В эпоху римского владычества Сирия несколько веков выполняла роль боевого фронтира, препятствуя натиску парфян, поэтому в эпоху империи она относилась к разряду проконсульских провинций, над которыми бдел лично император, и была постоянным полем боя в хронических Римско-персидских войнах[88]. Овладение рассыпавшейся на части бывшей державой Селевкидов не вызвало у римлян никаких особых проблем, и бывшее независимое царство в 64 г. до н. э. стало римской провинцией. Что говорить, если, по суровому замечанию И. Дройзена, погрязшие в гражданских войнах греко-македоняне, обитатели селевкидских городов, «все более и более стали склоняться к распутной жизни Востока и вполне предались шумным публичным кутежам, они выступали в поход друг против друга в сопровождении множества вьючных ослов, переносивших вина и лакомства, дудки и флейты, словно шли не на войну, а на вакханалии». Возможно, немецкий автор имел в виду следующий фрагмент из Посидония, сохраненный Афинеем: «Стоик Посидоний, рассказывая о войне апамейцев с лариссийцами (между 145 и 140 гг. до н. э. – Е.С.), в третьей книге «Истории» пишет вот что: «Расхватав кинжалы и копьеца, грязные и ржавые, покрыв головы широкополыми шляпами, затенявшими лицо, но не стеснявшими горла, они тащили за собой ослов, нагруженных вином и разными кушаньями вместе с фотингами и монавлосами, отличными на гулянках, но никак не на войне». А презрительное мнение римских полководцев о селевкидских вояках уже было изложено ранее, когда последние того заслуживали еще гораздо меньше.

Правда, и сам Рим последовательно прикладывал руку к упадку царства Селевкидов после прямого военного разгрома, учиненного им при Магнесии, – как верно пишет профессор В. С. Сергеев, «неудачи последних Селевкидов в значительной мере обусловливались хитрой политикой Рима, желавшего расчленения царства Селевкидов и поэтому поддерживавшего все враждебные Селевкидам коалиции. Внешняя слабость и внутренняя коррупция достигли такой большой степени, что в 64 г. до н. э. оставшаяся часть царства Селевкидов автоматически превратилась в римскую провинцию Сирию».

Ее привел под римское ярмо Помпей Великий в рамках осуществляемого им разгрома Митридата. Плутарх пишет просто: «Помпей… спустился в Сирию и под предлогом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну провинцией и достоянием римского народа. Помпей покорил также Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая наказанию тиранов, захвативших их. Больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая опоры городов и царей. Куда он сам не мог прибыть, он посылал своих друзей»[89]. Но здесь древний автор кое в чем не совсем прав – нельзя ж быть всеведущим во всем! Речь об отсутствии законных царей (несмотря на то что Тигран изрядно «прополол» селевкидских отпрысков (так, «исчезли» Филипп, сын Грипа, и Антиох Х, сын Кизикена, один, Антиох XIII, вроде бы еще оставался, причем с римского благословения – см. выше, да и прочих претендентов хватало) и ликвидации тиранов.

Антиох XIII, внук Кизикена, оставленный на царствии Лукуллом, решил верноподданно обратиться к пришедшему в Сирию Помпею с прошением, видимо, подтвердить его право на трон предков (или избавить его от плена хомсского эмира и вернуть на царствие, см. ниже), но римский полководец с презрением отказал ему, как пишет Юстин: «То, что даровал Лукулл, впоследствии отнял Помпей, который сказал [этому] претенденту [на престол], что если бы даже Сирия желала иметь его царем, а не отказывалась от него, и то он не поставил бы в цари человека, который в течение семнадцати лет, пока Тигран правил Сирией, скрывался в каком-то укромном уголке Киликии, а теперь, когда Тигран побежден римлянами, требует награды за чужие труды. Поэтому, раз Антиох не отнял власть у того, кто ею завладел, то и он, Помпей, не отдаст Антиоху того, что тот уступил Тиграну, потому что Антиох не сумеет защитить Сирию и сделает ее опять жертвой разбойничьих набегов иудеев и арабов. Поэтому Помпей превратил Сирию в провинцию. Так постепенно весь Восток из-за раздоров между царями-родичами перешел в руки римлян». Юстин косвенно намекает на слухи о том, что сами антиохийцы дали взятку римлянам, только чтоб они не посадили им этого царя. Позже его убил арабский вождь Шемаш-Герам (Сампсигерам), овладевший Эмисой (Хомсом).

Когда – точно неизвестно, но приводимая иногда дата – 67 г. до н. э. – идет в противоречие со всем рассказом Юстина – как бы в этом случае Антиох мог встретиться с Помпеем – три года спустя после своей смерти? Однако некоторые схватываются за эту дату, оправдывая ею сведения Плутарха о том, что Помпей не застал в Сирии законных царей. Э. Бивен принадлежит к сторонникам версии Юстина и передает версию Вилькена по этому поводу: «Когда в 64 г. до н. э. Помпей, выгнав Митридата из Азии, явился в Сирии, как завоеватель, чтобы уладить дела от имени Рима, он получил прошение от Антиоха XIII, который хлопотал, чтобы ему вернули трон… Был ли Антиох в этот момент пленником Сампсигерама? Кун считает, что это так и было; Вилькен думает, что это невозможно. То, что так дело обстояло раньше, – это точно; то, что так было потом, – тоже, поскольку именно Сампсигерам убил его. Вилькен остроумно предполагает, что Сампсигерам хотел, чтобы Антиох стал царем, чтобы Сирия не превратилась в римскую провинцию, и поэтому предоставил ему свободу, чтобы тот мог обратиться к Помпею, и что, когда Помпей отказался, он снова лишил его свободы». А потом и убил.

Еще пара селевкидских царевичей пыталась закрепиться в Египте, но одного задушила египетская царица, другой благоразумно бежал. Однако, подобно ильфо-петровским детям лейтенанта Шмидта, вплоть до III в. н. э. в разных частях Римской империи появлялись люди, претендовавшие на происхождение от Селевка Никатора, средь которых была жрица Артемиды из Лаодикеи-на-море, Гай Юлий Антиох Филопапп, воздвигший в Афинах знаменитый монумент, сохранившийся доныне, и придворная дама супруги императора Адриана Сабины, корявыми стихами расписавшаяся на египетском колоссе Мемнона.

Что же касается сирийских тиранов, то, как показал Г. Берве, они продолжали прекрасно существовать и далее, выполняя роль своеобразных дойных коров, платя явное отступное за сохранение своих насиженных мест и питательных угодий. На кого все это ложилось? Естественно, на народ. Сирийских тиранов доил Помпей Великий, готовясь к схватке с Цезарем – последний так и пишет: «Помпей… собрал много кораблей из Азии, с Кикладских островов, с Керкиры, из Афин, с Понта, из Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта и распорядился построить большой флот также и во всех других местах. Кроме того, он наложил контрибуцию на Азию, Сирию, на всех царей, династов и тетрархов и на ахейские республики, много денег он заставил уплатить так же римские корпорации в принадлежащих ему провинциях». Проконсул Габиний в 57/56 гг. до н. э. заключил с ними прямой договор о подобных выплатах; после злосчастной для Помпея Фарсальской битвы, проигранной Цезарю, сторонник проигравшего, Метелл Сципион, взыскал с сирийских тиранов весьма большие суммы. «Тираном Ливана» в 47 г. до н. э. был некто Птолемей, сын Соэма. Когда Сирия досталась республиканцу Кассию, число платежеспособных тиранов еще больше увеличилось, так что даже Иосиф Флавий отмечал, что в 43/42 гг. до н. э. вся страна была поделена на тиранические владения. Некто Марий из Тира, ставленник или сторонник Кассия, распространил свою власть на Галилею и умудрился пережить падение своего патрона, для подкрепления своих позиций не побрезговав обратиться за помощью к парфянам. Таких, как он, сирийских тиранов – сторонников парфян, зачистил в своем – в целом, катастрофическом – Парфянском походе Марк Антоний.

Сирия также стала для римлян удобнейшим плацдармом для наблюдения и совершения оперативных вмешательств в окрестные земли (каким она была и для Антигона Циклопа, и для Селевка). Из Сирии римляне регулярно отправлялись против Парфии, арабов и Египта; в последнем случае, например, тот же наместник (в должности в 57–54 гг. до н. э.) Авл Габиний, да и осажденный в Александрии Цезарь (100–44 гг. до н. э.) также держался, ожидая подкрепления именно из Сирии: «Еще в самом начале Александрийской войны Цезарь послал за подкреплениями в Сирию и Киликию Митридата из Пергама… Полная симпатия азиатских общин и личная энергия Митридата позволила ему быстро организовать большие силы, с которыми он и достиг Пелусия сухим путем, соединяющим Египет с Сирией».

Сирия хоть и не была для Рима хлебной житницей, подобно Латинской Африке и Египту, своими богатствами, ресурсами и транспортно-купеческими связями она представляла собой важную часть империи – не хлебом ведь единым жив человек. Мамертин в панегирике Юлиану Отступнику (331–363 гг., правил с 361 г.) в 362 г. н. э. именует Сирию богатой и плодородной. Статистика по народонаселению римской Сирии начала нашей эры следующая: всего – примерно 10 миллионов человек (в позднеантичное время сократившееся до 6 миллионов), из них жителей Апамеи – 400–500 тысяч, Антиохии – 300 тысяч, Селевкии-на-Тигре – 600 тысяч (во времена Марка Аврелия уже куда меньше, 300–400 тысяч), Иерусалима перед разрушением Титом – порядка 100 тысяч.

Разумеется, Рим, со своей стороны, тоже вкладывал в Сирию средства и силы – Павсаний упоминает о трудах Тиберия (42 г. – 37 г. н. э., правил с 14 г. н. э.): «Так как река Сирии, Оронт, не везде до моря течет по ровному месту, но по скалистым протокам и порогам, и с них стремительно несется вниз, то римский император, пожелав, чтобы было возможно плыть на кораблях вверх по течению до города Антиохии, велел выкопать удобный для плавания канал, затратив на это много труда и денег, и отвел в него течение реки».

При Октавиане Августе (63 г. – 14 г. н. э.) в Сирии размещались 4 легиона, из них при Адриане один был передан палестинскому наместнику из ведения сирийского; еще 3 легиона размещались в Иудее. При этом говорить о каком-то постоянном составе тамошнего контингента невозможно: легионы постоянно переводились с места на место, и даже печально знаменитый IX легион, якобы разбитый в Британии в начале правления Адриана (76–138 гг., правил со 117 г.), вполне мог погибнуть в Палестине при подавлении восстания Бар-Кохбы (132–135 гг. н. э.). В Сирии отметились IV Скифский легион, Х «Фретензис» и др. По сведениям Иосифа Флавия, еще в его время большая часть сирийских легионов комплектовалась из местных уроженцев, что было не особо типично, однако «сирийские римляне» служили Риму верой и правдой, подавляя восстания своих вынужденных соседей-иудеев.

Руины Апомеи на Оронте

Сохранились 4 письма примерно 30 г. до н. э., полные похвалы и привилегий, дарованных Октавианом сирийскому наварху (флотоводцу) Селевку из города Розос (обнаружены в 1934 г.). Они явно показывают, как власть старалась привлечь к себе провинциальное население, и заслуживают публикации целиком:

«I. «Год… месяца Аппелая Император Цезарь, сын. Божественного Юлия, император в четвертый раз, приветствует архонтов, совет и народ священного, неприкосновенного и автономного города Розоса. Я и мое войско пребываем в здравии. Ниже написанное взято со стеллы, которая находится на Капитолии в Риме. Это должно быть помещено в вашем общественном архиве. Копию пошлите в Таре совету и народу, в Антиохию совету и народу… [пропуск] чтобы была поставлена. Прощайте».

«II. Цезарь, император, триумвир по устройству государства. По закону Мунация и Эмилия даны(?) права римского гражданства и льготы по налогам со всех имуществ в следующих ыыражениях: Поскольку Селевк, сын Феодота, розосец, сражался вместе с нами и под нашим командованием… из-за нас испытывал несчастия и подвергался опасностям, ничего не щадя для преодоления трудностей, показал всю преданность и верность государству, соединил собственные интересы с нашим благополучием, претерпевал ущерб ради государства и народа римского, как при нас, так и в нашем отсутствии, приносил нам пользу.

§ 1. Ему и родителям его, детям, родившимся от него, жене, живущей с ним… даем гражданство и освобождение от всех налогов сообразно тому, как распространяется это на тех, кто пользуется полными правами гражданства и освобождением от налогов; да будут они освобождены от военной службы и от городских литургий[90].

§ 2. Сам вышепоименованный, его родители, дети, рожденные от него, пусть будут приписаны к трибе Корнелиев, и пусть там он подает голос и… да будет. И если пожелает пройти ценз… пожелает быть в Италии…

§ 3. Поскольку вышеозначенный, как и жена, и родители, и дети, рожденные от него, до получения прав римского гражданства был свободен от податей и повинностей… и, став римским гражданином, свободным от повинностей, если по закону пожелает пользоваться, да будет ему позволено; жреческие же обязанности… почести, привилегии… какие он имел ранее, пусть пользуется [ими] согласно полным правам и на основании всех преимуществ.

§ 4. Никто из сборщиков налогов или прокураторов… на постой или зимовку.

§ 5. Азию и Европу… ему самому, детям его, жене его.

§ 6. …брак… закону Атлия и закону Юлия.

§ 7. …ему в города или области Азии и Европы… если он привозит или вывозит ради своей пользы из города или из области… если он из города или из области вывозит ради своей пользы принадлежащее ему поголовье… ни один город, ни один откупщик налогов не должен со всех этих предметов взимать с Селевка пошлину.

§ 8. [Если кто-нибудь] захочет их обвинить… вызвать в суд, возбудить иск, добиться решения, во всех этих случаях, если они хотят судиться у себя дома по собственным законам или в свободных городах, или у наших магистратов и промагистратов, выбор их… чтобы никто, иначе как здесь написано, не судил бы и не выносил бы решений. Если же приговор по делам против них будет в противоречии с этим, да будет он недействителен.

§ 9. Если кто-нибудь захочет выступить с обвинением вышепоименованного, родителей, жены, детей и потомков, предъявив обвинение, грозящее по предварительному установлению смертною казнью… пусть имеют право принять участие в посольстве к нашему сенату, нашим магистратам и промагистратам… посылать, посольства ради своих интересов. Всякий же город, всякий магистрат, если он не выполнит этого или будет действовать вопреки этому, или будет знать о противоречащем этому, или возьмет залог против него, или недобросовестными поступками воспрепятствует тому, чтобы вышепоименованные пользовались установленными привилегиями, обязан заплатить штраф в сто тысяч сестерциев в пользу народа римского. Деньги же надлежит взимать или в провинциях нашим магистратам и промагистратам, или же сделать это в Риме… Если [осужденный] дает надежное поручительство в этой сумме, таковое пусть принимается. Ради исполнения вышесказанного пусть позаботятся и примут меры наши магистраты и промагистраты, наблюдающие за исполнением».

III. «Года… месяца Дистра 15, император Цезарь, сын божественного, император в шестой раз, консул в третий раз, избранный консулом в четвертый раз, приветствует архонтов, совет и народ священного, свободного и пользующегося правом убежища города Розоса. Если вы здравствуете, это хорошо, сам я с войском пребываю в здравии. Послы, направленные к нам: Селевк, мой наварх, Гер, Калли… Сим и…ер, Симмах, мужи добрые от народа доброго, дружественного и союзного, прибыли ко мне в Эфес и вели беседу по тем вопросам, по каким было им поручено. Я оказал хороший прием этим людям, найдя их мужами достойными, любящими родину, и принял от них почести, а также венок. Постараюсь, когда прибуду в ваши края, сделать вам добро и сохранить вместе с тем привилегии вашего города. Сделаю это я охотно ради наварха Селевка, сражавшеюся со мной в течение всего времени войны, во всем отличившегося и всегда дававшего подтверждение своей преданности и верности, который не упускал ни одного случая, прося за вас, проявляя усердие и готовность при защите ваших интересов. Прощайте».

«IV. Года… месяца Апеллая девятого числа. Император Цезарь, сын божественного, император в третий раз, консул в четвертый раз приветствует архонтов, совет и народ священного и пользующегося убежищем города Розоса. Если вы здравствуете, хорошо, а сам я с войском пребываю в здравии. Селевк, ваш согражданин и мой наварх, сражался за меня во всех войнах и показал многие примеры преданности, верности и мужества, и, как сражавшийся за нас и отличившийся, он удостоен был пожалованием таких привилегий, как освобождение от налогов и права гражданства. Его я и ставлю вам в пример, ибо такие-то люди проявляют усердие вследствие благожелательности к своей родине. Я охотно сделаю вам все, что в моих силах, ради Селевка, без боязни посылайте ко мне смело с просьбами обо всем, о чем вы думаете. Прощайте».

