск. Фактически Муавия стал «маликом» – царем, что не одобрялось многими арабами, но сильная власть, крепкая административная хватка и довольно успешные войны с Византией (потерявшей крупные области и важнейшие острова – Кипр, Родос и Крит – тогда Муавия был еще «просто» полководцем) до поры до времени обеспечивали его преемникам благополучие, а Сирии – процветание. На счету этой династии – множество победоносных войн и захват Магриба (Северной Африки) и Испании. Порой употребляют термин «империя Омейядов» – не очень верно историко-политически, зато кратко и емко в целом. Не мудрствуя лукаво, Омейяды прибегли к византийской модели управления в своих западных провинциях и к персидской – в восточных. Главных провинций было 9: 1) Сирия-Палестина; 2) Куфа (включая Ирак); 3) Басра (включая Персию, Хорасан, Бахрейн, Оман, Неджд и Ямаму); 4) Армения; 5) Хиджаз; 6) Керман (включая индийское приграничье); 7) Египет; 8) Ифрикия (т. е. Северная Африка, включая Испанию и острова Средиземного моря); 9) Йемен (включая прочую Южную Аравию). Главой провинции являлся наместник (эмир, сахиб), руководивший назначаемыми им амилами (аналогом губернаторов); налоги он сбирал либо сам, либо на это назначался особый чиновник от халифа, сахиб аль-харадж. Амилы назначали судей. Муавией был учрежден «диван аль-хатим», т. е. «реестр печатей», государственная канцелярия. Постоянное войско халифа квартировало в Дамаске и достигало 60 000 человек, преимущественно из коренных сирийцев; поскольку это было накладно (60 миллионов дирхемов в год), не очень дальновидные преемники уменьшали его, доведя перед падением династии всего до 12 000 человек, забыв древнюю истину: «Кто не хочет кормить свое войско, будет кормить чужое». Характерно, что новые завоеватели избегали Ливана (не оттого ль там доныне половина жителей – христиане?) и, даже селясь по городам, жили в отдельных кварталах. Ф. Хитти прикинул, что в первый век арабского завоевания на 3 500 000 местных жителей приходилось всего 200 000 пришлых мусульман. Насильственное (или за выгоды и льготы) обращение в ислам Омейядами не поощрялось. Новообращенные, что интересно, приписывались к тому или иному арабскому племени в качестве «мавали» – «подопечных» – и в итоге вливались в него.

Серьезными противниками Омейядов стали шииты – сторонники сына Али Хусейна, погибшего в борьбе за халифат в 680 г. В итоге в 750 г., когда в роду Омейядов царило междоусобие, сторонник шиитов, Абу Муслим, истребил множество Омейядов (из них в итоге спасся лишь один, Абд ар-Рахман ибн Муавия, смогший потом закрепиться в испанском Кордовском эмирате); в Дамаске воцарились Аббасиды – потомки дяди Мухаммеда, породнившиеся также с потомками Али (кровное родство с пророком являлось тем самым важным преимуществом, которым не обладали Омейяды). Они живо истребили почти всех еще остававшихся в живых Омейядов (дядя нового халифа Абдуллах 25 июня 750 г. зазвал 80 из них на пир в Абу-Фатрус – древнюю Антипатриду около Яффы, напоил, перебил, после чего тела мертвых и тех, кто еще не умер, «победители» покрыли кожами и пировали поверх них), а заодно и своих союзников, включая Абу Муслима. Столицей стала Куфа. Одержав множество побед, в том числе в столкновении с танским Китаем, Аббасиды в 752 г. перенесли столицу из Куфы в Багдад. На Сирии эти перемены сказались негативно, в том числе из-за политики принудительной исламизации. Аббасиды вообще были ориентированы на Персию. Их столицей в Сирии стала Эр-Ракка – в новейшее время зловещая столица ИГИЛ. Ранее не было случая обмолвиться об этом городе, исправляем эту оплошность. Следы поселений людей там относятся к III–II тысячелетиям до н. э.; в конце IV в. до н. э. македоняне основали там город Никефорион – «Победоносный»; византийцы переименовали его в честь одного из первых двух своих императоров Львов в Леонтополис[202]. При арабах Ракка делилась на «белую», «коричневую» и предместья, представляя, видимо, союз нескольких близрасположенных городов. И вот в 772 г. по повелению аббасидского халифа аль-Мансура около древней Ракки был построен новый город, ар-Рафика, впоследствии слившийся со старым и взявший его имя. Новый город-крепость имел подковообразную форму и выстроен на известняковом фундаменте из кирпича-сырца. Он стала не только центром постоянных атак на Византию, но и излюбленным местом пребывания знаменитого по сказкам «Тысяча и одной ночи» халифа Гаруна ар-Рашида (кстати, в 807 г. он приказал снести все христианские церкви в Сирии, построенные после арабского завоевания). Несмотря на разрушение монголами в 1258 г., до недавнего времени еще сохранялись остатки стен, гигантская круглая башня, Багдадские ворота, минарет XII в. на античном основании… Осталось ли что там сейчас – кто может сказать наверняка?..

Первым аббасидским правителем Сирии стал Абдуллах, подавивший ряд восстаний и погибший под руинами собственного дома. Всеобщий государственный развал, начавшийся при Омейядах, продолжился и при Аббасидах, восстания по тому или иному поводу были регулярным явлением в жизни Сирии в эти века: восстание христиан Ливана (759–760 гг.), восстание при ар-Рашиде (795 г.), бунт сирийских войск в Ракке (811–812 гг.), взятие Дамаска неким Али, изгнавшем управителя Аббасидов при аль-Амине (до 829 г.), восстание йеменского араба аль-Мубарка в Палестине (840–841 гг.), народное восстание в Дамаске (854–855 гг.), начавшееся убийством управителя и кончившееся сожжением города войсками халифа аль-Мутаваккиля, кровопролитие в Химсе между мусульманами и христианами (855 г.), вызванное дискриминационными законами этого же халифа, – как пишет Ф. Хитти: «В 850 и 854 гг. аль-Мутаваккиль возродил дискриминационное законодательство[203] и дополнил его новыми положениями… Христианам и иудеям было предписано прибивать к своим домам деревянные изображения дьяволов, сровнять могилы с землей, носить верхнюю одежду медового (желтого) цвета, добавить по два медовых пятна на рукава, еще одно нашить на спине и другое на груди, ездить только на мулах и ослах в деревянных седлах с двумя похожими на гранаты шарами на задней луке». В итоге тогда снесли все церкви города, кроме одной, предводителей забили палками, обезглавили, распяли… Неудивительно, что все большее количество сирийцев становилось ренегатами, само прежнее название страны, Арам, сменилось на арабское аш-Шам, «левый» – т. е. земля, находящаяся слева от Каабы в Мекке.

Развал державы Аббасидов (окончательно добитой монголами в 1238 г.), привел к тому, что постепенно северная часть Сирии оказалась под властью турок-сельджуков, а южная – египетских Фатимидов. До этого Сирия побывала под властью династий Тулунидов (868–905 гг.) – ее основатель, правитель Египта тюрок Ахмед ибн Тулун, в 870-е гг. был отправлен халифом подавлять очередное восстание в Сирии, да так ею и овладел, осуществив, сам того, верно, не ведая, чаяния Птолемеев; Тулунидов Аббасиды сместили, потом Египтом и Сирией владел Мухаммед – ферганский тюрок, основатель династии Ихшидидов (935–969 гг.); их сменили Хамдамиды (969–1003 гг.) из Северной Сирии, у которых Византия отняла Антиохию. Тогда-то югом овладели Фатимиды – упрощенно говоря, властители Северной Африки, Египта, Сицилии и западного берега Аравии, возводившие свою родословную к зятю Мухаммеда Али, их первый халиф был самопровозглашенным в 909–910 гг. Фатимидский же халиф Хаким (985–1021 гг., правил с 996 г.), прозванный Безумным, печально знаменит сносом храма Гроба Господня в Иерусалиме и храма Богоматери в Дамаске.

Сельджуки же, подчинив в 1055 г. Багдад и сделав тамошнего халифа своей марионеткой, в 1070 г. вошли на территорию Северной Сирии: султан Алп-Арслан захватил Алеппо, а его полководец туркмен Атсыз – города Палестины, позже он восстал против господина и захватил Дамаск. Тутуш, сын Алп-Арслана, убил его. Главное – после поражения, понесенного византийцами при Манцикерте (1071 г.), турки стали владеть большей половиной Малой Азии, а заодно и Северной Сирией. В 1094 г. Тутуш взял Алеппо, но через год погиб. Воспользовавшись междоусобицей его сыновей, Фатимиды в 1096 г. овладели Иерусалимом, утеряли его и вновь вернули в 1098 г. Так что – малоизвестный факт: ко времени прихода туда воинов I Крестового похода хозяином этого города были египтяне.

Положение Сирии в то время явно напоминает сегодняшнее: беспомощная жертва в окружении стервятников. Представьте себе, что к последним следует добавить не только две основные заявленные силы (Сельджукидов и Фатимидов). На Западе собираются крестоносные ополчения, а Византия, преисполненная великодержавного пафоса, по-прежнему грезит об утраченных землях на Востоке, и это не просто старческий бред, как покажет недалекое будущее. Но мало того, есть еще один довольно серьезный игрок на сирийском поле, также имеющий давние амбиции: армяне. Читатель помнит, как Тигран Великий владел половиной Малой Азии и Сирией? Теперь его седалище занял некий Филарет Варажнуни (по-гречески – Врахамиос). Византийский полководец, после Манцикерта не ушедший в отставку по распоряжению нового базилевса, а провозгласивший себя императором Армянского царства, занимавшего часть Месопотамии, Сирии и Киликию: оно начиналось от Тарса и шло на север до Кесарии Каппадокийской, потом на восток до Самосаты и Эдессы, включая их, шло почти до Харрана, оттуда – на запад мимо Алеппо, но зато включая Антиохию. Плюс важнейшие порты южного побережья Черного моря с их округами Синоп и Трапезунд. Там скопилось огромное число армян-эмигрантов, вытесненных из родных мест врагами, превратившими Армению в очередное поле кровавого боя – сначала там византийцы вовсю резались с Аббасидами (которые отчаянно уничтожали армян, поскольку их цари Багратиды до последнего поддерживали Омейядов), затем последних сменили сельджуки.

