В начавшейся в 334 г. до н. э. войне Александра Македонского с персидским царем Дарием III (380–330 гг. до н. э., правил с 336 г. до н. э.) земли и вооруженные силы «большой Сирии» принимались в расчет обеими сторонами. Македонский справедливо опасался, что его главный и дальновидный враг, родосец Мемнон, с помощью персидского (вернее, кипрско-сиро-финикийского) флота сможет не только перерезать пути снабжения его армии вторжения, но и перенести войну, собственно, в Грецию и Македонию. Именно это опасение вынудило его после первой победы при Гранике проложить путь своей военной кампании сначала по западному побережью Малой Азии, а затем – по южному: захватывая главные военно-морские базы врага, он лишал его возможности нанести себе удар в спину. Так последовательно сдался Эфес, были взяты Милет и Галикарнас, приняты капитуляции городов Ликии и Памфилии. Мемнон начал было разорять греческие острова, но умер, и это обстоятельство, в принципе, вывело флот Дария из активных боевых действий; резонно предположить, что в его недрах зрело антиперсидское недовольство: греки-киприоты всегда ощущали себя порабощенными и воспряли по мере приближения Александра к Кипру, да и финикийцы не забыли разорения Сидона.

В Киликии противникам предстоял второй крупный бой, при Иссе, с треском проигранный персидской ордой. Перед ним Александр вошел было в Сирию, но «случайно разминулся» со вражеским войском, вышедшим из сирийских Сох; можно предположить и то, что Дарий в чем-то стратегически переиграл македонского юношу, фактически отрезав ему путь назад. Македонский повернул назад и сразился с Дарием. До судьбоносного столкновения персидский царь принял решение для пущего сбережения отослать свою казну в столицу «Полой Сирии» – Дамаск, как об этом повествует Арриан: «Лагерь Дария (после победы при Иссе. – Е.С.) взяли сразу, с ходу; захвачены были мать и жена Дария, она же и его сестра, малютка его сын, две дочери и некоторые другие жены персов, равных по достоинству; большинство персов успели отослать своих жен вместе с имуществом в Дамаск. И Дарий отправил в Дамаск значительную часть денег и всякой утвари, которая следует за великим царем даже на войну, чтобы и тут он мог жить в роскоши. В лагере поэтому нашли только 3000 талантов. Остальное имущество, отправленное в Дамаск, вскоре было захвачено Парменионом, посланным туда с этой целью»; о том же кратко пишет и Плутарх.

Квинт Курций Руф приводит подробный и интересный рассказ о том, что случилось в Дамаске, повествуя о небывалом предательстве персидского сатрапа по отношению к своему повелителю: «В руки высланных Парменионом разведчиков случайно попал мардиец; приведенный к Пармениону, он передал ему письмо, посланное Александру правителем Дамаска, добавив, что не сомневается в том, что правитель передаст Александру все сокровища и деньги царя. Парменион, приказав взять мардийца под стражу, вскрыл письмо, в котором было написано, чтобы Александр поспешил прислать одного из своих полководцев с небольшим отрядом, чтобы он мог передать ему то, что Дарий поручил ему охранять. Узнав, в чем дело, Парменион послал мардийца с несколькими спутниками обратно к предателю. По дороге мардиец вырвался из рук стражи и до рассвета прибыл в Дамаск.

Александр Македонский и Дарий. Мозаика с картины Филоксена из Эретрии или Апеллеса «Битва при Иссе». Приблизительно 100 г. до н.э.