Впрочем, Сирия на то и Сирия, восточная страна роскоши, неги и распущенности. Как ей не переварить суровых воинов Рима? Свои-то уж давно ко всему привыкли… А. Д. Назаров полагает, что Плиний Младший описывает именно сирийских вояк в письме своему другу Титию Аристону, т. к. при Домициане (51–96 гг., правил с 81 г.). Плиний служил в Сирии войсковым трибуном[91]: «И мы в молодости были на военной службе, но в то время храбрость была в подозрении, а бездеятельность в цене, у вождей не было авторитета, а у солдат послушания; никто не командовал, никто не повиновался; все было разнузданно, спутано, извращено; все вообще следовало скорее забыть, чем запомнить».

Корнелий Фронтон в 163 г. жаловался, что воины в Антиохии больше заботятся о своем внешнем виде, нежели о службе, император Марк Аврелий (121–180 гг., правил со 161 г.) с возмущением писал префекту, что сирийские легионеры «утопают в роскоши и усвоили нравы Дафны», а в биографии Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.), написанной Элием Лампридием, сказано: «Когда он прибыл в Антиохию и ему сообщили, что воины проводят время в банях, с женщинами, в наслаждениях, он приказал всех их схватить и заключить в оковы», – после попытки бунта, вызванной арестом сослуживцев, легион был разоружен и раскассирован, но через месяц по настоятельным просьбам воссоздан – однако трибунов его император «предал казни за то, что вследствие их нерадивости воины предавались роскошной жизни в Дафне…».

Римский сирийский флот был крайне скромен и относился к разряду эскадр средиземноморских провинций. Единственное, сохраненное историей имя его префекта – Секст Корнелий Декстер, получивший свою должность рескриптом императора Адриана и до того командовавший алой (конным подразделением союзников) при подавлении восстания Бар-Кохбы. Ч. Старр полагает, что сирийский флот возник при Августе, был выстроен из древесины ливанских кедров, базировался на Селевкию; его главной функцией являлась охрана коммуникаций и патрулирование побережья Сирии; также, возможно, борьба с иудейскими пиратами, чьей базой была Иоппия (Яффа), пока ее не взяли римские сухопутные войска, а корабли корсаров Иеговы не погубил шторм. Корабли сирийского флота мельком, но неоднократно упоминает Тацит, повествуя о кипучей деятельности «человека неукротимого нрава», «отца легионов», наместника Сирии Гнея Пизона (консула 7 г. н. э., репрессирован в 19 г.), особо подчеркивая, что, когда Пизона свергала центральная власть, а он усиленно и притом вооруженно сопротивлялся, моряки classis Syriaca не поддержали его: «Между тем Пизон тщетно попытался овладеть флотом, ожидавшим невдалеке исхода сражения». Также Веспасиан (9–79 гг., правил с 69 г.), фактически обязанный своей властью сирийским и иным занятым в Иудейской войне легионам и флоту, позже отличил его.

Границы сирийской провинции не оставались неизменными, да и составляющие римской Сирии – тоже; гражданская война в Иудее привела к антиримскому восстанию и, как вполне логичное следствие, ее разорению, включая гибель Иерусалимского храма (70 г. н. э.); большое количество пленных было отправлено на тяжкие работы и в амфитеатры по всей империи. Вот свидетельство Иосифа Флавия об участи иерусалимлян: «(Фронтон) казнил мятежников и разбойников, выдававших друг друга, и выделил самых высоких и красивейших юношей для триумфа. Из оставшейся массы Тит отправил тех, которые были старше 17 лет, в египетские рудники, а большую часть раздарил провинциям, где они нашли свою смерть в театрах, кто от меча, кто от хищных зверей; не достигшие же семнадцатилетнего возраста были проданы… 11 000 умерло от голода». И о пленных евреях, нашедших свою смерть в играх на территории «большой Сирии», в частности: «Во время своего пребывания в Кесарии Тит блестящим образом отпраздновал день рождения своего брата (Домициана. – Е.С.), в честь которого много пленных иудеев было предано смерти. Число погибших в бою с животными, сожженных и павших в битвах, устроенных между самими пленниками, превышало 2500. Но все это и другие бесчисленные виды мученической смерти, которым подвергались иудеи, казались римлянам чересчур легким наказанием. Из Кесарии Тит отправился в Берит – римскую колонию в Финикии, где он оставался более продолжительное время и ко дню рождения своего отца устроил блестящие игры и всевозможные празднества с еще большими затратами. И здесь опять множество пленников погибли точно таким же путем, как и раньше».

Шествие с трофеями, захваченными в Иерусалиме, и пленными евреями. Рельеф Арки Тита. 82 г. н.э.

Поскольку уцелевшие в Палестине иудеи не мирились со своей участью и периодически восставали, после очередного (и последнего) восстания Бар-Кохбы Иерусалим был практически стерт с лица земли (135 г.), и его место занял вполне римский город Элия Капитолина. Для истории христианства оба этих события будут просто судьбоносными, но об этом будет рассказано в свое время и в своем месте. Равно как и об истории Пальмирского царства, как-то «внезапно» образовавшегося на территории римской Сирии и дошедшего до завоевания Египта и доброй половины Малой Азии, после чего низвергнутого римскими легионами в небытие. Его блистательная и трагическая история обычно держит в тени историю еще одного «возникшего» там царства – арабов-набатеев со столицей в Петре, в лучшие времена владевшее Келесирией вплоть до Дамаска. Только в 106 г. н. э. его окончательно покорил римский наместник Корнелий Пальма, и его земли образовали отдельную – Аравийскую – провинцию. Марионеточным царством была сирийская Коммагена, окончательно лишенная своего призрачного статуса при Веспасиане, также и Иудея – до ее уничтожения. Насколько сильна была власть Рима среди всех этих разнородных племен и их шейхов, остается только гадать, хотя в принципе ответ налицо, как пишет А. Ранович: «В сущности Сирия окончательно так и не была организована как провинция вплоть до Диоклетиана. Помпей, так же как и после него правитель Сирии Габиний, должен был считаться с существующим положением и видел свою задачу на первых порах в том, чтобы подчинить все многоразличные области Сирии, не совершая коренной реорганизации их, а лишь раздробляя их и ослабляя их военную мощь». В этом отношении показательно свидетельство Иосифа Флавия о съезде местных царей (или уж, скорее, царьков) и реакции на него наместника Сирии Вибия Марса: «Агриппа (I, «царь» Иудейский, вполне эллинистическо-римский по духу, даже устраивавший гладиаторские бои. – Е.С.) отправился в галилейский город Тивериаду. В это время Агриппа пользовался уже большим уважением в глазах прочих царей. Поэтому к нему сюда съехались Антиох, царь Коммагены, Сампсигерам, царь эмесский, Полемон, владетель Понта, и, наконец, его собственный брат Ирод, царь халкидский. Всех этих лиц Агриппа принял радушно и любезно, выказывая тем самым большое великодушие, почему эти цари и считали его достойным своего почетного посещения. Пока гости еще были у него, прибыл сирийский наместник Марс. Желая почтить в его лице римлян, царь Агриппа выехал ему навстречу за семь стадиев от города. Впрочем, этот же самый поступок его относительно Марса послужил поводом к недоразумению. Дело в том, что Агриппа выехал к нему навстречу в сообществе прочих гостивших у него царей. Однако это согласие между последними и такая их дружба показались Марсу подозрительными, так как он полагал, что столь тесное общение нескольких правителей между собою не может быть особенно полезно в римских интересах. Поэтому Марс вскоре послал к каждому из царей по одному из своих приближенных и советовал каждому немедленно вернуться в свою область. Агриппа отнесся к этому поступку Марса с крайним неудовольствием, и с этих пор между ними установились дурные отношения».

Из ранних административных попыток Рима в Сирии стоит отметить образование (видимо, еще при Помпее) области т. н. Десятиградия (Декаполиса) в Заиорданье, куда, по Плинию, входили Дамаск, Филадельфия, Рафана, Скифополь, Гадара, Гиппос, Дий, Пелла, Гераза, Каната; правда, список периодически менялся, ряд городов входит в нынешнее королевство Иордания (Филадельфия теперь столица, Амман; руины Джераша [Герасы] широко известны), Гадара «отметилась» в Новом Завете рассказом о местном бесноватом и утопленных свиньях[92].

Иосиф Флавий оставил интересное свидетельство греко-иудейского конфликта населения Антиохии после взятия Титом Иерусалима, которое следует здесь привести: «В то же время случилось, что оставшиеся в Антиохии иудеи подверглись обвинениям, которые грозили им опасностью: против них восстали коренные граждане, отчасти вследствие возведенной на них тогда же клеветы, отчасти вследствие прежних происшествий. О последних я должен вкратце сообщить, чтобы сделать понятным рассказ о первых. Известно, что иудейский народ рассеян по всей земле между обитателями различных стран. Большая часть Сирии, как соседняя страна, ими населена, а в особенности много их в Антиохии, как в величайшем городе Сирии. К тому еще цари, последовавшие за Антиохом, позволяли им свободно селиться. Этот Антиох, по прозвищу Эпифан, при разрушении Иерусалима разграбил и храм, но его преемники возвратили антиохийским иудеям медную храмовую утварь, установили ее в их синагоге и предоставили им одинаковые права гражданства с эллинами. Встречая такое же обращение и со стороны позднейших царей, иудейское население в Антиохии с течением времени значительно разрослось. Они украсили свою святыню высокохудожественными и драгоценными дарами и, привлекая к своей вере множество эллинов, сделали и этих последних до известной степени составной частью своей общины. В то время, когда объявлена была война, и Веспасиан только что прибыл сухим путем в Сирию, когда ненависть к иудеям возгорелась повсюду с ужасающей силой, выступил один из них, по имени Антиох, пользовавшийся почетом благодаря тому, что его отец состоял представителем антиохийских иудеев, и публично в театре перед собранием граждан обвинил собственного отца и других иудеев в том, что они решили между собой сжечь весь город в одну ночь; одновременно с тем он указал на некоторых иногородних иудеев как на соучастников этого замысла. Услышав об этом, народ не мог удержать свой гнев: он потребовал возвести немедленно костер, и тут же в театре все выданные иудеи были сожжены. Вслед за этим эллины набросились на остальную массу иудеев, предполагая, что чем скорее отомстят им, тем вернее они спасут свой родной город. Антиох еще больше разжигал их ярость и, чтобы убедить всех в перемене своего образа мыслей и в своем презрении ко всему иудейскому, он вызвался совершить жертвоприношение по эллинскому обряду и предложил принудить остальных иудеев к принесению жертв, а отказавшихся от этого считать заговорщиками. Антиохийцы приступили к этому испытанию. Только немногие уступили, все же отказавшиеся были казнены. Тогда Антиох получил от римского военачальника отряд солдат и с их помощью жестоко притеснял своих сограждан, запрещая им также праздновать субботу и заставляя их в этот день выполнять повседневные работы. С такой настойчивостью умел он преследовать свои принудительные меры, что не только в Антиохии, но и в других городах было приостановлено на некоторое время празднование субботы.

Вскоре после того как в Антиохии были возбуждены эти преследования против иудеев, последних постигло другое несчастье. Этот именно случай и подал мне повод к описанию предыдущего. Сгорели в Антиохии четырехугольный рынок, городское здание, архив и царский дворец; только с большими усилиями удалось остановить распространение огня на весь город. Антиох объявил виновниками пожара иудеев. Такая клевета, брошенная в ту минуту, когда все находились еще под свежим впечатлением случившегося несчастья, могла бы иметь успех даже в том случае, если бы антиохийцы не были еще раньше предубеждены против иудеев, но Антиох не преминул подтвердить свои показания ссылками на прошедшее и таким образом довел граждан до того, что они, хотя и никто не видел, чтобы иудеи подложили огонь, с бешеной яростью готовы были обрушиться на оклеветанных. Только с трудом они были обузданы легатом Гнеем Коллегой, потребовавшим, чтобы ему было предоставлено право прежде всего сообщить о случившемся императору (Веспасиан хотя послал уже в Сирию в качестве правителя Цезенния Пета, но последний еще не прибыл). Тем временем Коллега тщательным следствием установил истинную причину происшествия; иудеи, на которых Антиох взвалил всю вину, оказались ни к чему не причастными: весь пожар был делом рук нескольких погрязших в долги негодяев, которые вообразили, что, если они истребят здание совета и общественный архив, тогда к ним нельзя будет предъявить никаких требований. Но пока над иудеями тяготело обвинение, они находились в большом страхе».

Во II в. н. э. Сирия достигла, видимо, максимального расцвета, а потом – вместе со всей империей города Сирии постепенно приходили в упадок, самоуправление было фиктивным, пышные должности отцов города являлись пустой маской для разорительных обязанностей магистратов, а «деревне», по-прежнему далекой от греко-римской культуры, вообще милостиво разрешалось только эти самые города кормить. Налоги и повинности, в целом, оставались такие же, как при Селевкидах (в смысле видов), однако налоговый пресс римлян был порой очень тягостен (об этом можно прочитать у Аппиана, Тацита и др. древних авторов), усугубляясь произволом сборщиков, которых иудейская Мишна открыто приравнивает к разбойникам: «Не платят “милостыни” ни из кассы сборщиков, ни из кошеля воров, ибо это грабленные деньги». Недоимки взыскивались сурово, нередким гостем в бедных семьях был голод. А. Ранович пишет, приводя показательные примеры: «“Римский мир” позволял богатым богатеть, а бедных ввергал в нищету. Мы можем судить о бюджете средней и малоимущей семьи по нормам, предусматриваемым Мишной для содержания жены (Кет. V, 8): “Кто выдает жене своей пропитание через посредника, тот должен дать ей в неделю не менее 2 каб пшеницы или 4 каба ячменя (р. Иосе сказал: только р. Измаил, который жил около Идумеи, назначал женам ячмень) и дает полкаба стручковых плодов и пол-лога масла и каб сушеных смокв или мину смокв свежих[93]; а если у него этого нет, то он назначает ей соответствующее количество из других припасов; и дает ей кровать, миппац (циновку), плетенку и дает ей покрывало на голову и пояс на бедра, пару башмаков к каждому празднику и платья стоимостью 50 зуз ежегодно; при этом он не дает ей нового платья летом, а подержанного осенью, но дает ей платье стоимостью 50 зуз осенью, потому что она летом надевает обноски”. Тосефта к этому разъясняет: “И он дает ей кубок, котел, кувшин, светильник и фитиль; вина он ей не дает, так как жены бедняков не пьют вина; подушки ей не полагается, так как жены бедняков не спят на подушках”. Таков был идеальный (по закону) жизненный уровень рядового трудящегося».

Ф. Хитти справедливо пишет, что «главная услуга, оказанная римской администрацией сирийской провинции, заключается в иммунитете от гражданских беспорядков и защите от внешних врагов. А кроме того, она открыла перед Сирией более широкий рынок – мировой». Из положительных моментов римского владычества несомненны дорожное и прочие виды строительства, а также водоснабжение и ирригация. Знаменитый ритор Либаний, учитель Св. Иоанна Златоуста, в IV в. пишет в своей «Похвале Антиохии»: «И теперь, чем мы особенно побеждаем, это то, что город у нас снабжен орошением. И хотя бы иной бесстыдно оспаривал прочие преимущества его, при поминании о его водах все уступают. Красоты мы побеждаем количеством, количество красотою, вернее же изобильное количеством, привлекательное красотою. Каждая из общественных бань изливает воды, сколько река, а из частных одни, как те, другие разве не многим менее. У кого же есть средства возвести баню в дополнение к прежним, в виду обилия влаги он смело возводить и не боится, чтобы, быв отделана с высшим изяществом, она не получила прозвания “томимой жаждою”, по скудости Нимф, но так далек он от того, чтобы по недостатку воды приходилось отказаться от своего рвения, что и тот, у кого такого рвения немного, имеет побудительным мотивом самые воды. Поэтому всякая городская часть гордится отделкою частных бань, которые превосходят это свое название. Ведь они настолько красивее общественных, насколько меньше их размерами, и между жителями разных частей большой спор о том, что у каждой такая самая красивая. Можно усмотреть богатство источников в количестве домов. Дело в том, что сколько домов, столько водоемов, вернее же при каждом их много, и большинство мастерских прикрашено этим. Поэтому мы не вступаем в борьбу около общественных водоемов, кто вперед кого зачерпнет воды, что удручает многие города из богатых золотом. У них сильная толкотня вокруг водоемов, плач из-за разбитой посуды, раны подле источников. У нас же, благодаря тому, что у каждого водоем внутри дома, общие текут напоказ. Прозрачность же воды хорошо можно проверить тем путем, если, наполнив водовместилище, остановить приток в него воды. Подумаешь, он – пустой. Так дно отчетливо блестит под водою. Поэтому не знаю, зрелище это может ли скорее разжечь жажду, чем утолить. Так оно и позывает выпить, и заранее, еще до вкушения, радует».