Вся история правления этого армянского царя – хроника тотальной войны. То против армянских князей-соперников, то против сельджуков во главе коалиции тех же армянских князей, то сельджуки помогают ему подчинить армян, то он воюет против Византии, склоняясь к принятию ислама и признания вассалитета халифа, то Византия скрепя сердце дарует ему какой-то ограниченно-императорский титул августа – над его территориями… В общем, в итоге византийцы и мусульмане (иконийский султан и каппадокийский эмир) вместе давят его с трех сторон, он уходит в монастырь (ок. 1086 г.), его государство распадается на мелкие клочки, тут же подбираемые алчными конкурентами. Главная трагедия в том, что Антиохией овладевают мусульмане, однако армянский элемент в бывшем царстве Варажнуни по-прежнему силен и активен. Один из соперников Филарета, князь Рубен (Рупен), станет основателем царской династии Рубенидов в Киликии, претендуя на родство с древними анийскими царями-Багратидами; другой, Ошин, положит начало армянской царской династии Хетумидов в той же Киликии; с веками эти соперничающие династии породнятся не только меж собой, но и с царствующим домом кипрских Лузиньянов – иерусалимских королей в изгнании.

История Эдессы тоже в тот период становится весьма армянского колорита. Еще до 1077 г. ею овладел армянин Левон Даватанос, которого убили местные жители «в пользу» Василия – человека Филарета, которого после смерти сменил Смбат, низложенный Филаретом. Сириец Барсаума убил назначенца Филарета, и тогда последний – несколько недальновидно – натравил на него мусульман, взявших Эдессу, но Филарету ее, естественно, не вернувших. Зато ею овладел предприимчивый армянин Торос, вырезав сельджукский гарнизон и продержавшись до прихода крестоносцев. Другим знаменитым армянским авантюристом тех краев был Васил по прозванию Гох (т. е. «разбойник»), ставший хозяином Кайсуна и Рабана (сельджуки отбили их у Филарета, а Васил – у сельджуков); позже он тоже внес существенный вклад в войну эдесских и антиохийских крестоносцев с мусульманами.

Определенную роль играли в последующих событиях знаменитые ассасины (ветвь исмаилитов-шиитов), обосновавшиеся в Саламье около Хамы. Их главой в конце IX в. был некий Мухаммед аль-Хабиб, претендовавший на происхождение от Али и, следовательно, самого пророка Мухаммеда по женской линии. Они немало сделали для свержения власти Аббасидов в Сирии, но наиболее известны они в связи с убийством маркиза Конрада Монферратского во время III Крестового похода, хотя среди их жертв – похоже, что три халифа, порядка шести визирей (например, великий просветитель Низам аль-Мульк в 1092 г.) и прочих больших мусульманских сановников, не говоря уже о малых.

Подробный рассказ о методах этой секты оставил Марко Поло: «В стране Мулект в старину жил горный старец. Мулект [Мульхид] значит [жилище] арамов. Все, что Марко рассказывал, то и вам передам; а слышал он об этом от многих людей. Старец назывался Ала-один. Развел он большой, отличный сад в долине, между двух гор; такого и не видано было. Были там самые лучшие в свете плоды. Настроил он там самых лучших домов, самых красивых дворцов, таких и не видано было прежде; они были золоченые и самыми лучшими в свете вещами раскрашены. Провел он там каналы; в одних было вино, в других – молоко, в третьих – мед, а в иных – вода. Самые красивые в свете жены и девы были тут; умели они играть на всех инструментах, петь и плясать лучше других жен.

Сад этот, толковал старец своим людям, есть рай. Развел он его таким точно, как Мухаммед описывал сарацинам рай: кто в рай попадет, у того будет столько красивых жен, сколько пожелает, и найдет он там реки вина и молока, меду и воды. Поэтому-то старец развел сад точно так, как Мухаммед описывал рай сарацинам; и тамошние сарацины верили, что этот сад – рай. Входил в него только тот, кто пожелал сделаться ассасином. При входе в сад стояла неприступная крепость; никто в свете не мог овладеть ею; а другого входа туда не было.

Содержал старец при своем дворе всех тамошних юношей от двенадцати до двадцати лет. Были они как бы его стражею и знали понаслышке, что Мухаммед, их пророк, описывал рай точно так, как я вам рассказывал. И что еще вам сказать? Приказывал старец вводить в этот рай юношей, смотря по своему желанию, по четыре, по десяти, по двадцати, и вот как: сперва их напоят, сонными брали и вводили в сад; там их будили.

Проснется юноша и, как увидит все то, что я вам описывал, поистине уверует, что находится в раю, а жены и девы во весь день с ним: играют, поют, забавляют его, всякое его желание исполняют; все, что захочет, у него есть; и не вышел бы оттуда по своей воле. Двор свой горный старец держит отлично, богато, живет прекрасно; простых горцев уверяет, что он пророк; и они этому поистине верят.

Захочет старец послать куда-либо кого из своих убить кого-нибудь, приказывает он напоить столько юношей, сколько пожелает, когда же они заснут, приказывает перенести их в свой дворец. Проснутся юноши во дворце, изумляются, но не радуются, оттого что из рая по своей воле они никогда не вышли бы. Идут они к старцу и, почитая его за пророка, смиренно ему кланяются; а старец их спрашивает, откуда они пришли. Из рая, отвечают юноши и описывают все, что там, словно как в раю, о котором их предкам говорил Мухаммед; а те, кто не был там, слышат все это, и им в рай хочется; готовы они и на смерть, лишь бы только попасть в рай; не дождутся дня, чтобы идти туда. Захочет старец убить кого-либо из важных, прикажет испытать и выбрать самых лучших из своих ассасинов; посылает он многих из них в недалекие страны с приказом убивать людей; они идут и приказ его исполняют; кто останется цел, тот возвращается ко двору; случается, что после смертоубийства они попадаются в плен и сами убиваются.

Вернутся к своему повелителю те, что спаслись, и рассказывают в точности, как дело сделали; а старец устраивает пир да веселье великое; смельчаков он хорошо знает; за каждым из посланных он отряжает особых людей, и они ему доносят, кто смел и ловок в душегубстве. Захочет старец убить кого-либо из важных или вообще кого-нибудь, выберет он из своих ассасинов и, куда пожелает, туда и шлет его. А ему говорит, что хочет послать его в рай и шел бы он поэтому туда-то и убил бы таких-то, а коль сам будет убит, то тотчас же попадет в рай. Кому старец так прикажет, охотно делал все, что мог; шел и исполнял все, что старец ему приказывал. Кого горный старец порешил убить, тому не спастись. Скажу вам по правде, много царей и баронов из страха платили старцу дань и были с ним в дружбе.

Рассказал вам о делах горного старца и его ассасинов, а теперь опишу, как и кем он был уничтожен. Но вот что я позабыл и теперь доскажу: у старца таких, что повиновались ему и по его обычаю жили, было во всей стране – от Дамаска в одну сторону до Курдистана в другую.

Это было в 1262 г. Алау, царь восточных татар, узнал обо всех злых делах, что творил старец, и решил уничтожить его. Набрал он из своих князей и послал их с большою ратью к той крепости; три года осаждали они ее и не могли взять; будь там продовольствие, никогда бы не взять ее, но через три года нечего было там есть. Так-то был взят и убит старец Ала-один вместе со всеми своими; с тех пор и поныне нет более ни старца, ни ассасинов. Кончились и владычество старца, и злые дела, что творил он в старину».

Как видим, Марко Поло (чей рассказ действительно подтверждается иными источниками) ничего не пишет о гашише, которым дурманили юношей, – просто по одной из версий, термин «ассасин» – производное от «гашашин», т. е. «употребляющий гашиш». Есть и иные теории, не в том суть, но до сих пор во французском языке – языке крестоносцев! – слово «убийца» пишется как assassin. Итак, они успешно брали дань с христиан и мусульман, а монголами этот номер не прошел, и ассасины были ими полностью уничтожены – но прочие исмаилиты остались. Основа их вероучения – в том, что время от времени Аллах ниспосылает в мир божественную сущность в своих пророков (Адама, Ноя, Авраама, Моисея, Иисуса, Мухаммеда), сопровождаемых саммитом («молчальником»), который не говорил «от себя», а толковал сопровождаемого им пророка. При Моисее «толкователем» был Аарон, при Иисусе – Петр, при Мухаммеде – Али ибн Абу Талиб. Перед появлением последнего, седьмого пророка будет правление семи имамов. Большая часть исмаилитов искала в Коране дополнительный сокровенный смысл, что роднило их с древними гностиками и будущими эзотериками; название их происходит от седьмого шиитского имама Исмаила (760 г.), вольнодумца и винопийцы, которого «правоверные» шииты из числа имамов исключают, а исмаилиты утверждают, что он был выше закона.

Фатимидам, несмотря на определенного рода союз с ассасинами, все же было несладко – хватало и войн, и восстаний. В 998 г. простой моряк из Тира, которого звали Аллака, поднял восстание, начал чеканить монеты со своим ликом и объявил Тир независимым. Его поддержали византийцы с моря, но итог его повстанческой деятельности был плачевен: взявшие Тир воины халифа содрали с моряка кожу и, набив ее соломой, выставили на обозрение в Каире, а сам освежеванный был еще и распят.

Определенную проблему составили ливанские сектанты-друзы, веровавшие в некоего своего «сокрытого халифа» аль-Хакима и чаявшие его возвращения в этот мир (на деле аль-Хаким был убит). Характерно, что «стать друзом» нельзя, т. е. в их «религию» не перейдешь – впрочем, поскольку они верят в переселение душ, то полагают, что для каждой души было возможно стать «друзкой» в т. н. период «открытых врат» (то ли до XIII, то ли до XV в.). Душа беспола и может вселиться в тот или иной пол; с другой стороны, есть сведения, что души женщин считались друзами, лишенными бессмертия. Переходить в другую религию друзам запрещено. Они признают оба завета и Коран, вместо поста у них – периоды молчания. Друз только тот, у кого отец и мать друзы.

Еще более загадочны были нусайриты, они же алавиты – исламская секта на языческих дрожжах с прибавлением некоторых черт христианства; кроме того, некоторые течения практикуют поклонение Луне, Солнцу, вечерней и утренней заре. Им разрешено вступать в брак с христианами. Веря в переселение душ, они полагают, что души людей переселяются в животных (души грешников – в тех, которые будут съедены); после 7-кратного перевоплощения души переходят в постоянное месторасположение: праведники – в звездную сферу, грешники – в мир демонов. Писать обо всех подробно излишне.