Это очень обеспокоило Пармениона, опасавшегося засады, и он не осмелился идти по незнакомому пути без проводника. Однако, веря в счастье своего царя, он приказал захватить нескольких поселян, чтобы они показывали путь. Поспешно были найдены проводники, и он прибыл на четвертый день в город, где правитель уже опасался, что ему не оказали доверия. Будто не полагаясь на городские укрепления, правитель распорядился вынести из города до восхода солнца все деньги царя, называемые персами сокровищем, и самые большие драгоценности; он для вида готовился к бегству, на самом деле намереваясь передать сокровище врагу как добычу. Когда он покидал город, за ним шли много тысяч мужчин и женщин, толпа, способная возбудить сочувствие у всех, кроме человека, верности которого она была поручена. Чтобы повысить цену своего предательства, правитель готовился выдать врагу добычу дороже всяких денег: людей высокого рода, жен и детей полководцев Дария и, кроме того, посланцев греческих городов, которых Дарий оставил в руках у предателя как в самом безопасном месте. Персы называют людей, переносящих тяжести на своих плечах, «гангабами». На этот раз эти люди не смогли вынести внезапно последовавшего за бурей снегопада, когда скованная холодом земля смерзлась; они надели на себя пурпурные с золотом одежды, которые несли вместе с деньгами, и никто не посмел остановить их, так как судьба Дария освободила от страха перед ним даже людей самого низкого положения. Пармениону они показались армией, которой не стоит пренебрегать; он ободряет своих людей немногими, но особенно вескими словами, как перед настоящим сражением, и приказывает им, пришпорив коней, внезапно напасть на врага. Но носильщики, побросав свою ношу, в ужасе пускаются бежать; по этой же причине сопровождавшие их вооруженные воины стали бросать оружие и прятаться в известных им укрытиях. Префект, делая вид, что он сам в страхе, вызвал общую панику. По полям были разбросаны богатства царя, деньги, предназначенные для оплаты огромной армии, платья и украшения стольких знатных людей и благородных женщин, золотые сосуды, золотая сбруя, палатки, украшенные с царской роскошью, повозки, покинутые их владельцами и наполненные огромными богатствами. Печальная картина даже для грабителя, если что-либо препятствует удовлетворению его алчности. Столь невероятное и несметное богатство, накопленное в течение стольких лет, теперь частью было изодрано ветвями кустарников, частью втоптано в грязь; у грабителей не хватало рук, чтобы подобрать добычу.

Наконец добрались до тех, кто бежал первыми: много женщин тащили своих детей за собой. Среди них были три девушки, дочери Оха, царствовавшего перед Дарием; в свое время они из-за перемены обстоятельств потеряли высокое положение как дочери своего отца, но судьбе было угодно уготовить им еще более жестокую участь. В этой же толпе была жена названного выше Оха, также и дочь Оксатра, брата Дария, и жена главы царских приближенных Артабаза с его сыном по имени Илионей. Были взяты в плен также жена Фарнабаза, которому Дарий поручил верховное командование на морском берегу, вместе с ее сыном, три дочери Ментора (умершего брата Мемнона Родосского. – Е.С.) и жена и сын славного полководца Мемнона (жена – персиянка Барсина – одна из немногих женщин, сподобившаяся понравиться Македонскому; от нее он имел сына Геракла; обоих позднее убили диадохи во время войны за власть после смерти Александра. – Е.С.); едва ли какая-нибудь семья вельможи избежала столь печальной участи. Вместе с ними были захвачены спартанцы и афиняне, которые, нарушив обязательства союзников, присоединились к персам; Аристогитон, Дронид и Ификрат, славнейшие по рождению и влиянию афиняне, и известные у себя на родине спартанцы Павсипп и Ономасторид с Монимом и Калликратидом. Всего чеканной монеты было захвачено на 2600 талантов, а серебряных изделий на 500 фунтов весом. Кроме этого, были взяты 30 тысяч пленных и 7 тысяч вьючных животных, тащивших поклажу. Впрочем, боги вскоре послали предателю столь великой судьбы должное наказание. Один из его соучастников несомненно из чувства преданности царю даже в его несчастной судьбе принес Дарию голову убитого предателя: слабое возмещение преданному! Так отомстил Дарий своему врагу и вместе с тем убедился, что не во всех заглохла память о его величии».