Руины римских бань Берита

Из отрицательных явлений, привнесенных римлянами, помимо тяжких налогов и повинностей – гладиаторские игры и иные кровавые цирковые зрелища; в области права заметны взаимные влияния – славны были местные юридические школы, особенно Берита (Бейрута), основанная Септимием Севером и существовавшая несколько веков; из нее вышли Папиниан Эмесский (150–212 гг., казнен Каракаллой) – советник императрицы Юлии Домны, и Ульпиан Тирский (170–228 гг., убит при воинском мятеже), а позже император Византии Юстиниан назвал Берит «матерью и кормилицей законов» (он многое вобрал в свое законодательство из творений сих двух мужей, а помогал ему третий знаменитый бейрутец-законовед, Дорофей); существовал даже т. н. особый императорский «Сирийский сборник» V в. н. э. для восточной части империи.

Так мы плавно переходим к демонстрации того, что «движение» было двусторонним, и не только Рим влиял на Сирию, но и Сирия – на Рим. Еще Ювенал ворчал в одной из своих сатир:

Первым делом, конечно, Сирия пленяла роскошью и диковинами – ее купцы оставили свои следы во всех уголках империи[94], философией и различными божествами, прежде всего – знаменитой Сирийской богиней (о ней – чуть позже), храмы которой покрывали практически всю империю: Павсаний упоминает подобные храмы в Греции, Диодор пишет, что под ее влиянием воздвиг восстание против римлян на Сицилии апамеец Евн[95], в британском Карворане есть надписи сирийской Богине-Матери, иначе – Хаммии, от сирийских стрелков – скорее всего, упоминаемых Ф. Хитти пальмирских. Вот одна из них (пер. с англ. – Е.С.): «Сирийской богине при Кальпурнии Агриколе, легате-пропреторе Августа, Лициний Клемент, префект первой когорты хамийцев, (соорудил это)». Вторая – еще более интересна, в ней в виде религиозной аллегории представлены император североафриканского происхождения (ливиец) Септимий Север, окончивший свои дни в Британском походе, и его жена, сирийка Юлия Домна (о них см. ниже) (пер. с англ. – Е.С.): «Дева в своем небесном чертоге едет на льве, подательница зерна, установительница закона, основательница городов, благодаря чьему дару наша благая удача – познать богов; вот, это Мать богов, Мир, Честь, Церера, Сирийская богиня, взвешивающая на своих весах жизнь и законы. Сирия послала созвездие, видимое на небе, в Ливию, чтобы там получить поклонение. От нее мы все узнали это. Так, ведомый божеством, Марк Цецилий Донациан понял это, служа трибуном на почтовой службе префекта милостью императора»[96]. Также в Корбридже есть надписи сиро-финикийским Астарте и Мелькарту; надписи сирийскому богу, известному как Юпитер Долихен, обнаружены в Великом Честерсе, Корбридже, Пирсбридже. Удивительного в этом ничего нет, это было то самое время римского богоискательства, когда империю заполонили лысые египетские жрецы и разного рода прохвосты вроде Александра из Абонотиха с дрессированным божественным змеем Гликоном, которых настолько едко высмеял сириец Лукиан, что чуть не был за это убит. До Иудейской войны в Риме был в моде иудаизм, так что даже при императорском дворе (вероятно, через частое пребывание там разного рода иудейских царьков) ходили слухи об обращении в него высокопоставленных особ, включая, например, саму императрицу Поппею Сабину, а то и ее мужа Нерона. Да и многолетняя любовница Тита (39–81 гг., правил с 79 г.) еще с 67 г., царевна Юлия Береника, правнучка идумеянина Ирода Великого, чуть не ставшая римской императрицей, явно исповедовала иудаизм – Светоний упоминает о «пресловутой его любви к царице Беренике, на которой, говорят, он даже обещал жениться», а Дион Кассий более многословен: «В это время (75 г. – Е.С.) в самом расцвете [своего влияния] находилась Береника, которая по этой самой причине явилась в Рим вместе со своим братом Агриппой. Его удостоили преторского звания, а она жила во дворце и вступила в любовную связь с Титом. Береника рассчитывала выйти за него замуж и во всех отношениях вела себя так, как будто уже стала его женой, в результате чего Тит, узнавший, что римляне проявляют недовольство по этому поводу, отослал ее прочь (вероятно, он отсылал ее дважды, между 76 и 79 гг., а потом – после воцарения. – Е.С.). И действительно, кроме того, что об этом судачили на всех углах, как раз в это время и некоторые софисты кинического толка каким-то образом проникли в город, и первым из них Диоген, войдя в переполненный театр, стал в пространной речи осыпать бранью Тита и Беренику, за что был подвергнут бичеванию; вслед за ним и Герас, ожидавший, что его постигнет не большее наказание, долго выкрикивал всякие нелепости в киническом духе и за это был обезглавлен… Став единоличным правителем, Тит не совершил ни одного убийства и ни одного поступка, продиктованного любовной страстью, но, несмотря на заговоры, был справедлив и, хотя Береника снова приехала в Рим (!!! – Е.С.), рассудителен». Ну, во многих семитско-восточных женщинах есть бездна красы и очарования, так что можно вполне понять и Артаксеркса, и Тита.

Не в последнюю очередь, христианство, фактически сирийское по происхождению, также обязано своим широким распространением жажде всего духовного и диковинного, томившую римлян: знать – от пресыщенности, нищету – от безнадежности бытия.

Однако верхом экспансии стало воцарение в Риме сирийской династии – благодаря браку Септимия Севера (145–211 гг., правил со 193 г.), уроженца североафриканского Большого Лептиса, с Юлией Домной (170–217 гг.), уроженкой Эмесы, происходившей из знатного жреческого, а некогда – царского рода[97] и увлекавшейся философией: когда она уже была императрицей, при ней образовался целый кружок из философов и литераторов – в него входили Флавий Филострат, написавший по заказу Юлии «Житие Аполлония Тианского» – знаменитого философа, кормившегося шарлатанскими трюками, историк Дион Кассий, софист Филиск Фессалийский, пергамский врач Гален, правоведы Ульпиан и Юлий Павел. Считается, что именно ее имел в виду историк философии Диоген Лаэрций, когда писал в главе о Платоне: «А теперь для тебя, истинной любительницы Платона, ищущей во что бы то ни стало воздать честь учениям этого философа, почел я за должное описать и самую природу его рассуждений, строй его диалогов, способ его индукции, насколько это возможно при изложении, упрощенном почти до перечня. Я не хочу в этом очерке оставить жизнь Платона без его учения; но рассказывать для тебя все в подробностях означало бы, по пословице, таскать сов в Афины». Ей он и всю книгу посвятил.

Историк Элий Спартиан так описывает выбор Севером, тогда еще не императора, но явно стремившегося к верховной власти, этой превосходной невесты: «Потеряв свою первую жену и пожелав взять вторую, он внимательно исследовал гороскоп невест, будучи сам очень опытным в астрологии. Узнав о том, что в Сирии есть некая девушка, в гороскопе которой значится, что она соединится с царем[98], он посватался к ней, то есть к Юлии, и благодаря содействию друзей получил ее; в скором времени он стал от нее отцом». Она стала матерью Геты, но у Севера был старший сын – Антонин Бассиан, по прозвищу Каракалла[99] (188–217 гг., правил с 211 г.), который после смерти отца с поистине африканским темпераментом зарубил брата-соправителя (сам или нет – показания разнятся), причем в объятиях пытавшейся защитить сына Домны (Дион Кассий свидетельствует, что у нее была ранена рука)[100]. Но африканские страсти только-только накалялись! Тот же Спартиан пишет: «Важно знать, каким образом он, как говорят, взял себе в жены свою мачеху Юлию. Она была очень красива и как будто случайно обнажила перед ним большую часть своего тела. Антонин сказал: “Я пожелал бы, если бы это было дозволено”. На это она, говорят, ответила: “Если угодно, то и дозволено. Разве ты не знаешь, что ты император и предписываешь законы, а не получаешь их?” Когда он услышал это, его необузданная страсть усилилась и толкнула его на преступление: он справил свадьбу, которую он первый должен был бы запретить, если бы действительно понимал, что он предписывает законы. Ведь он взял в жены свою мать (другим словом ее назвать нельзя) и к братоубийству прибавил кровосмесительство, сочетавшись браком с той, чьего сына он незадолго до того убил». Вопрос, чего в этом поступке Домны было больше, разврата или инстинкта самосохранения, решить сложно. Элий Спартиан недвусмысленно пишет по этому поводу: «Однако у себя дома он (Септимий Север. – Е.С.) был менее осмотрительным и удержал при себе свою жену Юлию, прославившуюся своими любовными похождениями и виновную в участии в заговоре». В этой связи можно вспомнить следующий исторический анекдот о Юлии Домне, переданный Дионом Кассием (она тогда сопровождала мужа в его последнем – Британском – походе): «Рассказывают о весьма остроумном замечании, которое высказала жена каледонца Аргентококса Юлии Августе. Когда императрица после заключения мира шутливо беседовала с ней о вольных отношениях [британских женщин] с мужчинами, та сказала: “Мы гораздо лучше выполняем требования природы, нежели вы, римские женщины, ибо мы открыто вступаем в связь с наилучшими мужами, тогда как вы позволяете тайно соблазнять себя самым худшим”. Так высказалась тогда британская женщина».

Юлия Домна. III в. н.э.

Но сирийская семья за себя отомстила и вознеслась к вершинам власти. Сама Домна сошла со сцены около 217 г., когда Макрин (164–218 гг., правил с 217 г.) убил ее пасынка-мужа и воцарился сам; была ль она убита или покончила с собой – неизвестно, по крайней мере, то, как Макрин обошелся с ее сестрой, однозначно не свидетельствует именно о первом. Историк Геродиан, ошибочно именуя Домну матерью Каракаллы, сообщает: «Макрин, предав огню останки, заключив прах в сосуд, послал его для погребения матери, жившей в Антиохии. А та, видя схожую судьбу своих сыновей, уморила себя голодом – то ли добровольно, то ли по принуждению».

О дальнейшем ходе событий Юлий Капитолин пишет так: «Была некая женщина Меза, или Вария, родом из города Эмисены, сестра Юлии, жены африканца Севера Пертинакса. После смерти Антонина Бассиана Макрин высокомерно выгнал ее из дворца, но все же оставил ей все то, что она накопила за долгое время. У нее были две дочери – Симиамира и Маммея; старшая из них имела сына Гелиогабала (он получил имя Бассиана и Антонина). Гелиогабалом финикийцы называют солнце. Благодаря своей красоте и званию жреца Гелиогабал обращал на себя общее внимание и был известен всем посетителям храма, а особенно воинам. Меза, или Вария, говорила, что Бассиан является сыном Антонина (Каракаллы. – Е.С.), и мало-помалу это стало известно всем воинам. Сама Меза, вдобавок, была очень богата[101] (поэтому и Гелиогабал очень любил роскошь); своими обещаниями воинам она склонила легионы к отпадению от Макрина. Меза вместе со своей семьей была впущена ночью в лагерь, и ее внук, наделенный знаками императорской власти, получил имя Антонина. Когда об этом было донесено Макрину, находившемуся в Антиохии (именно там он и принял власть над империей. – Е.С.), он, удивляясь дерзости этой женщины и вместе с тем презирая ее, послал для осады лагеря префекта Юлиана с легионами. Но, как только им показали Антонина, все они, под влиянием необыкновенной любви к нему, перешли на его сторону, убив префекта Юлиана. Затем, присоединив к себе часть войска, Антонин двинулся против Макрина, который сам спешил против него. Произошло сражение (как уточняет Геродиан – на границе Финикии и Сирии. – Е.С.), и Макрин был побежден вследствие измены его воинов и любви их к Антонину. Убегая с небольшим числом спутников и сыном, Макрин был убит вместе с Диадуменом (своим сыном и соправителем. – Е.С.) в каком-то вифинском поселке. Голова его была отрублена и принесена Антонину».

Знали бы римляне, на что они променяли Макрина!.. Читая биографию Гелиогабала (204–222 гг., правил с 218 г.) работы Элия Лампридия, поистине сложно удержаться от омерзения. Разумеется, любой источник подобного рода субъективен, но не до такой же степени! Все и не воспроизведешь, стыдоба. Сам автор вынужден начать так: «Я никогда не стал бы описывать жизнь Гелиогабала Антонина, который назывался также Варием (пусть бы никто не знал, что он был римским государем), если бы раньше это же государство не имело Калигул, Неронов и Вителлиев. Но так, как одна и та же земля производит ядовитые травы и хлеб, а также другие полезные растения, одна и та же земля порождает змей и домашних животных, то прилежный читатель вознаградит себя, когда в противовес этим чудовищным тиранам будет читать об Августе, Траяне, Веспасиане, Адриане, Пии, Тите и Марке. Вместе с тем он поймет и суждение о них римлян, так как эти последние императоры правили долго и умерли естественной смертью, а те были убиты, трупы их волокли по улицам, к тому же – они были прозваны тиранами, и даже имена их неприятно произносить». Итак, уже ясно, что это был за персонаж и чем он кончил – выберем же из его «жития» то, что касается «сирийских моментов» – верований и истории династии:

«Прежде он назывался Варием, а затем Гелиогабалом, потому что был жрецом бога Гелиогабала, которого он привез с собой из Сирии и которому он воздвиг храм на том месте, где раньше был храм Орка… Этот Гелиогабал был в такой степени послушен своей матери Симиамире, что во всех государственных делах руководился ее волей, а она жила во дворце наподобие блудницы и делала всевозможные мерзости; она находилась в позорной связи с Антонином Каракаллой и таким образом, как обычно считали, был зачат этот Варий, или Гелиогабал. Некоторые говорят, что и самое имя Варий было дано ему школьными товарищами по той причине, что, рожденный от блудницы, он, по-видимому, был зачат от семени разных отцов[102]… Как только Гелиогабал вступил в Рим (мы оставим в стороне все то, что делалось в провинциях)[103], он освятил Гелиогабала на Палатинском холме, возле императорского дворца, и построил ему храм. Он стремился перенести в этот храм и лепное изображение Матери богов, и огонь Весты, и Палладий, и священные щиты – словом, все, что глубоко чтят римляне. Он добивался того, чтобы в Риме почитался только один бог – Гелиогабал. Кроме того, он говорил, что сюда надо перенести религиозные обряды иудеев и самаритян, а равно и христианские богослужения, для того чтобы жречество Гелиогабала держало в своих руках тайны всех культов. Затем на первое же заседание сената он велел вызвать свою мать. Прибыв туда, она была приглашена к сиденьям консулов и присутствовала при редактировании, т. е. была свидетельницей составления сенатского постановления: Гелиогабал был единственным из императоров, при котором женщина вступила в сенат со званием светлейшей, словно мужчина… (да и сам сенат во что превратился, в статиста-зрителя всего этого экстатического обезьянствования, по Геродиану: «Вокруг алтарей он плясал под звуки различных музыкальных инструментов; вместе с ним плясали женщины, его соплеменницы, пробегая вокруг алтарей, неся в руках кимвали и тимпаны; весь сенат и сословие всадников стояли кругом наподобие театра». – Е.С.).

Когда он проводил зиму в Никомедии, занимаясь всяким грязным развратом, отдаваясь мужчинам и ведя себя по-свински, воины сразу раскаялись в том, что они сделали, – именно в том, что они составили заговор против Макрина с целью поставить государем этого Гелиогабала. Они стали склоняться на сторону двоюродного брата Гелиогабала – Александра, которого после убийства Макрина сенат провозгласил цезарем. В самом деле, кто способен терпеть государя, у которого все полости тела служат для похоти, если даже зверя такого никто не потерпит?