Из насыщенной интереснейшими событиями и персонажами эпохи Крестовых походов остановимся на немногих – в силу ограниченных рамок данной работ – с одной стороны, и с другой – в связи с обширностью специальных исследований. Основное внимание будет уделено Антиохийскому княжеству крестоносцев, расположенному словно на перекрестке столкновений интересов всех ранее обозначенных сил – сельджуков, армян, крестоносцев, византийцев, причем все они, за исключением последних, вовсе не были едины (например, сельджукский султан из Коньи воевал с турецкими эмирами Данишмендидами, и т. п.). Создатель латинского Антиохийского государства и несомненный герой I Крестового похода – норманн Боэмунд Тарентский (1054–1111 гг.) из рода Отвилей, более известный в истории именно как Боэмунд Антиохийский. Норманн истинный – коварный, храбрый, дальновидный, жестокий, полководец и геополитик; один из главнейших врагов базилевса Алексея I Комнина (1057–1118 гг., правил с 1081 г.) – сначала как военачальник своего доблестного отца, Роберта Гвискара, а потом и лично, именно из-за овладения Антиохией, о чем чуть позже. Дочь императора, Анна, хронист-панегирист его правления, так восторженно отозвалась о Боэмунде – а ее отзыв, в связи с известным византийским мизантропством по отношению ко всем варварам, дорогого стоит: «Не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле – вид его вызывал восхищение, а слухи о нем – ужас. Но опишу детально внешность варвара. Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот у него был подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. Его тело не было тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями и, можно сказать, было изваяно по канону Поликлета. У него были могучие руки, твердая походка, крепкие шея и спина. Внимательному наблюдателю он мог показаться немного сутулым, но эта сутулость происходила вовсе не от слабости спинных позвонков, а, по-видимому, тело его имело такое строение от рождения. По всему телу кожа его была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину – его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку Боэмунда лучше любой извести. Все-таки, кажется, она была рыжей. Его голубые глаза выражали волю и достоинство. Нос и ноздри Боэмунда свободно выдыхали воздух: его ноздри соответствовали объему груди, а широкая грудь – ноздрям. Через нос природа дала выход его дыханию, с клокотанием вырывавшемуся из сердца. В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного. Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен – таким он казался благодаря своей величине и взору, и, думается мне, его смех был для других рычанием зверя. Таковы были душа и тело Боэмунда: гнев и любовь поднимались в его сердце, и обе страсти влекли его к битве. У него был изворотливый и коварный ум, прибегающий ко всевозможным уловкам Речь Боэмунда была точной, а ответы он давал совершенно неоспоримые. Обладая такими качествами, этот человек лишь одному императору уступал по своей судьбе, красноречию и другим дарам природы».

Боэмунд I Антиохийский. Миниатюра XIV в.

Византийская принцесса оставила о нем много колоритных зарисовок, так что к ее сочинению «Алексиада» мы и направляем заинтересовавшегося читателя, а здесь дадим только одну, как иллюстрацию норманнского коварства. Однажды Боэмунд оказался в очень затруднительном положении, и вышел из него просто шокирующим Анну способом:

«Боэмунд, опасаясь угроз самодержца и не имея никаких средств для защиты (у него не было ни большого войска на суше, ни флота на море, а опасность уже надвигалась на него со всех сторон), задумал нечто очень низкое и очень подлое. Прежде всего, оставив Антиохию своему племяннику Танкреду, сыну Маркиза, он повсюду распустил слух, что Боэмунд, мол, умер, и сам живой убедил весь мир в своей кончине.

Молва, как на крыльях, разнеслась повсюду, извещая о смерти Боэмунда. Когда Боэмунд нашел, что слухи уже достаточно распространились, он велел приготовить деревянный гроб и диеру для его перевозки; и вот живой покойник отплыл из Суди – это порт Антиохии – в Рим. Так и доставляли его по морю как мертвого. Внешне казалось, что везут настоящего покойника; Боэмунд лежал в гробу, и, где только они ни появлялись, варвары рвали на себе волосы и громко рыдали. А тот лежал в гробу, вытянувшись, как мертвец, вдыхая и выдыхая воздух через потайные отверстия. Так было на берегу. Но как только корабль выходил в море, Боэмунду давали еду и ухаживали за ним, а потом снова начинались слезы и шарлатанство.

Чтобы от «трупа» шел запах и все думали, что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха и подкинули его «мертвому». Уже на четвертый или на пятый день от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоняния. Обманутым людям казалось, что этот тяжелый дух исходит от Боэмунда. Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую атаку, ведь Боэмунд живой лежал рядом с мертвечиной. Из этого случая я поняла, что все племя варваров не знает удержу в своих стремлениях и готово добровольно вытерпеть любые страдания. Вот и Боэмунд живой, умерший только для вида, не побоялся жить рядом с мертвечиной. В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара, целью которой было ниспровержение ромейского владычества. Никогда прежде ни варвар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят.

Достигнув Корфу, найдя там спасительное убежище и оказавшись в безопасности, мнимый мертвец воскрес, покинул гроб, насладился горячим солнцем, вдохнул чистого воздуха и пошел по городу».

Теперь – о Крестовом походе и захвате Антиохии. Современный нам биограф Боэмунда, Ж. Флори, верно пишет: «В ряде работ я не раз говорил о медленном глубинном течении, которое в политическом, религиозном и идеологическом отношении вело к Крестовому походу, начавшемуся в конце XI века… С Боэмундом или без него, Крестовый поход состоялся бы; с ним или без него, крестоносцы оказались бы под стенами Антиохии. Однако, полагаю, я могу утверждать, что личная роль Боэмунда оказалась в тот момент определяющей – настолько, что в истории редко можно встретить подобный пример воздействия. Ибо без Боэмунда крестоносцы никогда не захватили бы Антиохию, христианская армия, наиболее вероятно, была бы истреблена, и I Крестовый поход на этом бы остановился. Вследствие этого лик мира был бы иным».

Действительно, Антиохия Сирийская являлась, по выражению Т. Роули, воротами из Малой Азии в Святую землю – но воротами, отменно защищенными: по свидетельствам тех времен, город окружала стена с 360–450 башнями, 5 укрепленными воротами да еще с отдельной цитаделью с юга. Согласно тому же автору, именно взятие Антиохии составило главный вклад норманнов в I Крестовый поход. Хотя бы потому, что, взяв ее, Боэмунд дальше просто не пошел, закрепившись в этих самых стратегически бесценных «воротах» в Св. землю.

Вопрос о принадлежности Антиохии был непрост как для современников событий, так и доныне. Спроваживая крестоносное воинство на Восток, Алексей Комнин использовал его как действенное оружие для возвращения своих земель – читатель помнит, что свои потерянные владения Византия в любой период своего существования считала лишь «временно отторгнутыми». Для этого базилевс принудил крестоносных вождей дать ему ленную присягу. Но как далеко простирались амбиции Алексея? По имперской логике, не видать бы крестоносцам ни Сирии, ни Иерусалима, ведь все это было некогда византийским… Будь такой прицел – вряд ли было бы возможно соглашение крестоносцев с византийцами, хотя Анна Комнина недвусмысленно указывает (другое дело, насколько она в этом отношении объективна): «Готфрид подчинился воле императора. Придя к нему, он дал ту клятву, которую от него требовали: все города и земли, а также крепости, которыми он овладеет и которые прежде принадлежали Ромейской империи, он передаст под начало того, кто будет назначен с этой целью императором. Поклявшись в этом, он получил много денег и стал гостем и сотрапезником императора». Следовательно, следует допустить, что на Св. землю базилевс официально не претендовал – разве что опосредованно, по системе европейского вассалитета – о ней пишет западный хронист Альберт Ахенский, опять же согласно своим понятиям, порождающим определенные сомнения: «Герцог был очарован и завоеван словами императора, полными любви и благорасположения. Он не ограничился тем, что, по обычаю этой страны, вверил ему себя как сына, но также вложил свои руки, как вассал, в руки императора; так поступили и все присутствовавшие сеньоры, а также те, кто последовал за ними». Впрочем, нельзя исключать и вариант того, что крестоносцы первоначально не планировали оставаться на Востоке, кроме разве что Боэмунда и Раймунда Тулузского, оттого последний столь рьяно отказывался принести присягу базилевсу, а первый надеялся его с течением времени перехитрить, тем паче что предполагают наличие неких условий, несоблюдение которых базилевсом могло освободить Боэмунда от данной им клятвы, – и тогда амбиции Алексея становятся поистине безграничными. Впрочем, Вильгельм Тирский говорит, что крестоносцы обязались отдать базилевсу земли вплоть до Сирии – но это более поздний автор, родившийся спустя 30 лет после рассматриваемых событий, и опять же – куда причислить Антиохию?! Отбив земли на западе Малой Азии, крестоносцы беспрекословно вернули их Алексею. Так, мы уже имеем некоторые определенные границы: на что здраво претендовал Алексей, на что – нет. Увы, Антиохия расположилась примерно посреди, и каждая сторона в итоге могла выдвигать на нее претензии; сохранившийся латинский текст норманнского Анонима, посвященный этому вопросу, упоминающий обещание Алексеем Боэмунду земель «ab Antiochia retro daret», не поддается однозначной интерпретации, и кроме того, есть версия Ж. Флори, что это вставка примерно 1104 г., в первой реакции произведения Анонима ее, как и некоторых иных, скорее всего, не было. Крестоносцам было не с руки отдавать грекам «ворота» в Св. землю; с другой стороны, Византия лишь недавно, по историческим меркам, утратила Антиохию, и вполне законно рассматривала ее как то владение, которое должно быть империи возвращено. К сожалению, деятели эпохи I Крестового похода не смогли решить этот вопрос, оставив своим преемникам весьма тяжелое наследие в его лице.

Б. Куглер полагает, что еще при договорах с базилевсом временно замирившийся с ним Боэмунд попросил (или потребовал, как кому угодно) титул доместика империи с правом владения Антиохией, пребывавшей пока в руках мусульман. О том же пишет Ж. Флори, цитируя хитрую византийскую принцессу: «Когда Боэмунд, думая перехитрить хитрого, хотел получить восточный доместикат, он его не получил. Император боялся, что, обретя власть и подчинив таким образом всех графов, он в будущем легко сможет склонять их ко всему, что задумает». Это естественно, ибо доместик Востока – это главнокомандующий всеми тамошними вооруженными силами. Отдал ли бы их Алексей в руки человека, не раз успешно воевавшего против него в Эпире? Сомнительно, и посему Анна продолжает: «Император тешил его добрыми надеждами, говоря: “Еще не время, своей энергией и верностью ты достигнешь и этого”». Вполне логично, что, овладев Антиохией, Боэмунд ее Алексею не отдал[204].