После этой победы Александр продолжил захват портов Персидской державы, для чего снова вошел в Сирию, а оттуда – в Финикию. Тамошние города практически единодушно сдались, исключая Тир, на осаду которого ушли 7 месяцев и титанические усилия, и палестинскую Газу, при 2-месячной осаде которой македонский царь был опасно ранен[32]. Согласно Квинту Курцию Руфу, сатрапом Александра в Келесирии был назначен Андромах, который привел царю кипрский флот на помощь при осаде Тира: «Сирию, называемую Келесирией, (царь) передал Андромаху Парфению». Очевидно, выбор этот был неслучаен, человек явно разбирался в местных делах. Однако, когда Александр был в Египте, восставшие самаряне сожгли Андромаха заживо (332 г. до н. э.)[33]. По возвращении из Египта царь покарал их (331 г. до н. э.).

Изложение Арриана, возможно, противоречит этому, ибо сразу после битвы при Иссе «Александр поставил сатрапом Келесирии Менона (у Руфа – Мемнона. – Е.С.), сына Кердима, дав ему для охраны страны союзническую конницу, а сам пошел на Финикию». Сгладить это пытаются следующей реконструкцией: что Андромах был начальником всей Сирии (Руф упоминает вразнобой, что киприот начальствовал и над Келесирией, и над всей Сирией – см. цитату выше и сноску; возможно, римскому автору это и не особо важно), а Менон – только Верхней Сирии, и после убийства Андромаха владел уже всей Сирией. Впрочем, весьма скоро он был снят как не справляющийся со своими обязанностями и заменен Асклепиодором. Сам же Александр через Сирию прошел к Евфрату и продолжил свой беспримерный поход, чтоб никогда в Сирию более не вернуться[34].

Анализируя особенности монетной системы царя Александра, Иоганн Дройзен делает следующий вывод касательно того порядка, который царь установил – а еще точнее, сохранил – в «большой Сирии»: «Серебряные деньги Малой Азии до Тавра, выбитые… с известным чеканом Александра, все принадлежали к позднейшим классам монет Александра, – к тем, которые чеканились во время диадохов (полководцев – преемников Александра. – Е.С.) и после. Мы можем еще доказать, что во время Александра и пока его царство формально еще существовало (до 306 года) некоторые из этих городов чеканили свою собственную монету; отсюда мы можем вывести заключение, что греческие города Малой Азии, равно как и города Ликийского союза, были провозглашены Александром свободными, стоявшими с ним в союзе государствами, и что эта государственная независимость позволяла им так же полновластно пользоваться своим монетным правом, как это делали Афины, Аргос и другие государства Коринфского союза. По ту сторону Тавра (т. е. в интересующих нас землях. – Е.С.) картина меняется; многочисленные сохранившиеся серебряные монеты киликийских городов с чеканом Александра все принадлежат к более старым классам; таковы же монеты Коммагены, Дамаска, Арада, Сидона, Акки и Аскалона; притом здесь в надписи Александр почти всегда называется царем, что обыкновенно не встречается на принадлежащих к тому же времени монетах Македонии, Фракии и Фессалии. Стало быть, в Киликии, Сирии, Келесирии и Финикии Александр оставляет городам их общинное устройство, но города эти не делаются автономными государствами, подобно греческим городам Малой Азии; их монеты показывают, что они чеканят монету или по поручению царя и под своей ответственностью, или что они имеют право чеканить только царские деньги в пределах введенной Александром монетной системы и по ее типу…» Рассматривая большой сидонский клад в 3000 золотых монет того времени, Дройзен отмечает: «Весьма замечательно, что среди этого множества золотых монет не нашлось ни одной монеты Тира; это может быть и простым случаем, хотя мы имеем также право предположить, что в первое время по завоевании города его политические права были ограниченнее, чем права других финикийских городов».

При дележе «наследства» Александра меж его полководцами Сирия, безусловно, была одним из самых лакомых кусков. Согласно Аппиану, на нее имел виды еще Птолемей I Сотер (367–283 гг. до н. э., царь в 305–285 гг. до н. э.), обосновавшийся в Египте: «Первым сатрапом Сирии был Лаомедонт из Митилены при содействии Пердикки, а потом при помощи Антипатра, который после Пердикки был опекуном царей. Приплыв к Лаомедонту, Птолемей, сатрап Египта, стал убеждать его за большую сумму денег уступить ему Сирию, являющуюся передовым укреплением Египта, удобным местом для нападения на Кипр. Так как Лаомедонт на это не соглашался, Птолемей его арестует. Но Лаомедонт, подкупив сторожей, бежал в Карию к Алкету. Некоторое время Птолемей утверждал свою власть в Сирии, а затем, поставив по городам гарнизоны, он отплыл в Египет».