Он позволил себе обесчестить деву-весталку (за потерю своей девичьей чести весталка, хранительница священного огня Рима, приговаривалась к погребению заживо. – Е.С.)… Он надругался над святынями римского народа. Он хотел погасить вечный огонь. Он хотел уничтожить не только римскую религию, но и другие религии на всем земном круге; он стремился к единой цели – чтобы повсюду поклонялись богу Гелиогабалу… Он принял затем посвящение в таинства Матери богов и совершил тавроболии (священный обряд убийства быка, характерный для некоторых культов Малой Азии, Сиро-Финикии и Персии. – Е.С.), чтобы отнять ее лепное изображение и другие святыни, которые хранятся внутри святилища. Он тряс головой среди кастрированных изуверов, подвязывал свои половые органы и делал все, что обычно делают галлы (галльские жрецы Сирийской богини сами себя оскопляли, см. позже; разумеется, хитрый юнец потому и подвязывал то, что, как он считал, ему еще пригодится; еще далее Лампридий пишет: «Запрягал он в свою колесницу и львов, называя себя Великой Матерью». – Е.С.). Похищенную святыню богини он перенес во внутреннее хранилище своего бога. Жалобными криками и воем сирийского культа он изображал из себя Саламбо, тем самым давая себе знамение грозившей ему гибели. Всех богов он называл служителями своего бога: одних он называл его спальниками, других – рабами, третьих – обслуживающими те или иные его нужды. Он хотел доставить камни, называемые божественными, из их собственного храма… (более того, он даже женил своего бога, как рассказывает Геродиан: «Он забавлялся браками не только человеческими, но и богу, жрецом которого он был, искал жену; почитаемую римлянами скрытую и невидимую статую Паллады он перенес в свою опочивальню; ее, которую не сдвигали с тех пор, как она прибыли из Илиона, исключая тот случай, когда храм был истреблен огнем, он сдвинул и принес во дворец для брака с богом. Сказав, что его бог недоволен ею как богиней войны, носящей полное вооружение, он послал за статуей Урании, которую чрезвычайно почитают карфагеняне и обитатели Ливии. Говорят, что ее поставила финикиянка Дидона, когда она, разрезав воловью шкуру, основала древний город Карфаген. Ливийцы называют ее Уранией, финикийцы же именуют Астроархой, желая отождествить ее с луной. И вот, утверждая, что брак солнца и луны является вполне подходящим, Антонин послал за статуей и за всем золотом оттуда и приказал, чтобы собрали вдобавок огромную сумму денег на приданное богине. Привезенную статую он выдал замуж за бога, приказав всем людям в Риме и Италии предаться всенародно и частным образом всевозможному веселью и пиршествам, так как боги вступали в брак». – Е.С.).

Гелиогабал приносил и человеческие жертвы, выбирая для этого по всей Италии знатных и красивых мальчиков, у которых были живы отец и мать, – думаю, для того, чтобы усилить скорбь обоих родителей. При нем находились и ежедневно действовали всякого рода маги, а он подбодрял их и благодарил богов, которые, по его представлениям, были их друзьями, и в то же время он рассматривал внутренности детей и мучил жертвенных животных согласно обрядам своего племени…

Воины не могли больше переносить, что такая язва прикрывается именем императора: они стали вести об этом речи сначала наедине между собой, а затем и в кружках, все более склоняясь на сторону Александра, которого сенат к тому времени уже провозгласил цезарем и который был двоюродным братом Антонина по матери: Вария была их общей бабкой, почему Гелиогабал и назывался Варием… (Далее древний автор повествует о попытках Гелиогабала убить Александра, мятеже воинов, их попытке заставить братьев примириться, но император продолжает репрессии; тогда преторианцы перебили его фаворитов, и) после этого бросились на Гелиогабала и убили его в отхожем месте, куда он бежал. Затем на виду у всех тащили его труп. Воины – в виде последнего надругательства – хотели бросить его труп в клоаку. Но, так как оказалось, что эта клоака не могла вместить его, они сбросили его с Эмилиева моста в Тибр, привязав к нему груз, чтобы он не всплыл на поверхность и никогда не мог быть похоронен. Но, прежде чем сбросить труп в Тибр, его протащили по всему пространству цирка… Он – единственный из государей, чей труп тащили по улицам, кинули в клоаку и сбросили в Тибр. Этот позор выпал на его долю вследствие общей ненависти, которой особенно должны остерегаться император, так как те, кто не заслуживает любви сената, народа и воинов, не заслуживают даже погребения… Убита была с ним и его мать Симиамира, порочнейшая женщина, вполне достойная своего сына».

Когда был убит Гелиогабал, императором был провозглашен Александр Север, его двоюродный брат, сын Маммеи – племянницы Юлии Домны; на нем династия сирийских императоров и прервалась. Человек простой, строгий и достойный, он ссылал правителей провинций, если их судьи воровали, а трибунов, обкрадывавших воинов, предавал казни; разогнал дворцовых евнухов, поощрял торговлю и свиноводство, терпимо относился к христианам – среди изображений почитаемых им философов, правителей и божеств находились Христос, Авраам и Орфей. Лампридий пишет: «К своей матери Маммее он относился с исключительной почтительностью; так, в Риме он устроил в Палатинском дворце апартаменты имени Маммеи, которые необразованный люд называет теперь «у Маммы»; в байской усадьбе он выстроил дворец с прудом, который и до сих пор еще именуется дворцом Маммеи. В байской усадьбе он воздвиг и другие великолепные сооружения в честь своих родственников и устроил изумительные пруды, проведя воду из моря». Впрочем, Геродиан добавляет, что «жаловался Александр на мать свою и весьма огорчался, видя ее сребролюбие и непомерное усердие в этом. Ведь, делая вид, что она накапливает богатства для того, чтобы Александр щедро и без труда мог делать приятное воинам, она умножала собственное состояние; иногда она навлекала нарекания на власть Александра тем, что против его воли и к его негодованию отнимала состояния и наследства некоторых людей на основании наветов… Царствование Александра полностью заслужило бы добрую славу, если бы ему не ставили в упрек сребролюбие и скаредность матери».

Эта его любовь к матери, которую Лампридий называет не иначе как «превосходной», была не всем по нраву – самовластие сириек из его семьи еще у всех было свежо в памяти, да и Маммея, как было сказано, проявляла сребролюбие и властность. Обратимся вновь к Геродиану: «Мамея женила его на женщине из патрицианского рода, которую впоследствии изгнала из дворца, хотя и жила та с мужем в супружеском согласии и была любима им; надменная и желавшая одна быть государыней, завидуя ее званию, она дошла до столь великого бесчинства, что отец молодой женщины, как ни сильно был он уважаем своим зятем Александром, не вынеся притеснений Мамеи по отношению к нему самому и к его дочери, бежал в лагерь и, принося Александру благодарность за почести, ему прежде оказанные, жаловался на Мамею за все ее обиды. Она же в гневе повелела убить его, а дочь, выгнав из дворца, сослала в Ливию. Все это делалось против воли принуждаемого к тому Александра, ибо мать имела над ним чрезмерную власть, и все, ею приказанное, он исполнял. В том единственно можно упрекнуть его, что из-за чрезмерной кротости и большей, чем следует, почтительности к матери он повиновался тому, чего сам не одобрял».

И Лампридий пишет, что Александр «во всем руководствовался советами матери, вместе с которой он и был убит» – во время военного мятежа 235 г., то ли в Галлии, то ли в Британии. Юлий Капитолин добавляет: «Когда Александр находился в Галлии и стал лагерем неподалеку от какого-то города, он был неожиданно убит, в то время как он пытался бежать к матери, воинами, подосланными, по словам одних, самим Максимином, а по словам других – трибунами-варварами; Максимин был уже раньше провозглашен императором. Причиной убийства Александра одни называют одно, другие – другое. Некоторые говорят, что Маммея советовала своему сыну прекратить войну в Германии и отправиться на Восток, и поэтому среди воинов вспыхнул мятеж. Некоторые же говорят, что Александр был слишком строг и хотел раскассировать легионы в Галлии, как он это сделал на Востоке» (об этом случае про легионеров с женщинами в банях в Антиохии было рассказано ранее).

Филипп Араб. Около 250 г. н.э.

Империя погрузилась в хаос гражданских войн, во время которых на вершине власти оказался еще один уроженец Сирии – Филипп Араб (204–249 гг., правил с 244 г.), вступивший на престол через труп и сам, в свою очередь, убитый вместе с сыном-соправителем. Отличился в войне с персами и торжественно отметил 1000-летие Рима. Свое родное поселение в 90 км от Дамаска он расширил и благоустроил до состояния приличного города и наименовал в свою честь – Филиппополем. Его считают человеком смелым, хитрым, беспринципным и жестоким – а вот «отец церковной истории» епископ Евсевий Кесарийский полагал, что он был первым римским императором-христианином: «После полных 6 лет правления Гордиана власть получил Филипп вместе с сыном своим Филиппом. Рассказывают, что он был христианином и захотел в последнюю предпасхальную всенощную помолиться в церкви вместе с народом, но тамошний епископ разрешил ему войти только после исповеди и стоять вместе с кающимися на отведенном для них месте. Не сделай он этого, епископ не допустил бы его по множеству взводимых на него обвинений. Говорят, что Филипп сразу же согласился и на деле доказал, что он искренне благочестив и боится Бога». Разумеется, Евсевий опустил обстоятельства пришествия Филиппа к власти, явно не вяжущиеся с образом добродетельного императора-христианина.

Коль скоро в связи с сирийской правящей династией неоднократно упоминалась Сирийская богиня, самое время обратиться к соответствующему труду Лукиана – хотя в данном случае его авторство подвергается сомнению, видимо, оттого, что трактат не искрится свойственным этому «Вольтеру древности», как его наименовал Ф. Энгельс, ядом – возможно, это был «средний» Лукиан, еще не отточивший свое жало (ранним назвать его нельзя исходя из заключительных слов «Я также сделал это, будучи еще молодым, и до сих пор в храме находятся мои волосы и мое имя»). Извлечения из данного произведения дают прекрасную картину древних сирийских верований и обрядов по их состоянию на II в. н. э.

«В Сирии, неподалеку от реки Евфрата, находится город, называется он «священным» и посвящен Гере ассирийской… Вот об этом городе я хочу рассказать и о том, что в нем находится: рассказать о правилах, которыми руководствуются при священнодействиях, о празднествах, которые там совершаются, и жертвоприношениях, которые там выполняются. Расскажу также и предания об основании святилища и об условиях, при которых оно возникло. Пишу я, будучи ассирийцем, и передаю то, что видел своими глазами, а все, что произошло до меня, я рассказываю со слов жрецов…

В святилище находится много драгоценных вещей, древних посвящений, много удивительных предметов и божественных изображений… По богатству святилище это среди всех известных мне занимает первое место, так как к нему стекаются деньги из Аравии, Финикии, Вавилона и Каппадокии; приносят их также киликийцы и ассирийцы. Я осматривал в храме и тайные его хранилища; в них я видел много одежд и прочее, что сделано одно из серебра, другое – из золота. Ни в одной стране я не наблюдал столь многолюдных празднеств и торжеств…

Большинство считает, что это святилище основано Девкалионом Сисифейским, тем самым, при котором произошел великий потоп… Другие думают, что это святилище основала Семирамида Вавилонская, от которой осталось много сооружений в Азии. Но она построила его не в честь Геры, а в честь своей матери Деркето. Я видел в Финикии изображение этой Деркето – странное зрелище: верхняя часть представляет собою женское туловище, тогда как нижняя, от бедер до ног, сделана в виде рыбьего хвоста. Но изображение Деркето, находящееся в Гелиополе, выполнено целиком в виде женщины… Существует и другое священное предание, я слышал его от одного мудрого мужа, – а именно: богиня – Рея, а храм – произведение Аттиса. Аттис был родом из Лидии и первый научил людей справлять оргии в честь Реи; и все, что совершают на этих оргиях фригийцы, лидийцы и самофракийцы, они узнали от Аттиса. Когда Рея его оскопила, он перестал быть мужчиной, стал похож на женщину, одевался в женскую одежду и, скитаясь по всей земле, справлял оргии, рассказывая о постигшей его участи и воспевая Рею. Между прочим побывал он и в Сирии, и так как живущие по ту сторону Евфрата не оказали ему должного гостеприимства и не приняли его оргий, то он основал святилище в Гелиополе. За достоверность этого предания говорит то, что изображение богини гелиопольского храма во многих отношениях похоже на Рею: богиню несут львы, в руках у нее – тимпан, на голове – башня; подобным образом Рею изображают лидийцы. Там же мудрый муж в подтверждение своего мнения указывал на галлов, которые служат в святилище и вовсе не в честь Геры изувечивают себя, а в честь Реи и в подражание Аттису… (Также) считают, что храм этот посвящен Гере и воздвигнут Дионисом, сыном Семелы…

Говорят, что в древности на месте современного храма стоял другой, впоследствии разрушенный временем. Нынешний же храм построен Стратоникой, женою ассирийского царя. Мне кажется, это была та самая Стратоника, которую любил ее пасынок, чья страсть была открыта проницательным врачом царя (эта история была приведена в изложении Аппиана ранее, т. о., Лукиан приписывает возведение храма бывшей жене Селевка Никатора. – Е.С.)».

Далее Лукиан рассказывает потрясающую уникальную историю из жизни царицы Стратоники, которую нельзя не привести целиком, тем более что она по-своему объясняет изуверский обычай самооскопления жрецов Сирийской богини – явно практиковавшийся за много веков до того, как случилось это происшествие: «Эта-то вот Стратоника, живя еще с первым мужем, увидела однажды во сне, что Гера дает ей приказание построить в Гелиополе храм в ее честь и угрожает в случае неповиновения страшными бедствиями. Стратоника сначала не обратила на это внимания, но, когда ее постигла тяжелая болезнь, она рассказала свой сон мужу и, желая умилостивить Геру, дала обет выстроить ей храм. После этого она немедленно выздоровела, и муж послал ее в Гелиополь. Он дал ей много денег на постройку и большой отряд войска для охраны. Признав к себе одного из своих друзей, очень красивую юношу по имени Комбаб, царь сказал ему: “За твою доблесть, Комбаб, я люблю тебя больше всех наших друзей и высоко ценю тебя за мудрость и привязанность к нам, которую ты всегда проявлял. Теперь мне нужна твоя верность, так как я хочу, чтобы ты сопровождал мою жену и вместо меня построил бы святилище и распоряжался войском. Когда ты вернешься, ты будешь у нас в великом почете”. В ответ на это Комбаб стал умолять царя не посылать его, не поручать ему непосильного дела, не доверять ему жены и постройки святилища. Комбаб боялся этого поручения из-за того, чтобы впоследствии царь не стал ревновать его к Стратонике, которую он должен был сопровождать один.

Но так как царь был непреклонен, то Комбаб попросил отсрочки на семь дней, как бы для одного очень важного дела, после исполнения которого он мог бы свободно отправиться в путь. На эту просьбу он легко получил согласие царя. Придя домой, он бросился на землю и стал горько жаловаться: “О, я, несчастный! К чему мне это доверие? Зачем мне это путешествие, злополучный конец которого я предвижу? Ведь я молод, мне придется сопровождать красивую женщину. Мне предстоят страшные несчастия, если только я не уничтожу самую возможность их возникноаения. Я должен принести тяжелую жертву, которая вполне освободит меня от страха”.

Римский театр в Филиппополе

Решив так, Комбаб оскопил себя и отсеченную часть тела положил вместе с мирром, медом и другими благовониями в небольшой сосуд, приложив печать, которую всегда носил при себе. Потом он принялся лечить рану и вскоре оправился настолько, что был в состоянии предпринять путешествие. Тогда он пошел во дворец и в присутствии многих дал царю сосуд и сказал: “Господин мой, этот драгоценный сосуд лежал у меня в доме, и он мне очень дорог. Теперь, отправляясь в далекий путь, я поручаю его тебе. Сохрани мне его в безопасном месте. Мне он дороже золота и милее жизни. Когда я вернусь, я хочу получить его целым и невредимым”. Царь взял сосуд, запечатал его также и своей печатью и отдал на сохранение казначеям.

После этого Комбаб благополучно совершил путешествие и, прибыв в Гелиополь, усердно принялся за постройку храма. Дело это длилось три года, в течение которых и произошло то, чего опасался Комбаб. Стратоника, проводившая вместе с ним много времени, постепенно влюблялась в него, и в конце концов любовь эта превратилась в бешеную страсть. Жители Гелиополя говорят, что это произошло по воле Геры; она знала, что Комбаб чист, но хотела наказать Стратонику за то, что она неохотно обещала ей выстроить храм.