Оборонял ее эмир Баги-Зиян (Яги-Сиан), туркмен, сторонник Фатимидов, перед крестоносной угрозой переметнувшийся на сторону сельджуков в чаянии скорой подмоги. Город был осажден 21 октября 1097 г. Крестоносцы надолго там застряли, неся боевые и особенно санитарные потери (из-за холодов и ливней, благо армяне снабжали едой, хоть не безвозмездно и не бесперебойно), и действительно, вражеские силы, продвигавшиеся на помощь к Антиохии со всех сторон, могли бы перемолоть христианское войско – благо пока их удавалось бить по частям из-за всеобщей дезорганизованности мусульман (Дукака Дамасского, Тугтегина, Ридвана Халебского). Воспользовавшись всеобщим унынием, Боэмунд предложил спасти все дело, если ему передадут захваченную Антиохию. Крестоносные вожди согласились, а у Боэмунда был уже, что называется, козырной туз в рукаве – армянин Фируз (Пиррус, Заррад), комендант одной из угловых башен Антиохии под названием Две Сестры, согласившийся сдать ее латинянам[205] (также в его ведении находились еще две соседние башни)… 2 июня 1098 г. Боэмунд лично приставил первую штурмовую лестницу к башне Фируза – латиняне проникли внутрь Антиохии, отворили своим ворота Св. Георгия и Великие Мостовые ворота, и город пал[206]. Войско мосульского эмира Кербоги, спешившего с подмогой, было разгромлено, тогда же сдалась цитадель, Боэмунд стал хозяином Антиохии[207]. Несколько армян принесли ему голову мусульманского коменданта города…[208]

Не всем из его высокопоставленных соратников возвышение норманна пришлось по нраву. С. Рансимен подчеркивает[209], что Раймунд «дружил» с Алексеем «против» Боэмунда, хотя первоначально их отношения были более чем прохладными, ведь тулузец наотрез отказывался давать базилевсу вассальную присягу – он заявил, что Антиохию надо бы вернуть Алексею… Но это было легче сказать, чем сделать, тем более что базилевс, пошедший было на помощь осаждавшим Антиохию латинянам, повернул назад – то ли из-за ложных слухов об их разгроме, то ли из-за угроз нападения сельджукского войска, то ли по своим каким соображениям; в итоге это позволило Боэмунду заявить о нарушении Алексеем договора и т. о. денонсировать его со своей стороны, «прихватизировав» Антиохию. Заодно отметим, что для подъема духа крестоносцев и в противовес влиянию Боэмунду тулузцами была разыграна второсортная комедия о чудесном обретении в обращенном мусульманами в конюшню для лошадей эмира (или мечеть, С. Рансимен приводит оба варианта) антиохийском соборе Св. Петра то ли очередного «копья судьбы» (которым римский сотник Лонгин пронзил Христа на кресте), то ли св. гвоздя, по поводу чего исламский автор тех времен логично указал, что христиане нарочно его накануне закопали. Впрочем, разгром Кербоги, учиненный Боэмундом в то время как тулузец лежал на одре болезни, свел весь этот маскарад к нулю. Позже раздоры в крестоносном стане привели к тому, что подлинным копье стали считать лишь провансальцы, против выступили норманны Боэмунда, а потом и прочие, как поведал Альберт Ахенский, поверили в то, что эта «находка» – плод «алчности и изобретательности Раймунда, нежели правдивости Бога».

Захват Антиохии крестоносцами. Миниатюра XIV в.

В итоге вопрос решило само войско, которому теперь не было причин сидеть под Антиохией, – оно пригрозило разрушить город, если споры об обладании им препятствуют походу на Иерусалим. Интересно, что в это время состоялся обмен посольствами меж Фатимидами и крестоносцами – первые хотели использовать вторых, чтоб вернуть Иерусалим, но сочли латинян и сельджуков столь истощенными схваткой за Антиохию, что выгнали сельджуков из Св. города сами (1098 г.).

Новый властитель Антиохии немедленно сошелся в бою с византийцами и мусульманами, но его амбиции простирались далее – так, он «провел» в латинские патриархи Иерусалима своего человека, Дагобера (Даимберта) Пизанского, в благодарность устроившего ему официальную инвеституру – посвящение в князья Антиохийские, и, вероятно, лелеял определенные замыслы наследовать Готфриду в качестве властителя Иерусалима, однако плен сивасского эмира Гюмюштекина Данишмендида, в который на три года угодил неистовый норманн, спутал все его планы[210].

Параллельно с образованием Антиохийского княжества произошло создание еще одного государства крестоносцев – армянин Торос пригласил латинян как союзников в борьбе с сельджуками к себе в Эдессу. Быстро женившись на дочери Тороса, назначенный наследником и соправителем Балдуин, распознал, что к чему и на какие силы можно опереться, в скором времени, инспирировав народное восстание, сверг и убил хозяина-тестя, став графом. Впрочем, ненадолго – уже в 1100 г. его коронуют королем Иерусалима (ко взятию которого он не имел никакого отношения, «укореняясь» в Эдессе) взамен умершего брата, Готфрида Бульонского, который не дерзнул принять титул короля в городе, где пострадал Христос; брат его оказался менее щепетилен, короновавшись, правда, в Вифлееме. Заодно и развелся с постылой армянской женой, доживавшей потом свой век в константинопольском монастыре.

Франкская династия Эдессы выглядит следующим образом (по Р. Груссе):

Бодуэн[211] I де Булонь, впоследствии король Иерусалима (1098–1100).

Бодуэн II де Бург[212], впоследствии король Иерусалима (1100–1118).

Губернатор Галеран дю Пюизе (1118–1119).

Жослен I де Куртене[213] (1119–1131).

Губернатор Жоффруа Монах[214] (1123).

Жослен II[215] (1131–1146).

Что же до Боэмунда, коварный норманн убедил сельджуков-Данишмендидов, что он может быть весьма полезен на свободе, коль скоро византийцы, а также сельджукский султан Кылыч-Арслан – их общие враги, и «скостил» сумму своего выкупа до 100 000 византинов, который, что интересно, выплатил вовсе не любезный племянник (Танкреду было выгодно, чтоб дядя был в плену, а то и сгинул бы в нем[216], ведь тогда регент Танкред автоматически становился бы князем Антиохийским), а армянин Васил Гох – естественно, освобожденный Боэмунд стал его верным союзником и воевал против то мусульман, то византийцев и в итоге к исходу 1104 г. вновь был вынужден оставить Антиохию на попечение своего племянника Танкреда, весьма уступавшего дяде в талантах госуправления. Сам князь Антиохии прокрался в Европу (как – ранее поведала принцесса Анна), желая сколотить антивизантийскую коалицию, женившись ради благого дела на дочери французского короля Филиппа[217] и женив своего племянника на ее незаконной сестре (1106 г.), но в итоге новых схваток с Алексеем был вынужден признать свое поражение, потеряв часть земель в Киликии (взамен получив для себя и своих потомков эфемерные права на Эдессу, Византии, собственно, давно не принадлежавшую), принес вассальную присягу базилевсу, став византийским дукой и завещав после своей кончины передать Антиохию Византии (ну, как говорится, обещать – не значит исполнить), пообещал также сменить латинского патриарха Антиохии греческим, назначенным базилевсом[218] (чего тоже не исполнил) и вскоре (между 1109 и 1111 гг.) умер в Италии. Ж. Флори приводит остроумную гипотезу, что Боэмунд, старый и больной, нарочно не вернулся в Антиохию, чтоб не исполнять обещаний, данных базилевсу: действительно, разве бывший там регентом Танкред сам что-то обещал Алексею? Так хитрющий норманн закрепил княжество в своем роду, не преступив клятв и не солгав, а просто «уйдя со сцены».

Норманно-франкская династия Антиохии выглядит следующим образом (по Р. Груссе):

Боэмунд I Тарентский (1098–1111).

Танкред, дважды регент Антиохии, 1101–1103, 1104–1111, затем князь (1111–1112)[219].

Рожер Салернский[220] (1112–1119.

Регентство короля иерусалимского Бодуэна II (1119–1126).

Боэмунд II[221] (1126–1130).

Констанс[222] (1130–1167).

Второе регентство короля иерусалимского Бодуэна II (1131).

Регентство короля иерусалимского Фулька (1131–1136).

Раймон де Пуатье, супруг Констанс (1136–1149).

Регентство короля иерусалимского Бодуэна III (1149–1153).

Рено де Шатийон, 2-й супруг Констанс (1153–1160).

Регентство латинского патриарха Антиохии Эмери Лиможского (1161–1163)[223].

Боэмунд III Заика[224] (1163–1201).

Боэмунд IV Кривой[225] (1201–1216).

Боэмунд-Рубен[226] (1216–1219).

Боэмунд IV вторично (1219–1233).

Боэмунд V[227] (1233–1251).

Боэмунд VI Красивый[228] (1251–1268).

История Антиохийского княжества начинается его стремительным (примерно четырехкратным) увеличением за первые два правления: если весной 1099 г. Боэмунду принадлежали Антиохия, на западе – ее гавань под названием Св. Симеон, на севере – Баграс и Александретта по обе стороны Бейланского перевала, на востоке – Артах и Харим, а на юге – Кусайр, Руджия, Арзган, Албара и Марат-ан-Нуман, то на апрель 1104 г. к княжеству прибавилась вся Киликия от Тарса на западе до Сервантикара на востоке, включая северные города Адану и Мамистру, а с юга – Лаодикея и Картартаб; на 1112 г. (дата смерти Танкреда) княжество округлилось на севере до горного хребта Антитавр, вобрав города Аназарбу и Мараш, на востоке дошло до Сирийской пустыни, забрав Самаду, Аль-Атариб, Зардану и Хаб, а на юге включило Джабалу и Апамею. Заканчивается же история Антиохийского княжества завоеванием мамлюкским султаном Бейбарсом в 1268 г. Некоторые из его правителей пали на поле брани (Рожер Салернский, Боэмунд II, Раймунд де Пуатье), некоторых свергли, как Рупена и Боэмунда IV (временно). По смерти Боэмунда II династия фактически стала франкской крови, сохраняя норманнскую лишь по женской линии; позднее, благодаря бракам с армянскими принцессами, кровь наследников Боэмунда слилась с армянской, и после гибели княжества права на него перешли к родственному дому кипрских Лузиньянов. В целом знать княжества была норманнского происхождения[229], постепенно, как и правящая династия, разбавляя свою северную кровь восточной – армянской, сирийской, греческой и т. п. В разрезе политического маневрирования интересны союзы предпоследнего князя с айюбидским султаном Алеппо, помогавшим ему против армянских князей, и последнего антиохийского правителя с монголами – как противниками мамлюков (середина XIII в.).