Подробнее к этим событиям мы вернемся при рассмотрении вопроса о борьбе за Келесирию, теперь же стоит привести взгляд на эти события иудейского историка Иосифа Флавия: «Вся Сирия претерпела от Птолемея Лагида, носившего тогда прозвище Сотера, как раз обратное тому, что значило его прозвище (Σωτήρ – в переводе «Спаситель»: так назвали Птолемея родосцы за ту помощь, которую он оказывал им во время осады острова Деметрием Полиоркетом в 305–304 гг. до н. э. – Е.С.). Он же овладел хитростью и обманным образом также и Иерусалимом, а именно, вступив в город в субботу под предлогом принести жертву, он не встретил со стороны иудеев ни малейшего к тому препятствия (они нисколько не предполагали в нем врага) и, вследствие того что они ничего не подозревали и проводили этот день в беззаботном веселье, без труда овладел городом и стал жестоко править им. Об этом свидетельствует между прочим и книдиец Агатархид, оставивший после себя историю диадохов, причем таким образом глумится над нашим суеверием, приписывая ему утрату нами свободы: «Существует народ, называемый иудеями, которые, обладая укрепленным и большим городом Иерусалимом, допустили занятие его Птолемеем только потому, что не желали взяться за оружие. Вот вследствие такого несвоевременного и неуместного суеверия им пришлось предпочесть столь сурового деспота». Таким образом рассуждал Агатархид о нашем народе».

Чуть было не ставший единственным наследником империи Александра, бывший сатрап Фригии Антигон I Одноглазый (он же Циклоп, 382–301 гг. до н. э., царь с 306 г. до н. э.) своими успехами объединил против себя прочих полководцев Александра, положивших конец его великодержавным устремлениям, равно как и жизни, в знаменитой битве при Ипсе во Фригии (301 г. до н. э.). Решающую роль в его разгроме сыграла «элефантерия», т. е. подразделение боевых слонов, Селевка I Никатора[35] (358–281 гг. до н. э., царь с 312 г. до н. э.) – бывшего сатрапа Вавилона[36], которого в свое время изгнал оттуда Антигон и не совсем дальновидно пригрел у себя владыка Египта Птолемей (за что он одно время, в 315–312 гг. до н. э., служил у Лага флотоводцем, а потом сыграл решающую роль в разгроме египетскими войсками сына Антигона Деметрия у Газы в 312 г. до н. э. – тогда противники Полиоркета военной хитростью нивелировали мощь его элефантерии, заранее вбив на поле битвы столбы с железными цепями, остановившими слоновий натиск) – их потомки веками будут воевать друг с другом за Келесирию. При разделе земель Антигона Селевк наконец получил Сирию и Палестину, в свое время захваченные Антигоном, выбившим египетские войска из Келесирии (куда они вскоре вернутся, причем надолго). Селевк стал основателем династии, правившей Сирией всю эллинистическую эпоху, вплоть до захвата Сирии римлянами в 64 г. до н. э., причем эта династия, моно сказать, изначально была наполовину азиатской: если после смерти Александра большая часть его полководцев и приближенных отослала прочь персидских жен, с которыми их насильно поженил Македонский (искусственно сплавляя, таким образом, разные народы), Селевк оставил свою азиатку Апаму при себе, называл в честь ее основываемые им города[37], и именно она стала матерью его наследника, Антиоха I[38].