Сначала Стратоника держала себя благоразумно и скрывала свою болезнь. Но молчание увеличило ее страдания; тогда она стала на виду у всех терзаться и плакать по целым дням. Она постоянно звала к себе Комбаба, который для нее сделался всем. Наконец, не зная, чем помочь своему горю, она начала искать благовидный предлог для признания. Боясь доверить свою любовь третьему лицу и стыдясь самой открыть свое чувство Комбабу, она задумала вступить с ним в разговор, опьянив себя вином, ведь вместе с вином приходит откровенность, а неудача не будет постыдной, так как все, сделанное в опьянении, забывается.

Как она задумала, так и сделала. Встав после обеда, она пошла в дом, где жил Комбаб, с мольбами охватила его колени и призналась в любви. Но он сурово выслушал ее слова, отказал ей в просьбе и упрекнул ее за опьянение. Тогда Стратоника стала угрожать, что наложит на себя руки. Комбаб в испуге рассказал ей о своем несчастье и открыл ей всю истину. Эта неожиданность успокоила страсть Стратоники, но любовь свою она не могла забыть. Проводя целые дни с Комбабом, она утешала этим свое безнадежное чувство.

Подобную же любовь и теперь еще можно встретить в Гелиополе. Женщины страстно влюбляются в галлов, которые, в свою очередь, безумно к ним стремятся; такая любовь не вызывает ничьей ревности и почитается даже священною.

Однако то, что произошло в Гелиополе со Стратоникой, не осталось скрытым от царя. Многие, вернувшись домой, обвиняли ее и рассказывали обо всем царю. Страдая от этого, царь еще до окончания постройки отозвал Комбаба. Другие рассказы об этом событии нельзя считать правдой. Стратоника будто бы, не достигшая того, к чему стремилась, сама написала мужу, обвиняла Комбаба в покушении на ее честь. Рассказы эллинов о Сфенебее и Федре кносской ассирийцы относят к Стратонике. Я же сомневаюсь, чтобы Сфенебея или Федра могли так поступить, особенно если Федра действительно любила Ипполита. Впрочем, пусть все будет так, как оно было.

Когда приказ царя пришел в Гелиополь и Комбаб узнал причину своего отозвания, он спокойно отправился в путь, так как знал, что дома у него оставалось доказательство его правоты. Когда он явился к царю, то тотчас же был связан и взят под стражу. Потом царь созвал друзей, которые присутствовали при отправлении Комбаба, вывел последнего на середину и стал обвинять его в прелюбодеянии и распущенности. Горько жалуясь на злоупотребление доверием и дружбой, он упрекал его в трех преступлениях: в совершении прелюбодеяния, в нарушении верности и в нечестии по отношению к божеству в то время, когда он строил храм. Многие из присутствующих свидетельствовали, что видели Стратонику и Комбаба в объятиях друг друга. Под конец всем было ясно, что Комбаб будет умерщвлен как совершивший преступление, наказуемое смертью.

До сих пор он стоял, не сказав ни одного слова. Но лишь только его повели на казнь, он заговорил и попросил вернуть ему его сосуд, добавив при этом, что царь убивает его не за своеволие и преступление по отношению к Стратонике, а лишь из желания овладеть тем, что Комбаб передал ему перед отправлением в путь. Тогда царь призвал казначеев и приказал им принести то, что они хранили. Когда принесли сосуд, Комбаб сломал печать и показал то, что в нем находилось. “Царь, – сказал он, – именно этого обвинения боялся я, когда ты посылал меня в путешествие. Я не хотел идти, но ты принудил меня, и потому я совершил над собой это насилие, которое должно было обеспечить честь моего господина, но которое было так тяжело для меня. Несправедливо поэтому обвинять меня в преступлении, совершить которое мог только мужчина”. Тогда царь обнял его и со слезами воскликнул: “О, Комбаб! Какой ужасный поступок ты совершил. Зачем ты, а не кто-нибудь другой нанес себе это позорное увечье! О несчастный! Не могу же ведь я хвалить тебя за это. Лучше бы не было твоих страданий, лучше бы мне их не видеть. Ведь мне не надо было такого оправдания. Но если уж бог так судил, то пусть мщение постигнет клеветников. Они будут преданы казни; тебя же я осыплю дарами, ты получишь груды золота и серебра без счета, ассирийские наряды, царских коней. Входи ко мне без доклада, никто тебе не запретит видеть меня, даже когда я возлежу с женой”.

Как царь сказал, так и сделал. Доносчиков тотчас повели на казнь, Комбаб же получил богатые подарки и стал лучшим другом царя. Казалось, что никто в Ассирии не был равен ему по мудрости и богатству.

Когда же Комбаб пожелал достроить храм, который он бросил неоконченным, царь тотчас отпустил его. По окончании постройки Комбаб остался на всю жизнь в Гелиополе. В награду за его доблесть и добрые дела царь разрешил Комбабу воздвигнуть себе в святилище статую; и до сих пор там стоит эта бронзовая статуя, работы Гермокла Родосского, с телом как бы женщины, но в мужской одежде. Говорят, что самые близкие друзья Комбаба из сочувствия к его горю захотели разделить с ним его участь. Они подвергли себя тому же увечью и вели одинаковый с ним образ жизни. Другие же объясняют их поступок участием богов: они говорят, что Гера полюбила Комбаба и, чтобы не оставлять его одиноким в горе, внушила многим желание последовать его примеру.

Вскоре это вошло в обычай, который сохранился и до наших дней. Каждый год многие оскопляют себя и становятся похожими на женщин, желая этим утешить Комбаба или умилостивить Геру. Они никогда не надевают мужской одежды, но носят женское платье и исполняют женские работы. Я слышал, что и этот обычай следует приписать Комбабу. С ним однажды случилось следующее. Прибывшая на праздник чужестранка увидела его в мужской одежде и, пораженная его красотой, страстно в него влюбилась. Но, узнав об его увечье, она с горя покончила с собой. После этого случая Комбаб, убедившись, что в делах Афродиты его преследуют несчастья, решил одеваться в женскую одежду, чтобы никогда больше не вводить женщин в заблуждение. По той же причине и галлы не носят мужской одежды.

Это все, что я хотел рассказать о Комбабе. О галлах я упомяну далее, когда буду говорить об их оскоплении и о том, как они его совершают, каким образом их хоронят и почему они не входят в храм. Но сначала я хочу рассказать о расположении и величине храма».

Однако начинает свой рассказ Лукиан с необычного обычая, который читателю еще предстоит вспомнить в дальнейшем, когда речь пойдет о таком феномене сирийского отшельничества, как столпничество. Занятно и неожиданно было увидеть его истоки в строках великого сирийца: «Воздвигнутый на холме, который находится в самой середине города, храм окружен двойными стенами, из которых одна сооружена в древности, а другая – незадолго до нашего времени. Пропилеи храма повернуты в сторону северного ветра, высота их около ста саженей. В этих-то пропилеях и стоят фаллы высотой в тридцать саженей, сооруженные Дионисом. На один из этих фаллов два раза в год влезает человек и остается на его вершине в течение семи дней. Большинство объясняет такой обычай тем, что этот человек со своей высоты вступает в близкое общение с богами и испрашивает у них блага для всей Сирии. Благодаря этому боги внимают его мольбам с более близкого расстояния. Другие же думают, что это делается в честь Девкалиона и в память о потопе, когда люди спасались от воды на горах и на вершинах деревьев. Мне это последнее представляется мало вероятным; я думаю, что и этот обряд совершается в честь Диониса. Мое мнение подтверждается тем, что при посвящении фаллов Дионису, как известно, ставят на них человеческие фигурки из дерева; зачем это делается, я не могу объяснить, но мне кажется, что человек, влезающий на фалл, подражает этим деревянным человечкам. Взбирается же этот человек следующим образом. Обвязав себя и фалл небольшой веревкой, он постепенно поднимается по выступам фалла, на которые легко можно опереться кончиком ноги. По мере того как человек поднимается, он подтягивает к себе с обеих сторон веревку вроде того, как это делают возницы, натягивая вожжи. Если же кто-нибудь не видел, как это делается, но видел людей, взлезающих на пальмы в Аравии, Египте или в другой стране, тот поймет, о чем я говорю. Поднявшись наверх, человек спускает вниз другую, длинную веревку, заранее припасенную, и на ней подтягивает все, что ему нужно: дерево, одежды, орудия. С их помощью он устраивает себе шалаш, где и сидит, оставаясь на фалле в течение упомянутого числа дней. Многие приносят ему золото, серебро и медь, оставляют их в ящике неподалеку от него и, сказав свое имя, уходят. Человек, стоящий внизу, сообщает имена жертвующих верхнему, и тот творит за каждого молитву. Молясь, он ударяет в медный инструмент; приведенный в движение, он издает громкий и резкий звук. Человек этот совсем не спит; если же дремота одолеет его, то к нему влезает скорпион, пробуждает его и причиняет ему нестерпимую боль, – и это ему наказание за сон. Вот какое святое и благочестивое предание существует о скорпионе, но насколько оно достоверно, я не могу сказать. Мне лично кажется, что этому человеку мешает заснуть главным образом страх перед падением. Но довольно о людях, влезающих на фалл». Действительно…

Вот описание самого храма и статуй внутри него, несколько сокращенное: «Внутренность храма не состоит из одного помещения, но в нем сделано особое отделение. Вход в это отделение невелик; он не закрывается дверьми и постоянно остается открытым. В самый храм все могут входить, тогда как отдельное помещение доступно только жрецам, да и то не всем, а лишь особенно близким к богам и заведующим богослужением.

В храме находятся изображения Геры и Зевса; последнего, однако, здесь зовут другим именем. Оба изображения сделаны из золота, причем Геру несут львы (явно азиатская Кибела. – Е.С.), а Зевс восседает на быках (не менее явно – семитский Ваал. – Е.С.). Бог всеми своими чертами напоминает Зевса: и головой, и одеждой, и троном. Его нельзя, даже при желании, спутать с другим богом. Гера же, если ее внимательно рассматривать, представляет многообразный вид. В общем она все же напоминает Геру, хотя у нее и есть и от Афины, и от Афродиты, и от Селены, и от Реи, и от Артемиды, и от Немезиды, и от Мойр. В одной руке она держит скипетр, в другой – веретено. На голове ее, украшенной лучами, находятся башня и повязка – последней украшают лишь Афродиту-Уранию; изображение выложено золотом и украшено драгоценными камнями… Когда стоишь перед ней, то кажется, что она смотрит прямо на тебя, но и когда ты отойдешь, ее взгляд следует за собой. Если же кто другой посмотрит на изображение, хотя бы и с иного места, – то же повторяется и с ним.

Между обоими изображениями стоит другая золотая статуя, ничем не похожая на них. Собственного вида она не имеет и свои черты заимствует у прочих богов. Ассирийцы зовут ее «знаменьем», не прибавляя никакого собственного имени… Дважды в год изображение это носят к морю за водой…

Богиня Реа-Кибела

В самом храме, влево от входа, стоит прежде всего трон Гелиоса, но самого бога на нем нет. Вообще ни Гелиос, ни Селена не имеют своих изображений в храме. Мне удалось узнать причину этого. Здесь считают, что создавать изображения всех других богов благочестиво, так как не всякий может их лицезреть, тогда как Гелиос и Селена (т. е. солнце и луна. – Е.С.) непосредственно знакомы и видимы всем. Для чего же делать изображение богов, видимых в воздухе?

Дальше за троном находится статуя Аполлона, далеко не обычного вида: на всех изображениях Аполлон представляется обычно в образе совсем молодого юноши. Только здесь, в Сирии, его изображают бородатым и очень гордятся этим, порицая эллинов и других, которые думают угодить Аполлону, изображая его в виде мальчика. Причина в этом следующая: по их мнению, неразумно делать изображения богов несовершенными; молодость же они считают несовершенством… Рядом со статуей Аполлона стоит изображение Атланта, далее следуют статуи Гермеса и Илифии. Таково внутреннее украшение храма.

Вне храма находится бронзовый алтарь, на котором стоят десятки тысяч бронзовых изображений царей и жрецов… Влево от храма стоит изображение Семирамиды, указывающей правой рукой на храм… Там же я видел изображения Елены, Гекубы, Андромахи, Париса, Гектора и Ахилла. Видел, далее, изображение Нирея – сына Аглаи, Филомелу и Прокну в образе женщин, а Терея в виде птицы; видел также другие изображение Семирамиды, Комбаба, о котором я уже говорил, прекрасное изображение Стратоники и Александра. Рядом с последним стоит Сарданапал…»

Далее Лукиан сообщает: «Во дворе храма пасутся на свободе крупные быки, кони, орлы, медведи и львы – они никогда не причиняют вреда людям, так как все они приручены и посвящены богам. При них состоит много жрецов, из которых одни закалывают жертвенных животных, другие совершают возлияния, третьих зовут огненосцами, некоторых – алтарниками. При мне во время жертвоприношений было свыше трехсот жрецов. Одежда у них белая, на голове – войлочная шляпа. Главный жрец меняется ежегодно; только он один носит пурпурное платье и золотую тиару. Сверх того при храме имеются еще множество священнослужителей, флейтистов, свирельщиков, галлов, исступленных и поврежденных разумом женщин.

Жертвоприношения совершаются два раза в день; при них все могут присутствовать. Зевсу приносят жертвы в безмолвии, без пенья и игры на флейтах, а при служении Гере поют, играют на флейтах и щелкают кроталами…

Есть там и озеро неподалеку от святилища; в нем прикармливаются много рыб самых разнообразных пород. Некоторые из них вырастают до очень больших размеров. Все рыбы имеют имена и приплывают на зов. При мне у одной из них было украшение, прикрепленное к плавнику. Я часто видел ее с этим украшением. Глубина озера очень значительна. Сам я его не измерял, но, говорят, в нем более двухсот саженей глубины. Посредине озера возвышается каменный алтарь. На первый взгляд кажется, будто он плавает и двигается на воде, и многие этому верят. Мне же представляется, что алтарь просто стоит на большом, поддерживающем его столбе. Алтарь всегда украшен венками и покрыт курильницами. Каждый день много украшенных венками людей направляется к нему вплавь, по обету.

На озере происходят большие празднества, которые называются «Спуском к озеру», так как во время них все священные изображения спускаются к озеру… Наиболее торжественные празднества справляются у моря… Но самый большой среди известных мне праздников справляется в начале весны. Одни зовут его «Костром», другие – «Светочем». Жертвоприношение тогда совершается следующим образом. Срубаются большие деревья и складываются в костер во дворе храма; затем пригоняют коз, овец и других животных и вешают их живьем на срубленные деревья; сюда же помещают птиц, платья, золотые и серебряные вещи. Когда все готово, вокруг сложенного костра обносят священные изображения, после чего в костер бросают огонь, и тотчас все загорается. На это празднество стекается множество народа из Сирии и соседних стран; каждый несет с собою свои священные предметы, и каждый имеет отличительные значки, изготовленные для этого.

В установленные дни толпа собирается в святилище, чтобы присутствовать при оргиях: множество галлов и священнослужителей, которых я уже назвал, справляют оргии, причем режут себе руки и бьют друг друга по спинам. Находящиеся тут же многочисленные музыканты играют на флейтах, бьют в тимпаны и поют боговдохновенные священные песни. Все это происходит вне храма, и никто из участников оргий в него не вступает.

В эти дни многие становятся галлами. В то время как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее – расскажу и о том, что они делают: юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения. Вот все, что совершается во время оскопления». Далее следует описание еще многих ритуалов, но пора, как говорится, и честь знать. Разве что следует разъяснить, почему оскопленных жрецов сирийской богини именуют галлами.

Это – наследие из Фригии, что в Малой Азии, где тамошние жрецы-скопцы богини Кибелы действительно являлись галлами, просто они «передали» название своего народа вместе с культом в Сирию. Именно поэтому, по Лукиану, можно именно стать галлом. Так про них еще Страбон упоминает, описывая знаменитую пещеру Плутона у храма Аполлона в Иераполисе (турецк. Памуккале): «Что касается святилища Плутона, то это – небольших размеров отверстие пещеры, лежащей под маленьким выступом горной области; эта пещера настолько велика, однако, что в ней может поместиться человек, а в глубину она идет далеко. Перед ней находится четырехугольное пространство, огороженное решеткой, около ¹/₂ плефра в окружности. Это пространство наполнено густым в виде облака дымом, так что с трудом можно различить пол. Для тех, кто приближается к решетке вокруг огороженного пространства, воздух безвреден, так как в тихую погоду он очищен от дыма, ибо дым держится внутри ограды; если же животное проникнет внутрь, то его ожидает моментальная смерть. Во всяком случае загнанные туда быки падают и их оттуда вытаскивают уже мертвыми. Я выпускал туда воробьев, и они тотчас падали бездыханными. Однако оскопленные галлы проходят внутрь безопасно, приближаясь даже к самому отверстию; затем, нагнувшись, они спускаются в глубину до известного предела, причем задерживают, насколько возможно, дыхание. Ведь по выражению их лиц я мог заметить признаки припадка вроде удушья. Свойственна ли такая безопасность всем людям, изувеченным таким образом, или только жрецам этого святилища, и проистекает ли она в силу божественного попечения, как это возможно при божественной одержимости, или же, наконец, она является результатом воздействия известных физических сил, противодействующих дыму?»