Но пока возвращаемся в XII в. К его началу политическая география региона выглядела следующим образом: в северо-восточном углу Средиземного моря треугольником располагались армянские владения в Киликии – полуразбойные квазигосударства, к востоку от них – графство Эдессы, внизу треугольника – княжество Антиохийское. Над всеми ними нависает сельджукский Румский султанат. Далее, вниз по побережью от Антиохийского княжества – небольшое графство Триполи (присоединено к Антиохии в результате династической унии в 1201 г.), плавно переходящее в Иерусалимское королевство, тянущееся до фатимидского Египта, точнее – Синая, с выступом к нынешнему Эйлату на Красном море. Фактически за латинянами – одна прибрежная полоса с «эдесским» выступом. Под ним и сбоку от христианского побережья начиналась централизация земель, осуществляемая эмиром Занги из Мосула – человеком сельджуков. Медленно, но верно, с конца 1120-х гг. он овладел Алеппо, Хамой, Химсом, Баальбеком и Дамаском. Он был не единственным удалым беком, тревожившим крестоносцев: тогда было много сторонников Фатимидов, Сельджукидов, а, главное, самих себя, но в подробностях о них писать здесь излишне, деятельность Занги, естественно, намного важнее по своим последствиям, поскольку, в принципе, именно он начал обрушение и без того непрочного владычества франков на Востоке, взяв в 1144 г. Эдессу. Дионисий бар Салиби писал (пер. с франц. – Е.С.): «С того времени как случилось достойное рыданий взятие Эдессы Месопотамской, знаменитого города христиан, опустошенного турецким мечом за грехи наши, воистину оставил нас Бог тлеть. Поскольку его обитатели давно становились пленниками турок, а сам город постоянно, таким образом, ослаблялся, Жослен, господин этого города (Жослен II, граф Эдессы в 1131–1144 гг. – Е.С.), вступил в войну с Занги, господином Мосула. Когда же этот Жослен отбыл в Антиохию, Занги отдал своим полководцам приказ напасть разными способами. 7 баллист бросали камни, а войска без числа сыпали стрелами, словно каплями дождя. Какой язык сможет поведать или палец записать без дрожи то, что произошло в третьем часу 23 кануна (декабря. – Е.С.)? Турки своими мечами и саблями секли и пили кровь старых и молодых, мужчин и женщин, священников и диаконов, отшельников и монахов, верующих, дев, грудных младенцев, женихов и невест! Ассирийский кабан ворвался в изысканный виноградник и пожрал его! Увы! Какой горький рассказ! Город Авгаря, друга Христа, попран ногами за нечистоту нашу! Тех, кто пытался найти убежище в цитадели, франки не впустили в ворота. Турки щадили жизни нашего народа – армян и греков, и они выжили, а вот франков они убивали повсюду, где только находили. И не нам рассказывать о прочем бедствии, но пророку Иеремии и схожим с ним творить плач об этих несчастных людях».

Потеря этого города, по значимости своей уступавшего лишь Иерусалиму (тут явно «сгодилась» давняя басня Евсевия Кесарийского о переписке Христа с царем Авгарем, упомянутая даже вышецитированным сирийским хронистом), вызвала шок по всему христианскому миру и подготовила II Крестовый поход, чередой неудач, по принципу падающих костяшек домино, приведший к катастрофе и потере латинянами Иерусалима. Поскольку в его истории «отметились», кроме Эдессы как повода, Антиохия и Дамаск, есть смысл обратиться к нему несколько подробнее.

На момент его начала Антиохийским княжеством владел Раймунд Пуатьевинский, дядя тогдашней королевы Франции Элеоноры Аквитанской (впоследствии – королевы Англии, матери Ричарда Львиное Сердце). Его брак с наследницей Антиохии устроил сам иерусалимский король. Это был красавец-богатырь, гнувший руками железо, любитель искусства (он имел роскошный двор в лучших традициях отца) – и никудышный политик; неодолимый боец – и посредственный полководец, которого подступившие к Антиохии византийцы принудили было принести вассальную присягу базилевсу Иоанну. Потом византийский император потребовал вообще отдать ему Антиохию, но оказалось, что так он проверял своего нового вассала. Права Раймунда, однако же, все равно оставались птичьими, так как он был вынужден заключить с Иоанном договоренность о том, что, в случае если франко-византийские войска возьмут Алеппо, Шайзар, Хаму и Хомс, Раймунд станет владеть этими землями, а Антиохию передаст базилевсу. Латинскому князю даже пришлось поучаствовать в осаде Иоанном Шайзара, но там Раймунд, равно как другой властитель, оказавшийся в схожих с ним обстоятельствах, Жослен II Эдесский (попеременно то друживший с Раймундом, то враждовавший с ним), полностью профанировали участие в военных действиях, предаваясь меж собой игре в кости. Раймунд вспомнил доблесть предков и отстоял свои владения. На обратном пути Иоанн крепко засел в Антиохии, но Жослен Эдесский талантливо инсценировал религиозный бунт в городе и примчался якобы с вестью упредить императора об опасности, и тот покинул город. Позже ситуация повторилась – Иоанн с войском опять побывал под Антиохией, требуя отдать ему город; ему отказали. Воевать немедленно он не смог, обе стороны стали готовиться к схватке, когда несчастный случай на охоте увлек Иоанна в могилу. Однако авторитет крестоносной Антиохии был весьма этим христианским междоусобием подорван – на радость сарацинам, тем более что успехи аквитанца, зажатого меж многочисленными мусульманскими правителями, киликийскими армянскими князьями и «стаей соратников» в виде крестоносцев из соседних государств, оказались довольно эфемерны, и Раймунд был вынужден отправиться в Константинополь. Там его заставили просить прощения у гробницы умершего к тому времени базилевса Иоанна и только после этого возобновили ленную присягу (1144 г.).

Иоанн II Комнин на охоте. Миниатюра. XIII в.

Вот тогда, когда король Фульк сошел в могилу, а Раймунд отправился в Константинополь, Занги и нанес свой кровавый удар по Эдессе. Требовалось отправить в Палестину новое большое европейское войско. На призыв св. Бернара Клервоского откликнулись немцы во главе с королем Конрадом III (свояком нового византийского императора Мануила I) и французы под предводительством Людовика VII. Лишь жалкие остатки двух армий, продвигавшихся разрозненно, прибыли в Св. землю – Конрад потерял большую часть войска в дефилеях Дорилеи, Людовик – под Атталией[230]. Прибыв в Антиохию (9 марта 1148 г.), король (скорее всего, безосновательно) приревновал свою жену Элеонору Аквитанскую к ее дяде, князю Антиохии, 10 дней спустя вывел свои войска для удара на Дамаск. Раймунд как раз благоразумно советовал атаковать Алеппо и Хам, и Элеонора поддерживала дядю, считая, что в первую очередь следует защитить именно Антиохийское княжество как христианский форпост и тем самым защитить и сам Иерусалим, вместо того чтобы идти на Дамаск, но ослепленный ревностью Людовик пошел именно на Дамаск.

Это было большой ошибкой, учитывая, что при покойном короле Фульке Иерусалимское королевство не просто находилось в хороших отношениях с Дамаском, можно говорить даже о дружбе и союзе с ним. Увы, новое иерусалимское правительство в лице вдовы королевы Мелизенды неразумно пошло на конфликт с Дамаском (лелея планы завоевания Хаурана), причем эту мысль поддержал и прибывший в Иерусалим немецкий король Конрад. Разъяренный тупостью короля Людовика вкупе с его ревностью, Раймунд отказался принимать участие в общем походе, мотивируя это требованием защиты собственного государства.

Итак, порядка 50 000 крестоносцев в июле 1148 г. отправились под Дамаск. Сильным натиском латиняне чуть не взяли город, довольно слабо укрепленный со стороны своих прекрасных садов всего лишь глиняными стенами, при этом хронисты отличили удаль Конрада, одним взмахом меча перерубившего закованного в панцирь сарацина, однако их подвела тевтонская необузданность. Яростно бившиеся в авангарде немцы, сломив сопротивление врага, бросились грабить окрестные усадьбы и поместья, что дало врагу возможность организованно отойти и соорудить временные баррикады напротив места прорыва. Дамасский эмир Анар (Унур, которому в свое время король Фульк помог отбиться от Занги) вызвал на подмогу своих давних врагов – сыновей зарезанного к тому времени Занги Кровавого, предпочтя, если что, попасть в зависимость от них, нежели испытать лютость христианских фанатиков. С высоты стен смотрел на сражения 10-летний сын дамасского военачальника Айюба – аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа Юсуф ибн Айюб, а короче – Саладин, будущий победитель крестоносцев, блистательный противник еще не рожденного Элеонорой Ричарда Львиное Сердце. Пока же он только что закончил основанное его отцом в Баальбеке суфийское училище… Что же касается осады Дамаска, перед нами – только позорный факт бесславного отступления латинян. Объяснений, конечно же, целое море, но вряд ли следует особо углубляться в их рассмотрение, данное сочинение все же несколько иного рода. Говорили и писали о подкупе вождей крестоносцев, о дьявольской хитрости дамасского эмира, поссорившего западных королей, и еще много о чем. Не исключен и трезвый военный взгляд на вещи – с подходом войск сыновей Занги латиняне оказались бы между молотом и наковальней и потому сочли за благо отступить. Робкая попытка захватить Аскалон, для того чтобы сохранить лицо, ни к чему не привела, и в сентябре 1148 г. король Конрад покинул Святую землю, уплыв к свояку в Константинополь. Людовик с Элеонорой задержались в Иерусалиме до Пасхи следующего года. Вскоре после отплытия французов, 29 июня 1149 г., блистательный князь Антиохии Раймунд вместе со своим союзником, курдским шейхом Али ибн-Вафой, был окружен войсками сына Занги Нур ад-Дина. Против него выступила даже природа – дул раскаленный ветер, неся песок в лица союзников. В отчаянной и безнадежной попытке прорваться дядя Элеоноры был убит; лично сразивший его полководец Нур ад-Дина Асад ад-Дин Ширкух ибн Шади велел оправить его череп в серебро и отправил в дар багдадскому халифу… Итак, графство Эдесское было уничтожено окончательно, княжество Антиохийское лишилось половины своих территорий, включая все крепости за Оронтом – Харрен, Апамею и др.