Весьма часто самого Никатора и его преемников называют царями Сирии. Это, мягко говоря, неверно, хотя для простоты изложения и здесь порой будет говориться о Селевкидах как сирийских царях. Но правильнее говорить о них именно как царях государства Селевкидов, равно как и о, собственно, государстве (или царстве) Селевкидов, поскольку никакого «национального государства» тогда просто быть не могло. Да, так получилось, что географическая «большая Сирия» стала центром этого государства – если угодно, мозгом, сердцем, все равно; однако тянулось оно в лучшие свои времена, которые Селевкиды периодически пытались вернуть, от Индии до Эгейского побережья Малой Азии – фактически Селевк унаследовал всю «империю» Македонского, исключая земли в Европе и Египте; более того, лавры Александра и Антигона и старику Селевку затмили последний разум, так что он под конец жизни отправился завоевывать Македонию, чтобы, как говорится, «самому царствовати и всем владети». Предательский удар кинжалом на европейском берегу, нанесенный сыном Птолемея I Птолемеем Керавном, упокоил Никатора навсегда[39].

Монета Селевка I Никатора. IV в. до н.э.

Разумеется, государственное образование Селевкидов было рыхлым и аморфным, объединяя народы совершенно разных культур и менталитетов только личностью самого царя, отчего это объединение было не особо устойчивым, когда царь был тряпкой. Поэтому неудивительно, что история селевкидского царства – это фактически беспрерывное повествование о его упадке, так как век за веком в нем шли «разломы» именно в соответствии с «правами народов на самоопределение»[40]: еще основатель династии, Селевк I, благоразумно уступил индийскому царю Чандрагупте (правил в 322–298 гг. до н. э.) спорные земли, за которые воевал с ним. Во-первых, это облегчило ему удержание оборонительной среднеазиатской системы (ключевую крепость, обеспечивавшую проход в Индию, Александрию Кавказскую, он оставил за собой), во-вторых, любезный индийский зять[41] подарил ему 500 боевых слонов, принесших союзникам победу над Антигоном при Ипсе; в-третьих, раджа открыл Селевку торговые артерии вплоть до Китая, что не могло не сказаться на благосостоянии державы Никатора. Далее – вполне предсказуемо от селевкидского государства откололась полукочевническая Бактрия; возродившееся Персидское – отныне Парфянское – царство захватило Вавилон и теснило Селевкидов со стороны Междуречья; наконец, были потеряны владения в западной половине Малой Азии, где римляне поддержали молодое, но амбициозное и агрессивное Пергамское царство; восставшие иудеи отняли свое отечество, учредив теократическое царство Хасмонеев. Единственное, что «удалось» Селевкидам, – отстоять от Птолемеев часть (а впоследствии и всю) Келесирию, которая благодаря все тем же географически-демографическим условиям более тяготела все же к государству Селевкидов, нежели к замкнутому (географией и менталитетом) в своем самообеспечении Египту, также с веками лишившемуся «лишних» земель в Малой Азии и т. д. Так, в итоге держава Селевкидов и свелась к Сирийскому царству. Только тогда, по предположению Э. Бикермана, и стали Селевкиды именоваться царями Сирии, потеряв все прочие свои владения.

Согласно профессору В. С. Сергееву, список царей Селевкидов и хронология их правления выглядят следующим образом (включая предположительного самозванца Баласа и его сына Антиоха VI):

Селевк I Никатор (?–280 г. до н. э.)

Антиох I Сотер[42] (280–262/261 г. до н. э.)

Антиох II Теос (261–247 гг. до н. э.)

Селевк II Каллиник (247–226 гг. до н. э.)

Селевк III Сотер (226–223 гг. до н. э.)

Антиох III Великий (223–187 гг. до н. э.)

Селевк IV Филопатор (187–175 гг. до н. э.)

Антиох IV Эпифан (175–163 гг. до н. э.)

Антиох V Эвпатор (163–162 гг. до н. э.)

Деметрий I Сотер (162–150 гг. до н. э.)

Александр Балас (150–145 гг. до н. э.)

Деметрий II Никатор (145–139/138 гг. до н. э.)

Антиох VI Эпифан (145–142/141 гг. до н. э.)

Антиох VII Сидет (139/138–129 гг. до н. э.)