Пещера Плутона у храма Аполлона в Иераполисе

От религии переходим к сирийской философии римского периода. Она представлена плеядой видных мудрецов, среди которых – софист Исей (I в.), Максим Тирский (II в.), принадлежавший к т. н. среднему платонизму; киник Эномай из Гадары (II в. н. э.) отрицал влияние богов на людскую жизнь, за что посмертно был обвинен императором Юлианом в неверии; неопифагореец, математик и теоретик музыки Никомах из Герасы (60–120 гг.), платоник-неопифагореец Нумений из Апамеи (II в. н. э.), знаменитый не только сочетанием платонизма и пифагореизма, но и платонизма с иудаизмом, назвав Платона Моисеем, говорившим по-гречески; и, наверное, самые крупные философские величины – неоплатоник и критик христианства Порфирий Тирский (или Газский, он же Малх, 232–306 гг.) и его ученик Ямвлих (III–IV вв.), описавший жизнь Пифагора (поскольку сочетал неопифагореизм с неоплатонизмом да еще добавил восточные учения), основатель и глава Сирийской школы неоплатонизма. Этими двоими мы теперь займемся конкретнее.

Вообще неоплатонизм – философская система, разработанная греко-египетским философом Плотином из Ликополя (205–270 гг.). Если говорить о ней коротко, это своего рода «скрещение» идей великого Платона с религиозным мистицизмом, наследием иудейско-египетского мудреца Филона Александрийского и гностиков. Со временем неоплатонизм выделил много разных течений и школ, основное отличие которых сказывалось в более или менее широко применяемой мистике. Наиболее известные неоплатоники, кроме сирийских Порфирия и Ямвлиха, – Ипатия Александрийская и ликиец Прокл. Несмотря на идеологические противоречия, развивавшаяся параллельно с неплатонизмом христианская догматика многое впитала в себя из него, к неоплатоникам причислялись такие христианские «столпы», как Блаженный Августин, Великие Каппадокийцы и др., а также мученик «от философии» Боэций, Давид Анахт и Фома Аквинский.

Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает три субстанции (сиречь ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, в мифологическом плане – Уран, Кронос и Зевс, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную). Единое – это бог, но только ни в коем случае не личностный, это – важное отличие от христианства; бог Плотина бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина одновременно все – и ничто; все – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что все это содержимое еще не проявлено.

От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – это тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое, вдобавок, мыслит все сущее и, таким образом, содержит его. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода».

Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность не воплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Отсюда – сотериологическое учение Плотина (т. е. учение о спасении) о постепенном восхождении души из низшего мира в высший: сначала идет освобождение от материального тела, превращение в бестелесную душу, потом – в идею Ума и, наконец, слияние с Единым. Т. о., смерть – великое благо, позволяющее душе начать восхождение ввысь, к Единому, завершающееся слиянием с ним. Впрочем, мудрец и при жизни периодически на это способен – как сам Плотин.

Итак, пройдемся кратко по сути процесса бытия: если для Единого характерно переполнение, то для Ума – то же переполнение, но еще и истечение, т. е. он испускает Душу, словно семя, и так идеальное входит в материальное, земное; происходит овеществление. Возращение души к Единому по только что описанной схеме – напротив, развеществление. Процесс этот, надо полагать, циклический: Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой. Зло для Плотина – не нечто лично сущее само по себе, как христианский дьявол (хотя и для христианства эта идея абсолютно не чужда, только вот «бытие» дьявола с ней совсем не согласуется); это все дефекты, неизбежные при смешении духовного, благого, с аморфным материальным; как в физике – положительный и отрицательный заряд вместе дают отрицательный.

Отличие Сирийской школы неоплатонизма от прочих (Афинской, Александрийской, Пергамской) заключается, в целом, в гораздо большей степени погружения ее в мистицизм, хотя для Порфирия это было еще не очень характерно. Он вообще опустил учение Плотина о Едином, делая акцент на моральные выводы из этого самого учения. Он видел цель нравственной деятельности в очищении души, продвигающейся к этому через 4 категории добродетелей – политические (гражданские), обуздывающие аффекты; катартические (очистительные), освобождающие от всего земного и ведущие к бесстрастию; душевные, обращающие душу к ее первопричине; духовные (умственные), образующие первообраз (парадигму) всех добродетелей. Известно знаменитое «древо Порфирия» – схема дихотомии (разделения) всего сущего. Существа (или сущности) делятся на бестелесные и телесные; телесные – на неживые и живые; живые – на бесчувственные и чувствующие; чувствующие – на неразумные и разумные; разумные, в итоге, разделяются на отдельные индивидуумы.

Интересно весьма едкое и поразительно логичное сочинение Порфирия «Против христиан» в 15 книгах – оно и было уничтожено в V в.[104], однако крохи его сохранились в цитатах полемизировавших с ним Святых Отцов[105]. О желчи Порфирия также свидетельствует отрывок из его произведения об оракулах, сохраненный Блаженным Августином: «На вопрос, какого бога надо молить, чтоб отвлечь жену от христианства, Аполлон ответил в стихах следующее:

Но наиболее известен труд Порфирия «О пещере нимф», где он аллегорически толкует стихи Гомера из 13-й песни «Одиссеи»:

Так вот, Порфирий представил эту пещеру космосом и средоточием мировых потенций; нимфы-наяды – души, нисходящие в этот мир, соединяющиеся с влагой, а пурпурные одежды – это плоть, сотканная из крови; северный вход – путь нисхождения душ в этот мир, противоположный – путь восхождения душ к богам после отрешения от плоти. А. Ф. Лосев пишет в 7-м томе своей «Истории античной эстетики»: «Порфирий не поступает произвольно, придавая нимфам-наядам глубокое символическое значение. Для него это души, пришедшие в мир, соприкоснувшиеся с глубинами космических сил, обретшие в материи смертность, присущую всему телесному. Этот красочный образ у философа совпадает внутренне со старинной греческой народной традицией, понимавшей водных нимф как вечное становление, рождение, приобщение к мудрости и безумию, к жизни и смерти. Этот образ является достоянием не только Порфирия, но и всего общегреческого мифологического и поэтического мышления». К сожалению, этот величайший философ поздней Античности родился уже не в подходящее его таланту время, и часть его трудов разделила судьбу трактата «Против христиан». Однако и то, что сохранилось, занимает три объемных тома в современном издании. О нем, как о человеке, свидетельствует Евнапий Сардский: «Существом, вместившим в себя всяческую добродетель, был этот муж… Кажется, Порфирий был женат, и до нас дошла его книга, которую он адресовал своей жене Марцелле, которую, как он говорит, он взял в жены, хотя она уже была матерью пятерых детей, взял не для того, чтобы иметь от нее детей, но чтобы дать образование тем детям, которые уже у нее были; ибо отец детей его жены был его другом».

Ямвлих из Халкиды (в Келесирии) привнес в неоплатонизм оттенок пифагореизма, видя в математике подготовительный этап в постижении учения о трех Плотиновых субстанциях – Едином, Уме и Душе. Он куда круче учителя делает разворот к религии и буквально погрязает в ней: любит выстраивать различные иерархии, логически подразделяя эти данные. Между Единым и Умом он помещает благое бытие – «самородного отца», который «излучил сам себя». Ум разделяется на «вечно сущий» (состоящий из «отца», «потенции» и собственно «ума», т. е. бытие, его возможность и мышление самой этой возможности; все трое – самостоятельные божества) и совокупность «родов сущего», т. е. идей. Далее Ямвлих разделяет три ипостаси «вечно сущего» Ума, потом Души и в итоге приходит к постулированию существования пантеона сверхмировых божеств, за которыми следуют внутримировые боги трех классов – 12 небесных, разделяющихся на 36, а те – на 360; потом 72 порядка поднебесных богов, 42 творящих, 21 бог-правитель, потом идут ангелы, демоны, герои (в греческом понимании, т. е. полубоги) и т. д.

Что это? Чушь? Безумие? Морока для простаков? Увы, однозначно на это ответить, не будучи древним сирийцем, невозможно. Что-то тут, несомненно, было, коль скоро школа Ямвлиха была весьма обширной, и из нее вышел не кто иной, как император Юлиан Отступник. Неоплатонизм вообще мало ценится историками философии. Он для них – откровенный упадок, скатывание в мистику, шарлатанство. Но его блестяще защитил известный историк античной эстетики и философии А. В. Лосев, написав, что современные «философы-мещане настолько запуганы мистицизмом, что за ним уже ровно ничего не видят у Плотина и Прокла… Неоплатонизм учит, что бытие не есть ни цвет, ни звук, ни запах, ни тяжесть, что оно не есть ни материя, ни идея, ни душа, ни дух, ни природа, ни человек, ни бог, ни ощущение, ни чувство, ни мысль, ни переживание. Оно есть чистое «сверх». Чтобы бытие было самим собою, бытием, надо, чтоб оно было «выше всякого бытия и познания»; и чтобы оно было познаваемым, надо, чтобы оно было сначала непознаваемым… Для того чтобы бытие было именно бытием, необходимо, чтобы оно в последней своей глубине и основе было неопределимо… Отрицать учение Плотина об едином – это значит думать, что для дыхания надо знать сначала химию и метеорологию». Так что, конечно, мысленно вычтя регулярные впадения в экстаз Плотина, левитацию великого «Божественного Ямвлиха» и т. п. остается некое рациональное зерно, и немалое, поиски которого, однако, выходят за рамки данной книги.

Ямвлих. Гравюра начала XVII в.

К сирийской философии римского периода, несомненно, относится и Лукиан (120–180 гг.), неоднократно цитируемый ранее. Но это – не «камерный философ», оторванный от жизни и размышляющий об отвлеченных материях с чашей вина в руке под сенью старой оливы. Это и не «карманный философ», прихлебатель-паразит властьимущих, тип которого он навеки опозорил в произведении «Пир, или Лапифы». Это – философ-борец, истинный «овод, впивающийся в неповоротливую задницу» (так говорил о себе и афинской демократии Сократ). Поднявшись из низов (он происходил из семьи скульптора – тоже как Сократ!) и объездив всю империю, обучаясь и трудясь адвокатом, ритором, учителем и т. п., – а его видели и главное, слышали такие великие культурные и образовательные центры, как Антиохия, Эфес, Афины, Александрия, – Лукиан не щадит никого, и заслуженно. Он обличает прощелыг, морочащих головы людям, будь то последователь Аполлония Тианского Александр из Абонотиха («Александр, или Лжепророк») или Перегрин-Протей, «переквалифицировавшийся» из содомита в вождя христиан («О смерти Перегрина»). Цель его острот – неуч, для вида покупающий много книг (так и называется его произведение), завистливый бедняк, которого отучает от этой привычки его же домашний петух («Сновидение, или Петух»), сочинители («Любитель лжи, или Невер»), паразиты, клеветники и т. д. и т. п. Ладно люди – и боги не избежали его карающего жала! Насколько блестяще он высмеял верования людей в этих немощных и сварливых богов («Собрание богов», «Разговоры богов», «Морские разговоры», «Зевс трагический», «Зевс уличаемый» и др.)! Недаром доныне актуально высказывание К. Маркса: «Богам Греции, которые были уже раз – в трагической форме – смертельно ранены в “Прикованном Прометее” Эсхила, пришлось еще раз – в комической форме – умереть в “Беседах” Лукиана». Действительно, неподражаем, например, «Зевс уличаемый», когда добравшийся до «отца богов» философ буквально достает его своими острыми вопросами о несправедливом мироустройстве, бессилии богов и т. п., на которые тот и ответить не в состоянии, и даже испепелить докучливого философа тоже не может.

Бессмысленность молитв и жертвоприношений мастерски обрисована в «Икаромениппе»: «По дороге Зевс стал расспрашивать меня (взлетевшего на небо Мениппа, героя рассказа. – Е.С.) о всевозможных обстоятельствах земной жизни: первым делом о покупной цене пшеницы в Элладе; спрашивал, была ли последняя зима сурова, нуждаются ли овощи в более обильном дожде, остался ли кто-нибудь из рода Фидия, почему афиняне в течение стольких лет не справляли Диасии, думают ли они закончить постройку для него Олимпийского храма и задержаны ли ограбившие храм в Додоне… Беседуя таким образом, мы подошли к тому месту, где Зевсу следовало сесть, чтобы выслушивать молитвы. Здесь находился целый ряд покрытых крышками отверстий, весьма напоминающих колодцы; возле каждого из них стоял золотой трон. Сев на трон возле первого отверстия и сняв с него крышку, Зевс стал прислушиваться к молитвам, которые доносились к нему со всех мест земли и отличались большим разнообразием. Я сам мог слышать их, так как вместе с Зевсом наклонился над отверстием. Вот, например, каковы были эти молитвы: «О Зевс, дай мне достигнуть царской власти!», «О Зевс, пусть произрастут у меня лук и чеснок!», «О боги, да умрет мой отец как можно скорее!» А другой говорил: «О если бы я мог получить наследство после жены!», «О если бы мне удалось скрыть козни против брата!», «Дайте, боги, мне победить на суде», «Пусть я буду увенчан на олимпийских состязаниях». Возносили свои молитвы мореплаватели: одни молили о северном ветре, другие – о южном; земледелец просил о ниспослании дождя, суконщик – о солнечном свете. Зевс все это выслушивал, тщательно взвешивая каждую молитву; он обещал исполнить их далеко не все, а

То благосклонно взирал на мольбу, то качал головою.

Справедливым молитвам он позволял подниматься вверх через отверстие и помещал их по правую сторону от себя, а мольбы несправедливые отгонял назад неисполненными, сдувая их вниз, чтобы они не могли приблизиться к небу. Между прочим, относительно одной молитвы я заметил в нем нерешительность: дело в том, что два человека молили Зевса как раз о противоположном, обещая принести одинаковые жертвы. И вот Зевс, не зная, чьей просьбе отдать предпочтение, испытывал чисто академическую нерешительность; не будучи в состоянии принять какое-либо решение, он предпочел, подобно Пиррону[106], “удержать суждение”. Достаточно позанявшись молитвами, Зевс пересел на соседний трон, снял крышку с другого колодца и стал слушать произносивших клятвы. Покончив с этим делом и поразив громом эпикурейца Гермодора, Зевс перешел к следующему трону, где занялся предсказаниями, оракулами и знамениями. Затем он направился к колодцу с жертвоприношениями, через который поднимался дым от жертв и возвещал Зевсу имена всех совершавших жертвоприношения».

«Собрание богов» отображает глупость обращения греко-римлян к восточным культами богам. Бог-насмешник Мом обращается к Зевсу:

«Но Аттис, о Зевс, но Корибант и Сабазий, – откуда они приведены к нам вместе с этим мидийцем Митрой, в персидской одежде и с тиарой, даже не говорящим по-гречески, не понимающим, когда пьют за его здоровье?… Но это еще что, боги! Ты же, египтянин с собачьей мордой, завернутый в пеленки, – ты кто таков, милейший, и как можешь ты, лающий, считать себя богом? И почему пятнистому быку из Мемфиса воздаются почести, почему вещает он, окруженный пророками? Уж об ибисах, обезьянах и многом другом, еще более нелепом, что неизвестно как проползло к нам из Египта и заполнило все небо, мне и говорить стыдно. О боги, как вы все терпите, что им поклоняются в равной мере или даже больше, чем вам? Как терпишь ты, Зевс, бараньи рога, которые выросли у тебя?

Зевс. Действительно, ты рассказываешь постыдные вещи о египтянах; но все же многое здесь – тайны, над которыми не следует смеяться непосвященному.

Мом. Конечно, без тайных учений нам не понять, что боги суть боги, а павианы – павианы!»