Блестящий историк Крестовых походов С. Рансимен «выписал» II Крестовому походу следующий нелицеприятный, но абсолютно справедливый приговор: «Начало еще ни одного предприятия Средневековья не было сопряжено со столь блистательными надеждами. Спланированный папой, проповедованный и вдохновленный превосходным оратором святым Бернардом и возглавляемый двумя ключевыми правителями Западной Европы, он мог бы стать прекрасным способом спасения и прославления христианства, но после его постыдного завершения, ознаменованного отступлением измученных крестоносцев от Дамаска, его участники сумели достичь только ухудшения отношений между христианами, католиками и византийцами, причем настолько серьезного, что оно едва не привело к переломному моменту, росту взаимного недоверия тех, кто только прибыл с Запада, и франков, живших на Востоке, друг к другу; сближению мусульманских правителей и тому, что репутации франков как отважных воинов был нанесен непоправимый урон. Французы могли пытаться переложить вину за произошедшее на плечи кого-то другого – вероломного императора Мануила или вялых палестинских баронов, а Святой Бернард мог грозить всеми карами нечестивцам, мешавшим реализации Божьего замысла, но в действительности Крестовый поход провалился из-за его предводителей – и жестокости, невежества и глупости».

А далее на историческую сцену выходит Саладин, этнический курд, основатель династии Айюбидов, который, уничтожив Фатимидский халифат и возглавив Египет, номинально признал власть Аббасидов (духовную, как халифов). Смерть эмира Алеппо и Дамаска Нур-ад-Дина, старого врага Саладина, еще более усилила его; Саладин завоевывает Сирию, вновь объединив с ней Египет (и при этом не менее 2 раз переживает покушение ассасинов, натравленных на него алеппским визирем Гумуштигином). Настал час сойтись в схватке с крестоносцами, помогавшими его врагам, – например, тому же алеппскому визирю. Спустя годы кровопролитного противостояния и перемирий, заманив войска самонадеянного нового иерусалимского короля Ги де Лузиньяна в ловушку при Хаттине (1187 г.; знаменитые «рога Хаттина» – не что иное, как края кратера древнего вулкана), султан, предусмотрительно везший на верблюдах бурдюки с водой из Тивериадского озера, отсек врага от его вод и всех колодцев и уничтожил армию латинян[231], пленил короля – Лузиньян и прочие знатные пленники были отправлены в Дамаск – и занял Иерусалим. История славной борьбы Саладина с Ричардом Львиное Сердце прекрасно известна, констатируем лишь факт, что с потерей Иерусалима и иных земель латинский Восток вступил в период агонии, завершившейся завоеваниями Бейбарса и его преемников и под занавес – кровавым концом Акры в 1291 г. Весьма интересной, но, к сожалению, нереализованной возможностью было предложение монголов крестоносцам совместно раздавить мамлюков, от которого франки отказались. Не такое невероятное или нелепое, надо сказать, поскольку монголы недолюбливали ислам за фанатизм, а многие жены ханов были как раз несторианками. Армянский хронист Киракос Гандзакеци, например, пишет: «При взятии Багдада супруга Хулагу, Докуз-хатун, которая была несторианкой, созвала христиан несторианского вероисповедания и всех других исповеданий и вымолила им жизнь. Хулагу пощадил их и оставил им все, чем они владели». Рашид ад-Дин подтверждает: «Докуз-хатун постоянно старалась защищать христиан, которые на протяжении ее жизни процветали. Хулагу, чтобы сделать приятное этой принцессе, осыпал христиан своими благодеяниями и доказательствами своего уважения. И дошло до того, что на всей территории его царства ежедневно возводились новые церкви, а у порога орду Докуз-хатун стояла постоянная часовня, и в ней звонили в колокола». Другая жена Хулагу, Тукити-хатун, была племянницей Докуз-хатун и тоже несторианкой; того же исповедания была Соркуктани – мать самого Хулагу, скорее всего, бывшего буддистом. В своей кампании по уничтожению Багдадского халифата Хулагу сделал и кровавый рейд по Сирии, щадя христиан и вырезая мусульман – эмира Майфарикана, Айюбида аль-Камиля, они замучили до смерти. Монголам помогали армяне и антиохийский князь Боэмунд VI, а вот бароны Акры неразумно напали на них, чем фактически обрекли себя на гибель от воспрявших египетских мамлюков… Помешал же завоеванию Сирии Хулагу выступивший против него родич хан Берке; позднее сын и преемник Хулагу Абака пытался заигрывать с римским папой и европейским королями, предлагая совместное предприятие по выдворению мамлюков из Сирии, но короли не отозвались, и монгольское войско было разбито в 1280 г. при Химсе, а потом еще в 1303 г. под Дамаском (в ту кампанию за монголов выступали 12 000 друзских лучников, жестоко потом наказанных мамлюками)[232]. Антиохийское княжество ушло в небытие под ударом султана Бейбарса. Он сам хвастливо писал Боэмунду VI, взяв считавшийся, как обычно, неприступным замок Джибелькар (пер. с англ. – Е.С.): «Мы перетащили туда мангонели (осадные орудия. – Е.С.) через такие горы, где и птицам-то, по их разумению, гнездиться трудно; как мы терпеливо тянули их, удрученные грязью и борясь с дождем!» О гибели столицы оставил запись хронист бар-Эбрей (пер. с англ. – Е.С.): «О завоевании Антиохии: в июне[233] этого года (1268. – Е.С.) господин Египта, Бундугдор, выслал войска против Антиохии Великой, что в Сирии, и они взяли ее мечом, потому что не было у ней войска, достаточного для защиты, а тем, кто был внутри, не хватило понимания того, что нужно с миром сдаться. Таким образом, египтяне вошли внутрь и убили всех мужчин, опустошили знаменитые храмы, увели в плен женщин, мальчиков и девочек и оставили после себя обезлюдевший город в руинах, каковым он и пребывает до сего дня». Ф. Хитти приводит статистику: 16 000 антиохийцев были убиты, порядка 100 000 уведены в рабство; невольничий рынок был настолько набит бывшими столичными жителями княжества, что мальчика продавали за 12 серебряных монет, в то время как за девочку не могли выручить больше 5…

Но, перед тем как завершить речь об эпохе Крестовых походов, следует отметить еще несколько интересных ее моментов, по-прежнему связанных преимущественно с историей княжества Антиохийского. О норманнском происхождении его знати было сказано ранее, как и о том, что, в отличие от прочих франкских крестоносных государств Востока, его властители не выделяли крупные земли своим вассалам. Высшими государственными чинами являлись канцлер, коннетабль, два маршала, сенешаль; местную администрацию возглавляли дуки – византийское наследие: известны дуки (и виконт) Антиохии, Латакии, Джабалы и др. Антиохия создала свою латинскую городскую коммуну, возглавляемую двумя консулами и мэром-председателем, препятствуя захвату власти армянским элементом. Сложившийся с течением изрядного количества лет местный латинский патриархат явно не ладил с греческим, которому подчинялась большая часть антиохийского населения, поэтому в разные периоды истории главенствовал то католический иерарх, то православный (при этом оппонент гордо удалялся в самовольную ссылку). Во власти латинского прелата находились архиепископства Эдессы, Албары, Апамеи, Тюлюпа (Дулука), Иераполя; епископства Лаодикеи, Джабалы, Валении (Булуниаса), Тартуса, Триполи и Жибле (Джебейля). Интересен факт антиправославного союза (против Афанасия VII, судимого и даже битого) латинского патриарха Эймери де Лиможа[234] с Михаилом Сирийцем – главой раскольнической монофизитской Сирийской церкви. Другим свидетельством союза латинян с восточными еретиками служит вот эта запись из хроники патриарха Михаила Сирийца об освящении храма в некоем «Латинском саду» Антиохии в 1156 г. (пер. с англ. – Е.С.): «И она (церковь. – Е.С.) была освящена 9 кануна в лето 1468 (т. е. 9 декабря 1156 г. – Е.С.) во дни Рейнальда (т. е. Рено де Шатийона. – Е.С.), господина Антиохии, и Балдуина, короля Иерусалима, и их (т. е. латинян. – Е.С.) патриарха Аймери и Мар-Афанасия, нашего патриарха. На освящении присутствовали правитель Киликии Торос, королева, Генрих (храмоздатель. – Е.С.) и его жена Дама Изабелла, по-нашему – Элишобель, и прочие знатные латиняне, армяне и сирийцы, и множество наших священников, диаконов и монахов, равно как и франкских, и армянских. А противники-греки горевали из-за своей зависти. Но Бог и его святой были прославлены. Ему слава, а на нас – милость его вовеки. Аминь, аминь». Как видим, греческое православное духовенство не было даже допущено на церемонию, к вящей радости автора данного сообщения – монофизита.

В целом ученые сходятся во мнении, что отношения православных сирийцев с латинянами в эпоху Крестовых походов могут быть оценены как хорошие. Постоянные опасности волей-неволей сплачивали этих христиан разных ветвей, не говоря уж о том, что пришельцам-франкам на новой родине катастрофически не хватало женщин, и в этом отношении их могло обеспечить только православное (в данном случае этот термин следует трактовать расширенно, включая «еретиков») местное население; многочисленное смешанное потомство, именуемое «пуленами», также не способствовало религиозной розни в семьях и, следовательно, в государствах. Это немало шокировало вновь прибывавших из Европы «ревнителей благочестия», но, как говорится, жизнь все равно брала свое, и роскошные перси сириек всегда были убедительнее проповедей сумасшедших ханжей. В то же время по закону восточные христиане стояли ниже латинян – так, первые не могли свидетельствовать против вторых. Как пример дискриминации и злоупотреблений сохранилась интересная жалоба иерусалимских яковитов на некоего франка, зафиксированная документально (пер. с франц. – Е.С.): «Считаем полезным сказать несколько слов о деревнях Адесиех и Бейт-Ариф, некогда принадлежавших монастырю. Они были куплены по весьма завышенной цене избранным Божиим, Фомой, бывшим [тогда] митрополитом Иерусалима. Но во время отца нашего (Игнатия) в лето 1448 (1137 г. – Е.С.) великое испытание обрушилось на нас (касательно этих деревень) по злобе некоего франка, должного освободиться от египетских оков. Это был один из тех старых франков, которые еще брали Иерусалим… (деревни были конфискованы, а потом возвращены за большую плату. – Е.С.). Но когда [казалось бы] все было окончено, по грехам нашим и потому, что Бог желает испытать верных своих, франк, о котором было сказано выше, был освобожден благодаря вмешательству армянского епископа (Иерусалима). Он вернулся из Египта и стал притеснять весь город, а более всего – нас, поскольку мы были слабы. Сначала нас изгнали со всех мест, а затем франк вторгся и в монастырь. И вот нам пришлось объявить его в розыск и начать против него процесс». Интересно, чем это дело закончилось?..

Высокообразованные сирийцы служили франкам советниками, переводчиками, врачами. Ф. Хитти пишет: «В своих мемуарах Усама ибн Мункыз (1095–1188) рисует самую ясную картину международных отношений, очевидцем которых он был сам. Друг Салах-ад-Дина, Усама защищал Шайзар, свой живописный родовой замок на Оронте, от ассасинов и франков. Этот замок так и не попал в руки крестоносцев. В мирное же время Усама близко общался с франками. Его шокировали относительно свободные половые отношения между франками, “лишенные всякого пыла и ревности”. Испытания водой и поединком как метод решения споров значительно уступали исламским судебным порядкам того времени. Особенно же разительный контраст составляла система лечения. Местный врач-христианин как следует лечил двух членов одной франкской семьи в Эль-Мунайтире – до тех пор пока не позвали европейского лекаря. Тот, явившись, положил больную ногу одного из пациентов на деревянный чурбан и велел рыцарю отрубить ее одним ударом топора. Затем он побрил голову другой пациентки – женщины, сделал на ней глубокий крестообразный разрез и натер рану солью, чтобы прогнать дьявола. Оба пациента скончались на месте. Местный врач, который лично поведал об этой истории, заключает свой рассказ такими словами: “После этого я спросил их, нужны ли еще мои услуги, и, получив отрицательный ответ, вернулся домой, узнав об их медицине то, чего не знал раньше”».

Крепость Шейзар, родовой замок Усамы ибн Мункыза на Оронте

Система фортификации государства Боэмунда и его преемников описывается Р. Груссе следующим образом: «В княжестве Антиохийском проблема обороны была не такой простой, как в графстве Триполийском, где Ливанские горы, а затем горная цепь Ансария образовывали природный защитный экран Ливанской Ривьеры. Франкское государство на Оронте было лишено такой географической защиты, глубинные районы страны и побережье разделялись прибрежной горной цепью, затрудняющей сообщения. Кроме того, постоянное присутствие мусульман в Шайзаре и Хаме все время угрожало перерезать связь между княжеством Антиохийским и графством Триполийским в районе Маркаба и Латакии. Поэтому побережье было защищено линией укрепленных городов или крупных крепостей, с юга на север: замок Маргат (Маркаб), город Зибель (Джабла), город Лиш (Латакия), позади которого еще возвышался мощный замок Саон (Сахиун). Долина Оронта подвергалась не меньшим угрозам, поскольку Алеппо все время оставался у мусульман и служил центром сосредоточения сил всех контркрестовых походов. Поэтому линия Оронта была защищена с юга на север городом Феми (Апамея), за которым, к северу-востоку, стоял укрепленный город Кафарда (Кафартаб), защищаемый также замком Шастель-Рюж (очевидно, Тель-Кашфахан). Земля за Оронтом, угроза которой была сильнее и которая для франков, по правде говоря, была не столько постоянным владением, сколько постоянным полем боя, была предметом не меньших предосторожностей. Помимо уже упомянутой Кафарды, оборона включала, с юга на север, укрепленные городки Сардон (Зердана), Сереп (Атариб), Сармит (Сармин), Арранк (Харим) и укрепленный город Артезия (Артах). Арранк и Артезия, расположенные восточнее знаменитого Железного моста (Джизр-аль-Хаджид), защищали непосредственные подступы к Антиохии. Проход Байлан между Антиохией и Александреттой всегда был одними из ворот, через которые из Малой Азии в долину нижнего Оронта проникали захватчики. Его защищал замок Гастон (Баграс); районы в глубине страны за портом Александретты прикрывал замок Трабессак (Дарбсак). На северо-востоке внутреннюю долину Нахр Африн, откуда могли исходить вторжения от Евфрата, защищал замок Азар (Аазаз)… В княжестве Антиохийском (духовно-рыцарские. – Е.С.) ордены занимали далеко не столь важное положение. Тем не менее госпитальеры получили мощную крепость Маргат (Маркаб), а также Валению (Булуниас) (в 1186 г.). Тамплиеры, со своей стороны, получили на северо-западе Антиохийского княжества замок Гастон (Баграс), обладание которым у них… оспаривали киликийские армяне, Пор-Боннель (Арзуз) и Ла-Рош-де-Руассель».

Не вдаваясь в особенности сирийского замкостроительства, стоит, однако, подчеркнуть одну важнейшую деталь: замки латинян в Св. земле вовсе не являлись «тупо» воспроизведенными там европейскими аналогами, хотя именно так кажется с первого – поверхностного – взгляда. Да, каменное строительство укреплений уже было знакомо первым крестоносцам на их родине, однако как раз многое они увидели и заимствовали в Сирии и Палестине – например, византийский тип крепостной ограды с прямоугольными, реже – круглыми и полукруглыми башнями, по сути – развитие укрепленного римского лагеря, успешная оборона которого зависела от большой численности гарнизона (сами европейцы, в первую очередь норманны, возводили тогда в Европе преимущественно большие башни-донжоны – примером служит знаменитая Белая (центральная) башня лондонского Тауэра); пришли с Востока навесные бойницы-машикули над воротами и на башнях, из которых было очень удобно поливать противника кипящими жидкостями, и т. д. Вполне можно предположить, что европейцев удивило и шокировало разнообразие восточных укреплений, начиная от громадных замков и крепостей и заканчивая «простыми» деревенскими домами, также способными определенное время держать приличную оборону. Заслуга латинян в том, что они в своей восточной замковой архитектуре объединили все эти новины со своим опытом, и уже в таком виде перенаправили обратно в Европу (ярчайший пример – замок Ричарда Львиное Сердце Шато-Гайяр в Нормандии).

Конечно, поначалу строились и одиночные замки-башни, и подобия византийских крепостей, но весьма скоро типичный сирийско-палестинский замок представлял собой привычный европейцам донжон, где размещался хозяин замка с семейством и запасами, зачастую – «правительство» той или иной области; но этим дело не ограничилось – окружавшие донжон стены давали, в случае военной опасности, возможность укрыться за ними жителям округи – отсюда большие размеры твердынь, огромные запасы провизии и многочисленные цистерны для сбора воды (ее вообще экономили, например, в Краке используя трижды, самая чистая – для питья и готовки, потом, раз использованная, она обращалась на различные хозяйские нужды, и уже после этого отправлялась на смыв канализационных отходов). Стены были выше и крепче византийских, их окружал не один ров. Иоанниты вообще предпочитали двойной ряд стен, в отличие от храмовников. Для дополнительной защиты ворот использовались опускные решетки, «забытые» на Востоке с римских времен, византийские потерны – своеобразные ловушки, сконструированные в лабиринте стен, и арабская новинка – «изогнутый вход», позволявший защитникам истреблять взломавших ворота врагов, оказывающихся в узком искривленном туннеле, словно в западне, причем обстрел происходил обычно с правой стороны, где у воинов противника не было щитов и как раз куда коварный изгиб направлял прорвавшихся врагов (впрочем, такой способ был известен еще в микенской Греции); многое из описанного можно увидеть в прекрасной иоаннитской крепости Родоса. Для ускорения темпов возведения твердынь крестоносцы активно использовали древние развалины и, кроме того, не утруждали себя тщательной подгонкой и обтесыванием камней, довольствуясь вместо этого соединением валуном железными скобами (несмотря на дефицит этого материала). Разумеется, важную роль в форме строящегося замка играл рельеф местности, и есть даже образцы т. н. пещерных замков или укреплений (например, в долине реки Ярмук), обустроенных прямо в горной породе путем выдалбливания помещений (как в подземных городах Каппадокии).

В современной Сирии осталось немало замков крестоносцев разной степени сохранности, но наиболее известен и потрясающ знаменитый Крак-де-Шевалье, о котором следует сказать несколько слов, хотя исторически он относился не к Антиохийскому княжеству, а к графству Триполийскому, передавшему его в 1142 г. Ордену иоаннитов (госпитальеров)[235]. Его предшественником был Калаат аль-Хосн («крепость курдов»), в военных действиях около которого чуть не потерял жизнь Раймунд Тулузский, соперник Боэмунда (январь 1099 г.); тогда мусульманская твердыня была взята.

Замок расположен в 60 км от Хомса на выровненной скалистой вершине (750 м над уровнем моря). В нынешней постройке ясно различимы две фазы ее создания: после опытов вековых боев иоанниты словно накрыли часть прежних стен внутреннего замка новым каменным панцирем (гласисом с откосом), внутри которого также были галереи с лестницами, помещения и т. п. Взять обороняемый 2000-ным гарнизоном Крак не смогли ни Нур-ад-Дин, ни Саладин. Вершина скалы обнесена двумя рядами мощных стен, образующих неправильный четырехугольник примерно 200×150 м; внутренний ряд стен и башен возвышается над внешним. Замок был связан с прилегающей возвышенностью только с южной стороны (с прочих все фактически кончается обрывом), именно там был прорыт ров (как в Шато-Гайяре), защищенный дополнительными укреплениями, до наших дней не сохранившимися.

Входной коридор, известный среди историков фортификации как «собачья нога», шел по восточной стене, постепенно поднимаясь, и позволял проезжать даже конным рыцарям. Слева в коридор открывались залы, примыкавшие к внешним оборонительным стенам. Их подлинное убранство, разумеется, практически полностью утрачено, но архитектура весьма изысканна. Защитники замка могли отстреливаться как из самих залов, так и изнутри входа через специальные отверстия в его своде, соединенные специальными террасами. Удобств, конечно, было маловато – арбалетчикам приходилось стрелять с колена, зато большое количество амбразур – «дыр смерти», как их называли – оставляло минимум «мертвого пространства». Сам же коридор идет далее на юг, потом сворачивает обратно – на месте поворота позже было воздвигнуто дополнительное пятиугольное укрепление, его фасад, выходящий во двор меж двух линий оборонительных стен, украшен каменными геральдическими львами. Далее коридор поворачивал на север и шел вверх вдоль стен внутреннего оборонительного пояса – до прямоугольного помещения перед внутренними сводчатыми воротами, украшенными заостренными арками. По бокам – караулки с бойницами. Через эти ворота можно было попасть во внутренний двор; туда же вели проходы из южного и северного конца входного коридора. С юга доступ ко двору охранял дополнительный, внутренний ров, облицованный каменными плитами и служивший водохранилищем, наполняемым по акведуку горной водой. Кроме того, этот ров препятствовал осуществлению подкопа, который могли бы учинить враги, захвати они первую линию обороны.