Не щадил сатирик и самого себя, то выставляя себя действующим лицом многих произведений под именем Лукий, то сочиняя поэму о своей болезни – «Трагиподагра».

Было ль у Лукиана что-то положительное в его писаниях? Бесспорно. Он очень любит свою родину, восхваляет ее и нисколько не стыдится быть сирийцем, о которых даже Цицерон лишь презрительно говаривал, что они годны только для рабства. Критикуя не столько различные философские системы, сколько негодных их представителей, Лукиан однозначно склоняется к кинизму («Киник», «Жизнеописание Демонакта»), причем использует образы великих киников прошлого – знаменитого обитателя бочки Диогена («Продажа жизней», эпизоды «Разговоров в царстве мертвых») и соотечественника, Мениппа из Гадары – в своих произведениях. Последнего, например, в «Икаромениппе» и «Мениппе, или Путешествии в подземное царство»; кстати, эти вещи вместе с «Правдивой историей» проложили дорогу великому Джонатану Свифту, когда под видом описания путешествий в диковинные несуществующие страны преподносится жесткая сатира на действительность. Наиболее едко другое описание путешествия Мениппа в царство мертвых («Разговоры в царстве мертвых»), где киник, приставая с расспросами к его обитателям, беспощадно осмеивает псевдоидеалы прошлого (и вместе с тем, естественно, настоящего), причем не меньшую роль играет Диоген. Встретив рыдающих о своих утерянных богатствах Креза и Сарданапала, лукиановский Менипп отмечает: «Прекрасно, так и надо. Плачьте, а я буду вам подпевать, повторяя: “познай самого себя”; это очень хороший припев к вашим стонам». Он издевается над длиннобородыми философами и атлетом Дамасием, чья сила сгнила вместе с мышцами, и теперь ему нечем гордиться. Диоген издевается над Александром Македонским, осмеивая его претензии на божественное происхождение:

«Диоген. Что это, Александр? И ты умер, как все?

Александр. Как видишь, Диоген. Что же в этом удивительного, если я, будучи человеком, умер?

Диоген. Так, значит, Аммон солгал, говоря, что ты – его сын, а на самом деле ты сын Филиппа?

Александр. Очевидно, Филиппа: будучи сыном Аммона, я бы не умер».

Позже Александр получает еще и выволочку от своего отца, Филиппа, встретившись с ним на том свете.

Там же Диоген высмеивает Геракла, доказывая, что с его обожествлением получаются целых три Геракла: один сожжен на Эте, второй пирует с Гебой на Олимпе, а третий вот тут, в царстве мертвых, беседует с ним, Диогеном; даже если учесть, что у него было два отца, земной (Амфитрион) и небесный (Зевс), выходит, надо еще искать и третьего.

Менипп хочет увидеть красу Елены Прекрасной, погубившей столь многих героев, – и чем это оборачивается?

«Менипп. Покажи мне все-таки Елену! Без тебя мне ее не узнать.

Гермес. Вот этот череп и есть Елена.

Менипп. Значит, из-за этого черепа целая тысяча кораблей была наполнена воинами со всей Эллады, из-за него пало столько эллинов и варваров и столько городов было разрушено?

Гермес. Менипп, ты не видал этой женщины живой. Если бы ты мог ее тогда видеть, ты сказал бы, как и все: нельзя возмущаться, что

Ведь и цветы засохшие и поблекшие покажутся тому, кто на них посмотрит, безобразными, а между тем в своем расцвете и свежести они прекрасны.

Менипп. Вот это меня и удивляет, как это ахейцы не понимали, что сражаются за то, что так кратковременно и скоро отцветает».

Вот он пытается найти Сократа, чтоб побеседовать с ним:

«Менипп. …Но скажи, Эак, куда девался Сократ?

Эак. Он обыкновенно беседует с Нестором и Паламедом.

Менипп. Мне хотелось бы его увидеть, если он где-нибудь поблизости.

Эак. Видишь этого, с лысиной?

Менипп. Здесь все с лысинами, так что по этому признаку трудно кого-нибудь узнать.

Эак. Я говорю о том, курносом.

Менипп. И по этому не отличишь: все здесь курносые».

Диоген же издевается над карийским царем Мавзолом, которому супруга выстроила одно из 7 чудес Древнего мира – галикарнасский мавзолей. Вдоволь потешившись над тщеславием варвара, Диоген заключает в ответ на его реплику:

«Мавзол. Значит, все это ни к чему? Мавзол будет равен Диогену?

Диоген. Нет, не равен, почтеннейший, совсем нет. Мавзол будет плакать, вспоминая свою земную жизнь, казавшуюся ему блаженной, а Диоген будет над ним смеяться. Мавзол скажет, что его могилу соорудила в Галикарнасе его супруга и сестра Артемизия, а Диоген не знает даже, есть ли у его тела вообще какая-нибудь могила: он об этом не заботился. Зато после себя он оставил среди лучших людей славу человека, жившего, презреннейший из карийцев, жизнью более высокой, чем твой памятник, и основанной на более твердой почве».

Добавить нечего – разве что о поистине счастливой судьбе произведений Лукиана. В отличие от многих, его не забывали никогда. Его проклинали византийские церковники, измышляя басни о том, что его за злоречие разорвали собаки, оставив нетронутым лишь ядовитый язык, и им же восхищались византийские вольнодумцы. Парадокс – с веками число произведений Лукиана не то, чтоб уменьшалось, напротив, увеличивалось, поскольку его именем пользовались, для того чтоб скрыть истинных авторов византийских сатир – например, «Патриота» (Х в.), «Тимариона» (XII в.), «Мазариса» (XV в.)! В этом он в чем-то повторил судьбу Мениппа, которого он «воскресил» в своих сочинениях. Поэтому существует «лукиановский вопрос» о подлинности некоторой части его произведений – впрочем, небольшой по сравнению с основным корпусом, чья аутентичность несомненна. Возрождение же и Новое время заслуженно оценили великого сатирика, нашедшего себе новых учеников и подражателей в виде Эразма Роттердамского, Ульриха фон Гуттена, Франсуа Рабле, Джонатана Свифта и многих иных.

Сложно представить в сжатом очерке весь огромный талант этого, наверное, самого остроумного и острословного из античных писателей, поэтому остается только порекомендовать читателю достать томик хотя бы избранных его произведений и вволю насладиться волшебным ядом Лукиана. Когда автор этих строк в поздне-школьные годы приобрел в книжном магазине такой сборник, он и не предполагал, что греко-сирийский классик станет его спутником, а можно сказать, и другом на долгие-долгие годы…

Из сирийских ученых и литераторов можно вспомнить латиноязычного Марка Валерия Проба (I в. н. э.) – филолога и критика из Берита; бесценного историка, хотя и посредственного военачальника – Иосифа Флавия (37–100 гг.); автора трактата о финикийской религии Филона из Библа (61–141 гг.); ритора и хрониста Менандра Лаодикейского (III в.); географа Марина Тирского (100–150 гг.) – основоположника т. н. математической картографии; ритора Адриана Тирского (113–193 гг.), «прославившегося» убийством философа-софиста в Афинах, позже Марк Аврелий пригласил его в Рим, а Коммод назначил его своим личным секретарем. Его ученик Антипатр Иерапольский (II–III вв.) стал личным секретарем Септимия Севера и наставником его сыновей, Геты и Каракаллы, а позже – префектом Вифинии, но был снят с должности за жестокость, и от позора уморил себя голодом.

С эпохой римского владычества в Сирии непосредственно связаны возникновение христианства, а также история стремительного взлета и не менее резкого падения Пальмирского царства, однако эти темы выделены в отдельные главы, здесь же остается дать краткий обзор памятников римской архитектуры и искусства в Сирии – с прибавлением нескольких слов о наследии Антиохии, ныне пребывающей в составе Турции, и Ливана. Уникальными памятниками Израиля и Иордании – монументами Десятиградия, Петры и т. д. – приходится жертвовать сознательно, учитывая прокрустово ложе объема книги.

Частые землетрясения, не менее частые войны, а также постоянное уничтожение памятников старины из идеологических или утилитарных мотивов привели к тому, что Антиохия-на-Оронте не может похвастать обилием античных строений – а ведь когда-то ее главная улица эпохи правления Тиберия, вымощенная мрамором, 10-метровой ширины, беспрерывно обрамлялась по сторонам крытыми портиками на протяжении 4 км, будучи самым ранним примером подобной архитектуры! Юлий Цезарь заложил там огромную базилику, впоследствии названную в его честь Кесарионом, также по его указу там строились бани, амфитеатр, акведук. Тит, знаменуя победу над Иерусалимом, воздвиг у южных ворот бронзовую статую богини Луны, повернутую лицом в сторону Иерусалима (город был взят в лунную ночь). Немыслимо, что мы потеряли за тысячелетия! Дион Кассий так описывает чудовищное землетрясение зимой 115 г., при котором чуть было не погиб отправившийся к Парфянский поход Траян (53–117 гг., правил с 98 г.):

Руины акведука Адриана в Антиохии

«В то время, когда [император] находился в Антиохии, произошло страшное землетрясение; при этом пострадали многие города, но наибольшее бедствие выпало на долю Антиохии. Так как Траян проводил здесь зиму и сюда отовсюду в большом количестве собрались и воины, и частные лица, прибывшие кто по судебным и торговым делам, кто с посольствами и ради развлечения, не было ни одного народа и ни одной общины, которые не понесли бы потерь, так что в Антиохии весь мир, находящийся под властью римлян, стал жертвой этого несчастья. Бушевали мощные грозы и дули чудовищные ветры, но никто не мог даже предположить, что они повлекут за собой столь огромные беды. Вначале неожиданно прогремел жуткий гром, за ним последовало сильное сотрясение, вздыбилась вся земля, строения взлетели вверх, одни из них, поднятые на воздух, сразу обрушились и разбились на куски, другие же рушились, колеблемые в разные стороны, словно во время морской качки, и [их обломки] далеко разлетались на открытые места. Стоял ужасающий грохот трескающихся и ломающихся бревен, черепицы и камней; и взметнулись столь огромные тучи пыли, что невозможно было ни увидеть ничего и ни сказать, ни услышать ни слова. Пострадало множество людей, даже тех, кто находился вне домов: их трясло и с силой подбрасывало вверх, и они ударялись о землю, словно падая с утеса; одни получали увечья, другие погибали. Даже некоторые деревья выбрасывало вверх вместе с корнями. Число же тех, кто погиб, оказавшись погребенным в домах, невозможно подсчитать, ибо многие были убиты самим обрушением обломков, великое же множество задохнулись под развалинами. Ужасные страдания претерпели те, кто был частично погребен под [обрушившимися] камнями и бревнами и не мог ни выжить, ни принять мгновенную смерть. Тем не менее и из них, учитывая их многочисленность, было спасено немало, но далеко не все они выбрались невредимыми. Многие ведь лишись ног или рук, у некоторых были разбиты головы, другие истекли кровью; одним из них был консул Педон, который тут же скончался. Говоря в целом, не было вообще такого вида страдания, которого не претерпели бы тогда эти люди. И, поскольку божество продолжало сотрясать [землю] на протяжении многих дней и ночей, люди оставались без средств к существованию и без помощи, одни из них погибали под тяжестью рухнувших зданий, другие – от голода, даже если им удавалось уцелеть в каком-нибудь небольшом пространстве, образовавшемся среди завалов балок или под сводами арочных колоннад. Когда же наконец бедствие прекратилось, некий человек, отважившийся взобраться на руины, обнаружил еще живую женщину. Она была не одна, но имела при себе младенца и выжила благодаря тому, что и сама питалась, и дитя кормила собственным молоком. Ее вместе с ребенком извлекли из-под завалов и вернули к жизни, а затем обследовали и другие груды развалин, но не смогли найти в них никого, кто был бы еще жив, за исключением одного ребенка, который сосал грудь своей уже умершей матери. Извлекая же мертвые тела, они уже не могли больше радоваться собственному спасению. Такое вот великое бедствие обрушилось тогда на Антиохию. Траян же выбрался через окно комнаты, в которой находился, с помощью одного человека исключительно мощного телосложения, который и вывел его наружу, так что он получил только несколько легких повреждений, и, так как землетрясение продолжалось в течение многих дней, он жил под открытым небом на ипподроме. Даже сама гора Касия сотряслась настолько мощно, что казалось, будто ее вершины закачались и вот-вот оторвутся, чтобы обрушиться на город. Другие горы также осели, и появились многие источники, которых раньше не существовало, а те, что текли прежде, исчезли».

Тем ценнее то, что пережило все природные и социальные катаклизмы и осталось: мост, датируемый эпохой Диоклетиана (284–305 гг.) с изображением римского орла на одной из подпорок, водопровод II в. н. э., фрагменты эллинистических укреплений и т. д.; самое ценное и интересное – мозаики римских вилл, особенно из района Дафне, собранные в местном археологическом музее, поспорить с которым по богатству и разнообразию собрания может разве что тунисский Бардо. Многие места их нахождения условно называются как раз по теме мозаик или особых архитектурных особенностей – например, «Дом триумфа Диониса», «Дом атриума», «Дом красного пола», «Дом календаря», «Дом Нарцисса», «Дом Ариадны и Диониса», «Дом сервировки ужина», «Дом ладьи Психеи», «Вилла Константина» и др. Большая (и лучшая) их часть относится ко II–III вв. Примечательно, что почти нет кровавых сцен – не то что в Северной Африке. Божественно прекрасны широкобедрые нимфы с бабочкиными крыльями, везущие по волнам Эрота; маститый старец Океан среди морских обитателей; Орфей, чарующий своей музыкой диких зверей, – ему внимают лев, тигр, нахмуренный бык, кабан с каким-то хитро-задорным видом, барс, газель и частично пострадавший от времени слон, а также орел. Очень популярны Афродита и Дионис, времена года, портреты греческих философов, мифологические и эпические сцены – Федра и Ипполит, суд Париса, похищение Европы, Андромаха с сыном, Ганимед с орлом, спор Аталанты с Мелеагром, состязание Геракла с Дионисом – кто кого перепьет. Некоторые мозаики позволяют воскресить быт древних антиохийцев. Вот, например, мозаичный стоп-кадр из V века: перед мастерской расположился, полулежа, ее хозяин, Маркелл, рядом с которым сосуд, чаша, и еще сидит собака – хвост крючком, а слуга наливает ему вино в другую чашу. Рядом с ними стоят, взявшись за руки, мужчина, пожилая женщина и девушка, причем старшее поколение осуждающе взирает на пьяного гражданина, и мужчина, видимо, говорит что-то назидательное, повернувшись к спутницам, наполовину подняв правую руку в жесте беседы. За ними виден олимпийский стадион, перед которым мальчишка несет корзину. После стадиона видна частная баня Ардавурия (он в 450–457 гг. был командующим вооруженными силами Византийской империи), состоящая из двух зданий, соединенных меж собой конструкцией с пирамидальной крышей, за баней виден сад с деревьями. На переднем плане меж стадионом и баней – всадник, перед которым бежит слуга, расчищая путь хозяину; в баню готовится войти человек, несущий корзину в вытянутой руке, а под мышкой – сверток. Вот такая сценка.

Не менее интересна мозаичная сервировка стола: чем же угощался хозяин дома? Видим блюдо с яйцами на подставках, артишоки, жареные поросячьи ноги, крупную рыбу на серебряном подносе, большой кусок мяса на круглом блюде.

Из антиохийской скульптуры найдены статуи разной сохранности и качества: импортные изделия и «контрафактные копии» работы местных умельцев. Особенно много Афродит, но встречаются, например, богиня здоровья Гигиея, бюсты философов и императоров.

Посмотрим, что где еще сохранилось – или сохранялось до последнего конфликта. По возможности, данные будут обновлены, но оговоримся сразу: сведения подобного рода – предварительны. Подсчет и точная фиксация культурных потерь будут возможны только в случае умиротворения Сирии и всего Леванта, во что, в свете последних событий, верится с большим трудом.

Многие античные архитектурные детали (в основном, колонн и капителей) хранит знаменитая мечеть Омейядов в Дамаске (постройки 705–715 гг.), будучи перестроенной из христианской базилики Св. Иоанна, также обильно черпавшей стройматериалы из «языческих» зданий, подлежащих сносу при новой идеологии. Впрочем, есть мнение, что это, в принципе, все тот же древний римский храм Юпитера Дамасского (перестроенный, в свою очередь, из древнего храма местного бога Хадада, часть построек двора храма Юпитера сохранилась у рынка аль-Хамидия), и колоннада его – «природная», а не собранная из различных строений. Считается, что именно в этой мечети впервые был обустроен михраб – ниша, указывающая верующим направление на Мекку. Юго-восточный минарет Исы возведен в XI в. на фундаменте римской башни. При боях с ИГИЛ мечеть определенным образом пострадала, хотя масштаб разрушений, очевидно, не очень большой.