На двор выходит упомянутый ранее пристроенный откосный гласис, защищающий три мощные башни; южная часть «верхнего замка» исполняла роль донжона – последнего рубежа обороны. Амбразуры гласиса свидетельствуют о применении т. н. больших арбалетов и эспрингалов («попрыгунчиков») – довольно редких одноплечевых стрелометов-катапульт тенсионного действия, помещавшихся в коробке. Двор был обрамлен длинными сводчатыми залами с крестчатыми сводами и «ломаными» арками. Зал, шедший по северной и западной стороне, сохранялся до последнего времени, имея длину 120 м при ширине в 8 м. Судя по всему, это было хозяйственное помещение – в южном конце находилась большая круглая печь, в северном углу – туалеты. На стене остались поучительные латинские граффити некоего иоаннита: «Sit tibi copia, Sit sapiencia, Formaque detur, Inquinat omnia sola, Superbia si comitetur», т. е. «Имей богатства, имей мудрость, имей красоту – но берегись гордости, которая губит все, с чем соприкоснется» (пер. Е.С.). С северо-востока к залу примыкала часовня, выстроенная методом рустовой кладки перпендикулярно замковым стенам, – одно из старейших помещений замка, датированное XII в. Стиль постройки – романский, размеры – 21,5×8,5 м. Свод тяжелый, цилиндрический; неф один, имеется апсида, в центре которой прорублено окно, освещавшее помещение, а над ним – амбразуры для стрельбы. Внутренние полукруглые арки делили помещение на три части.

На западной стороне двора – вход в т. н. Большой зал, 27×7,5 м, с пристроенной открытой лоджией, примечательной своим окном-розеткой. Характеризуется крестовыми сводами и окном с тройным тимпаном с растительной резьбой, уже на 1979 г. сильно поврежденной. К залу примыкала изящно украшенная каменной резьбой галерея, соединяясь с ним двумя дверными проемами с окнами, украшенными двойными арками. Помещение южной стороны двора – приземистый зал, исполнявший роль склада либо конюшни. Его перекрытие служит платформой верхнего двора (эспланадой), куда выходили помещения южных башен. Среди них – покои Великого магистра в готическом стиле Северной Франции: круглый зал, перекрытый сводами, опирающимися на 4 небольшие колонны с ажурными капителями, а два его окна были растесаны из бойниц и украшены внутренним фризом из пятилепестковых розетт.

Мамлюкский султан Бейбарс при поддержке контингента ассасинов овладел Краком в 1271 г. после осады с 3 марта до 8 апреля, и то – только внешними стенами (15 марта); остаток гарнизона в 300 человек отчаянно защищался, однако султан использовал военную хитрость – подложный приказ магистра сдаться, и иоанниты, как не только рыцари, но притом еще и монахи, не осмелились ослушаться и ушли в Триполи[236]. Мусульмане произвели некоторую перестройку замка, возвели две дополнительные башни, однако это не особо сказывается на восприятии Крака как латинской твердыни.

Во время нынешних военных действий захваченный игиловцами в 2013 г. Крак получил довольно серьезные, хотя и не фатальные повреждения (речь шла о повреждениях зала, хотя не уточнялось, которого – длинного во дворе или парадного большого), но при штурме войсками Асада в марте 2014 г. от удара авиабомбы правительственных войск рухнула одна из башен. Поскольку современная Сирийская война еще ждет своих беспристрастных исследователей (да окажутся ль такие вообще, вот в чем вопрос), ее отдельные события по-прежнему подаются совершенно с диаметрально противоположных точек зрения. Вот пример, когда частичное разрушение Крака выдается неким И. Крамником за большое достижение, сохранившее замок в целом: «По некоторым сведениям, в марте 2014 года вылет бомбардировщика Су-24МК с полученной из России управляемой авиабомбой решил судьбу древней твердыни госпитальеров – Крак де Шевалье близ Хомса, которая в 2013 году была захвачена террористами. Высокоточный боеприпас проделал брешь в укреплениях, которой воспользовались сирийские спецназовцы, ворвавшиеся в замок и уничтожившие боевиков. Этот шаг позволил сохранить историческую крепость: обычный для сирийской армии многодневный артобстрел превратил бы ее в руины».

Интересный пример фортификационного искусства противников крестоносцев – цитадель Алеппо, основные постройки которой датируются Х в. (хотя она сменила древние римские и византийские укрепления, о чем было упомянуто ранее). Многое сделали для ее укрепления Нур-ад-Дин в XII в. и аль-Малик аз-Захир на рубеже XII–XIII вв. Именно последний велел облицевать камнем весь холм и воздвигнуть знаменитую своим «кривым входом» входную башню, надстроенную в XV в. и соединенную с нижней отводной башней XV в. на месте бывших ворот. В 1979 г. еще сохранялись резные фигуры смеющихся и плачущих львов, олицетворявших победу и поражение… Многобашенную цитадель охраняет ров глубиной 20 м, шириной 30; в сердцевине цитадели некогда был средневековый дворец. В 2012 г. цитадель была атакована т. н. Свободной армией Сирии, но удержана правительственными войсками. Разумеется, это не прошло для нее бесследно, однако пока можно утверждать, что в целом памятник еще сохранился, хотя последнее страшное землетрясение в соседней Турции (6 февраля 2023 г.) причинило ему определенный ущерб, возможно, обусловленный полученными боевыми повреждениями.

Из церковной архитектуры Сирии эпохи Крестовых походов следует отметить как наиболее до последнего времени сохранившийся романский по стилю постройки, но готический по внутреннему оформлению (из-за разорения Саладином) трехнефный собор Нотр-Дам в Тартусе, выстроенный в стенах более ранней византийской церкви в 1120-е гг., святыней которой была икона, якобы написанная евангелистом Лукой. В 1188 г. он был укреплен башнями (их навершия на фасаде сейчас отсутствуют – зато есть минарет XX в.). Центральный неф покрыт бочкообразным сводом, меньшие боковые – кресчатыми, опирающимися на мощные боковые столпы с полуколоннами. Внутренние арки делят нефы на 5 частей, полукруглая апсида утоплена в толще стены, так что в плане собор представляет собой прямоугольник – его легче оборонять, той же цели служили и башни, в которых были оборудованы баптистерии (крестильни). Со времен французского протектората в его стенах – исторический музей, чья сохранность обеспечивается в т. ч. тем, что сейчас Тартус – русская военно-морская база; стоит отметить, что и в советское время он был пунктом материально-технического обеспечения ВМФ СССР и базой 30-го разведывательного авиационного полка ВВС Черноморского флота.

Собор Богоматери (Нотр-Дам) в Тартусе

Послесловие к эпохе Крестовых походов будет кратким. Династия Саладина недолго правила Египтом и Сирией: мамлюки, египетские воины-рабы, осознав свою силу, устранили последнего султана Айюбида и в 1250 г. овладели Египтом, в 1260 г. – Сирией, отразив наплыв монголов, а затем ликвидировав остатки государств крестоносцев (1291 г.). Борясь с ними, в 1400 г. свирепый Тамерлан опустошил Сирию, ведя по ней свои орды и индийских боевых слонов. Первым пал Алеппо, где Тамерлан устроил с местными богословами диспут, а потом велел сложить свою «фирменную» башню из отрубленных голов; далее пали Хама, Хомс, Баальбек, Дамаск (где некогда любил держать двор Бейбарс); покидая последний 19 марта 1401 г., Тамерлан увел с собой в Самарканд всех ремесленников – ткачей, оружейников, стеклодувов, горшечников, а также множество ученых. «Бесполезных» жителей, как обычно, вырезал – причем 30 000 человек были загнаны в большую мечеть и сожжены заживо, обвиненные в нечестивом поведении по отношению к… Али, зятю Мухаммеда, в 659 г. Не создав устойчивой власти, Тамерлан пошел из Сирии на Османскую империю, развеяв в прах ее могущество в битве при Анкаре и пленив самого султана Баязида Йилдырыма, а мамлюки вернулись в опустошенную и обескровленную страну. Она была разделена ими на 6 провинций (нийяб) – Алеппо, Хама, Дамаск, Триполи, Сафад и Эль-Карак. Во главе их стояли назначенцы султанов, как правило – такие же бывшие рабы, как и их повелители. Мамлюкское владычество в Сирии охарактеризовалось упадком и запустением. Укрепления крестоносцев по большей части были срыты, т. к. мамлюки опасались возвращения латинян, входы в гавани были перекрыты, а местное население выдворено из портов; друзов и шиитов практически насильно «обращали» в суннизм, с маронитами, монофизитами и армянами вообще не церемонились, обрекая мечу. Неудивительно, что при мамлюках население что Сирии, что Египта сократилось на треть. Но, несмотря ни на что, внутри Сирии, равно как и снаружи, зрели силы, через век с небольшим покончившие с тамошним владычеством мамлюков. Внешние силы – довольно оперативно воскресшее из пепла Тамерланова разорения Османское государство, начавшее безостановочную экспансию. Внутренние – многочисленные ливанские феодальные вожди, чья способность к выживанию уже не первый век оттачивалась постоянным лавированием меж мусульманскими и латинскими властителями, монгольскими и мамлюкскими завоевателями. В битве 1516 г. под Алеппо турецкого султана Селима Грозного (1465–1520 гг., правил с 1512 г.) с мамлюкским султаном Кансухом последнего хватил инсульт после известия об измене алеппского наместника Хайр-бея и при виде того, как турки в упор расстреливали из пушек и мушкетов доблестную сирийскую и бедуинскую кавалерию, бросавшуюся на врага в самоубийственных атаках. В цитадели Алеппо Селим захватил сокровищницу мамлюков на миллионы динаров, затем перебрался в Дамаск и уже оттуда пошел на Египет, овладев им в следующем году. Народ Сирии, по меткому определению Хитти, «как нередко бывало и раньше, приветствовал новых хозяев как избавителей от старых». Именно при турецкой власти у него сложилось понимание того, что можно, пожалуй, попробовать прожить и без хозяев. Насколько это у него получилось – вопрос, скорее, риторический, современная обстановка не дает ни малейшего шанса ответить на него положительно. Остается, по крайней мере, рассмотреть его.