На т. н. Прямой улице (сук Мидат-паши) стоит центральная часть римской арки, бывшей некогда трехпролетной. Эта улица заканчивается римскими трехпролетными воротами, носящими ныне название Баб аш-Шарки. Центральный пролет вдвое выше и шире боковых. Через него вела улица шириной в 13 м, она была по бокам оформлена портиками с колоннами и лавками. Археологами вскрыта часть древней мостовой (она ниже современной на полтора метра) и основания колонн и строений. Сбоку над воротами высится кубическая в сечении структура минаретного типа – исламское наследие. Стена при этих воротах сохранила часть кладки римского времени.

В археологическом музее Дамаска, будем надеяться, еще можно увидеть немало античных экспонатов со всей Сирии, пока до них не дотянулись молотобойцы и воры из ИГИЛ. Из статуй во дворе музея можно отметить богиню Викторию из темного камня, сидящего льва с головой быка из Латакии, архитектурные детали; внутри – скульптуры сидящего греко-египетского бога Сераписа и монументальной Афродиты из Латакии; различные мозаики – например, аллегория Правосудия в виде восседающей на троне женщины в окружении столь же аллегорически представленных Философии и Образования. В особом помещении – перенесенные из синагоги г. Дура-Эвропос (III в.) росписи – уникальный памятник синкретической сирийской культуры и иудаизма, отображающий сцены из Ветхого Завета – нахождение младенца Моисея в воде, исход евреев из Египта, источение Моисеем воды из камня, битву евреев с филистимлянами, триумф Мардохея, храм Соломона (с коринфскими колоннами, что характерно). Есть и иные фрески из храмов того же города, уже языческих – например, из храма Пальмирских богов (или Бела, по другим данным; датируется 70-ми гг. I в. н. э.) с изображением двух жрецов, в белых одеяниях и колпаках, приносящих жертву на алтаре в присутствии некоего Конона, сына Никострата, и его детей – наверняка «жертвователя, благотворителя и благоукрасителя святаго храма сего». Интересно, что сохранилось и имя художника – Иласамсос. В том же зале – известняковый рельеф местной богини Азаниконы. Из Дуры-Эвропоса происходит интересный барельеф музея – аллегория Антиохии, попирающей Оронт (парный барельеф с изображением Селевка Никатора украден американцами, хранится в Йельском университете).

Перенос в музей Дамаска некоторых экспонатов из Пальмиры, несомненно, спас их, по крайней мере на время, от уничтожения или продажи на черном рынке антиквариата. В первую очередь – это яркая и дерзкая мозаика нагой Кассиопеи (причем в подписи – ошибка древнего мастера, он выложил камешками имя «Кассиепея»). Ее роскошное ало-розовое тело выделяется на фоне темно-пурпурного плаща, который она держит, раскинув над плечами; рядом с ней – нимфы и тритон, а сверху – Эрот с брачным факелом, предвещая свадьбу с ее освободителем, Персеем. П. Левек недаром отметил дородность сирийских и александрийских Афродит по сравнению с их европейскими «сестрами», ему, как французу, можно в этом вопросе вполне доверять. Интересен рельеф с изображением сидящей на троне богини Иштар: у ее ног – собака, а рядом с ней стоит Тюхе с ветвями лавра в руке. Другой уникальный барельеф представляет триаду богов – Баалшамина (в центре), Аглибола и Малакбела (первая пол. I в.). Интересно, что пальмирские божества облачены в римские доспехи, левые руки покоятся на мечах. Головной убор первого – толос (круглая постройка) с лентами по бокам или медимн (хлебная мера, как у Плутона или Сераписа), у второго – нимб в виде солнца, поверх которого лежит месяц рогами вверх, у третьего – просто солнечный нимб. В музее также представлены многие надгробия, представляющие усопшую пальмирскую знать, а убранство одного из захоронений – гипогея Иараи – перевезено и размещено в особом подвальном помещении музея.

Отдельный зал посвящен базальтовой скульптуре юга Сирии (из районов Хаурана и Джебель-Друза), особо выдается вооруженная Афина и две сопровождающие ее Виктории на шарах (как и положено сирийкам, они весьма широки), а также серебряные шлемы из Эмессы с пластинами, изображающими человеческие лица. Мозаики этого региона представляют богиню земли Гею с аллегорическими фигурами времен года, плодами и т. п. (из Филиппополя).

То, что было сказано о следах Античности в мечети Омейядов, справедливо и для старейших мечетей Халеба (Алеппо) – Большой (715 г., при боевых действиях в 2013 г. был утрачен минарет XI в.) и отчасти Халавии; этот город – музей под открытым небом, но, в основном, иных, более поздних эпох эпох, вся Античность – в музее: вазы, надгробия, саркофаги… Недалеко расположены античные «мертвые города» – Капроперия и Рувейя (около селения Эль-Бара), а также виллы знати. Подобных «мертвых городов» в Сирии много – можно вспомнить Бакирху с храмом Зевса 161 г., Кир, Фафертин. Многие сейчас находятся под контролем т. н. Свободной армии Сирии и прочих оппозиционно-бандитских формирований, что вызывает справедливые опасения по поводу сохранности строений и артефактов – «черные раскопки» идут вовсю.

Филиппополь, родина Филиппа Араба, в 1985 г. еще сохранял большую часть своих сооружений, а именно Филиппейон – храм в честь отца императора (о котором ходили нелицеприятные слухи, что он был разбойником), он же – мавзолей родителей императора, располагавшийся перед театром, большие термы, небольшой театр из черного базальта, главный городской храм, ворота, вымощенную базальтовыми плитами мостовую. Сохранилось основание тетрапиллона и загадочные «калибе» – каменные «священные хижины» богов. Большая часть мозаик вывезена в музеи Дамаска и Сувейды, в местном музее есть изображения Орфея, играющего животным и птицам, Диониса с Ариадной и своими извечными спутниками – сатирами, менадами и т. п.; Афродиты и Ареса; старца Океана среди морских рыб и прочей подводной живности, а также амуров-рыболовов.

Храм Юпитера в Баальбеке

Роскошный ливанский Баальбек (Гелиополь), расположенный меж Ливаном и Антиливаном (горными цепями), на караванном пути из Дамаска в Тир, доныне знаменит руинами т. н. Большого храма Юпитера (натурализовавшегося Ваала), которые превосходят своей мощью все известные ныне остатки древнеримских сооружений, включая руины в самом Риме. Средневековые арабы приписывали его строительство джиннам, которых использовал великий царь Сулейман ибн Дауд – библейский Соломон, сын Давида. Стоящие еще теперь 6 массивнейших колонн в коринфском стиле[107] датируются эпохой Нерона (37–68 гг., правил с 54 г.). Каждая из них состоит из 3 блоков и имеет 19 м в высоту и 2,3 м в ширину. Некогда их было 48 – по 10 на фасадах и по 19 с боковых сторон, общая площадь прямоугольника самого храма была 49×90 м. Храмовый фриз был украшен протомами (т. е. верхними частями туловища вместе с головой) львов и быков, соединенных гирляндами, а карниз – большими масками львов, исполнявших еще и роль водометов. Встречаются изображения пшеницы и маков – символов жизни и смерти, бюсты императоров и божеств. Отдельные камни храмового подиума достигают массы в 500 тонн. Некогда внутри стояла золотая статуя божества – местный бог был безбород и держал в левой руке колосья и молнии, а в правой – кнут. Во II в. находившийся на открытом воздухе алтарь (как это было принято в большинстве древних храмов – Артемиды в Эфесе, Афины в Приене, Божественного Клавдия в британском Камулодунуме и др. – там же сжигались жертвы, будь то животные, благовония и т. п., поэтому это не подходило для замкнутого помещения) был окружен перистилем (т. е. крытой колоннадой), к югу был возведен Малый храм-периптер, посвященный Вакху (либо супруге Ваала – Атаргатис), сохранившийся намного лучше, хотя отдельный алтарь утрачен. Его колонны поставлено довольно близко друг к другу, количество по разным фасадам – дважды 8×15, это создает иллюзию дополнительной высоты здания. Символика украшений – чисто вакхическая: виноградные лозы, гирлянды, сатиры, вакханки, животные и птицы; также видны шестиконечные звезды и бюсты божеств и императоров, как и на главном храме. Внутри целлы остались ниши, в которых когда-то стояли статуи, и адитон – месторасположение статуи главного храмового божества. В III в. были созданы парадные пропилеи (вход) с башнями, и небольшой (внутренний диаметр – 8 м), круглый и изящный храм Венеры, сохранившийся практически полностью (благодаря перепрофилированию в Средние века в часовню Св. Варвары). Фактически ротонда, соединенная со внешним портиком с двумя рядами колонн – по 4 в каждом. Этот храм считается уникальным во всей римской архитектуре. Конечно, по сохранности храмы Баальбека весьма уступали пальмирским, ведь еще Феодосий I отдал приказ об их разрушении, потом Юстиниан, выискивая лучшие стройматериалы для своей Софии, вывозил из Баальбека колонны[108]; после него к разрушению приложили руки монголы и Тамерлан, равно как и многочисленные землетрясения (особенно 1759 г.), однако целенаправленного уничтожения под корень, как Пальмире при ИГИЛ, Баальбеку пока избежать удалось. Правда, во время боевых действий против ИГИЛ возникали опасения насчет захвата и уничтожения этого храмового комплекса, но пока что обошлось – хотя опасность была реальной: так, в Баальбеке от рук сирийских мятежников-суннитов пострадала мечеть над могилой правнучки пророка Мухаммеда Сайиды Хавла. Повторим: ПОКА. В связи с уничтожением священных строений Пальмиры храмовый комплекс Баальбека, и без того уникальный и бесценный, становится еще драгоценнее во всех отношениях – историческом, культурном, научном и т. д. В Бейруте некогда были капитолий, два форума, театр, амфитеатр, термы, триумфальная арка, храмы, портики и т. п.; по состоянию на 1985 г. сохранялись часть акведука длиной в 240 м и три яруса аркад.

Среди римских театров Сирии самый большой – в Апамее (диаметр театрона, т. е. «воронки» с рядами, где сидели зрители – 145 м), а самый хорошо сохранившийся – в Бостре, датируется II в., диаметр театрона – 100 м; выстроен из базальта. 35 рядов составляют три яруса, наверху – портик с колоннами. Мусульмане позже обратили его в девятибашенную крепость, обнеся дополнительными стенами, что нарушило его древний внешний вид, зато неплохо сохранило – до нашего времени. В марте 2015 г. Бостра была захвачена антиправительственными войсками, и тогда авиация Асада нанесла бомбовый удар по скоплению боевиков в театре… Его состояние оценивается, как серьезно пострадавший. В Бостре же (на 1985 г., по состоянию на 2015 г. ее контролирует сирийская «оппозиция») оставались еще многие образцы римской архитектуры, включая тройную арку (средний пролет высотой 13 м шире боковых в два раза), недалеко от нее – подземный криптопортик, видимо, городская клоака, связанная с агорой. 4 коринфские колонны высотой 14 м, встроенные в жилые дома, видимо, являются остатками нимфеума – городского фонтана и вместе с тем святилища, посвященного нимфам. Также средь домов можно разглядеть немногочисленные элементы императорского дворца, некогда двухэтажного, в центре которого находился большой зал с двумя полукруглыми апсидами друг напротив друга. Также различимы конструкции терм и остатки их восьмиколонного портика (уцелела одна колонна). Была там и каменная «калибе» – по преданию, «колыбель царской дочки», которой якобы было предсказано умереть от укуса скорпиона, отчего эта дочь последнего местного набатейского царя и жила в каменной «колыбели», подвешенной к 4 колоннам. Руины строения датировались рубежом I и II вв., по данным на 2016 г., оно уничтожено. Недалеко от Бостры – город Сувейда, в Античности – Дионисиас; состояние его античных памятников не менее удручающее, все они были повторно использованы арабами, практически единственное, чем можно полюбоваться, – 4 коринфские колонны от городского храма в сквере. Зато в местном музее много интересных находок, аналогичных представленным в соответствующем разделе столичного музея – мозаики из Филиппополя (лучшие – купающаяся Артемида с нимфами; нагая Афродита, едущая в морской раковине, поддерживаемой тритонами, и любующаяся на себя в зеркальце; Таласса – олицетворение моря в окружении морских чудовищ), базальтовые скульптуры – Виктории на шарах, торс статуи императора в доспехах, большие головы, некогда отделенные от колоссальных статуи, барельефы. Среди последних интересны схватка всадника со змееногим чудовищем и смешанная троица сирийско-греческих божеств: в центре – Баалшамин, а по бокам от него – Афина и Афродита. Неподалеку от Сувейды (по данным на 1985 г.) сохранялся мавзолей I в. до н. э., выполненный в дорическом ордере; меж его полуколоннами высотой 5,84 м – рельефы воинских доспехов, а надпись на греческом и арамейском языках сообщает: «Одинат, сын Аннела, воздвиг эту гробницу своей жене Хамрат».

Канафа (Канат) сохранила множество древних построек – руины храма-периптера, т. е. полностью окруженного колоннадой, посвященного Гелиосу (II в., стоят 7 из 24 колонн), храма Зевса того же времени и храма неустановленного божества, позднее перестроенного в христианский храм; развалины гостиницы (124–125 гг.), одеона с 9 рядами, нимфеума, акведука, цистерны и т. д. В Атии, рядом с Канафой – руины двух античных храмов, а в Шакке, недалеко от Шахбы (бывшего Филиппополя), – руины гражданского здания и т. п.

В Апамее в 1980-е гг. начали было восстанавливать главную улицу шириной в 30–34,5 м и длиной 1840 м, оформленную портиками, прикрывавшими торговые лавки. В этом городе были агора, театры, бани, храмы – среди них один, центральный, около форума, посвященный Тюхе, в общем, типичная застройка. В центре стояли тетрапилон и две монументальные колонны (одна была восстановлена). Из дворца правителя происходит ряд изумительных мозаик, например олимпийские боги, нимфа, портреты философов Хилона Лакедемонского и Фалеса Милетского, речной пейзаж, сцена охоты и др. Акрополь Апамеи стерла с лица земли арабская крепость. От античной Эпифании-на-Оронте (Хама, знаменита огромными водяными колесами-нориями, которым уже несколько веков) тоже мало что осталось (ее Большая мечеть перестроена из христианского храма, перестроенного, в свою очередь, из храма Юпитера), но хорош музей, хранящий такой уникум, как мозаику III в. размером 6×5 м, с изображением шести женщин, пять из которых музицируют на водяном органе, арфе, флейте, цимбалах и бронзовых чашах, а шестая, самая юная, пляшет с погремушками. В селе Хаварти под полом древней церкви обнаружились фрески храма Митры, которые, по данным 2015 г., находятся под угрозой уничтожения захватившими в тех местах власть фанатиками; они же овладели музеем Маарат-аль-Нумана с античными статуями и мозаиками.

Из всех сирийских городов только Пальмира, по сравнению с прочими, представляла собой единственный относительно хорошо сохранившийся городской комплекс. Увы, теперь приходится писать об этом исключительно в прошедшем времени; о ней – особый разговор в отдельной главе. В Лаодикее оставался прекрасный пример тетрапилона – своего рода соединенных вместе четырех триумфальных арок (и это почти все, что там осталось от Античности, не считая еще нескольких колонн); подобный монумент Пальмиры был взорван во время ее второго захвата игиловцами. Триумфальные арки (обычно трехпролетные – центральный выше и шире, для прохода конницы, боковые, соответственно, ниже и уже, для пехоты) некогда стояли в Антиохии, Берите, Дамаске, Бостре. Зачастую в их виде строили городские ворота – одно- и трехпролетные (последние – в Дамаске и Филиппополе). Имелись образцы римских военных лагерей, типично составлявшие прямоугольник (от 100×100 до 200×200 м) из стен и башен по углам. Его, как и города, пересекали две основные оси (кардо и декуманум), в центре стоял алтарь и дом военачальника, в западной половине – казармы легионеров, в восточной – арсенал, канцелярия, святилище, хранилище штандартов и т. п., в юго-восточной части – конюшни. Один из таких лагерей, эпохи Диоклетиана, был выстроен у Пальмиры, к чьей печальной истории и не менее скорбному настоящему теперь настало самое время обратиться.