Деметрий II Никатор (129–125 гг. до н. э.)

Клеопатра Тея и Антиох VIII Грип (125–121 гг. до н. э.)

Антиох VIII Грип (121–96 гг. до н. э.)

Антиох IX Кизикский (115–95 гг. до н. э.).

После этого Антиоха была недолговечная агония государства с целым набором одновременно правивших разными частями Сирии и воевавших друг с другом Селевкидов – потомков Грипа («Крючка»), так что, в принципе, можно говорить о падении царства уже в 95 г. до н. э. Остается посмотреть, что было в историческом промежутке – «от» и «до».

Перед царем Селевком Никатором стояло множество важных задач, как, впрочем, и перед его сотоварищами, свежеиспеченными царями частей Александрова царства. Главнейшая – инкорпорирование греко-македонян как правящего привилегированного класса в пестрое азиатское общество со своим менталитетом и культурами, также отличавшимися многообразием даже внутри одного царства, – в первую очередь, у Селевка (его соседу, Птолемею, серьезно повезло хотя бы в том, что исконное население Египта было довольно однородным). С одной стороны, некоторый, хотя и совершенно недостаточный, опыт был наработан самим Александром – поселение греко-македонских ветеранов и колонистов, смешанные (порой принудительные) браки, создание войск македонского образца, но из местного населения (но так, чтоб они, в случае чего, не восстали, обратив полученные оружие и умение против самого царя[43]), и, главное, привлечение управленцев прежней власти и использование всего благого и полезного, что предоставляла в арсенал эллинистических царей канувшая в Лету империя Ахеменидов; разумеется, при этом требовалось избегать тех недостатков, которые ее в эту самую злосчастную Лету и увлекли. Приходилось отчаянно экспериментировать, каждый диадох решал свои проблемы по-своему; наиболее гибким и успешным оказался Птолемей, даже «выдумавший» для своего государства нового бога – Сераписа, совмещавшего божеств туземцев (Осириса и священного быка Аписа) и завоевателей (Аида-Плутона и Зевса). Но, повторим, ему было легче, надо было лишь сынтегрировать греко-македонян с египтянами. Каково было Селевку с его греко-македонскими ветеранами, ушлыми сиро-финикийцами, фанатичными иудеями, самодовольными изнеженными персами, дикими бактрийцами и согдами, пестрым собранием малоазийских племен, так до конца и не эллинизированных?..

Руины Антиохии-на-Оронте. Гравюра конца XVIII в.

Как и Александр, Селевк и его преемники сделали ставку на основание множества городов, являвшихся своеобразными островками эллинской культуры и цивилизации в бескрайнем море местного варварства (и в этом их серьезное отличие от Птолемеев, отнюдь не грешивших манией градостроения). В частности, избавившись от Антигона, Селевк 23 апреля 300 г. до н. э. заложил в Сирии свою столицу – новый город Антиохию (известную впоследствии как Антиохия-на-Оронте, чтоб отличать от великого множества прочих городов с тем же названием, регулярно основываемых Селевкидами). Планировкой и строительством руководил архитектор Ксенарий с тремя помощниками – Аттеем, Периттом и Анаксикратом. Как и Александрия Египетская, Антиохия была разделена на кварталы по этническому признаку своих обитателей: 2 квартала предназначались грекам, 6 – сирийцам. От подобной сегрегации город за века своего существования так и не уйдет, разве что позже греки слились с сирийцами, а отдельными кварталами станут еврейские. Город в виде прямоугольника площадью 2725 кв. м раскинулся по обоим берегам реки Оронт. Планировка его была решетчатая, сообразно весьма популярной в эллинистическое время гипподамовой системе, названной в честь ее создателя, родосского архитектора и философа Гипподама (по этой же системе были выстроены Лаодикея Приморская, Дура-Эвропос, Апамея, Алеппо, эллинистический Дамаск и др. знаменитые города Селевка и его преемников). В городе имелись две агоры (совмещавшие черты рынка и административного центра), храмы, театр и т. д. Главная улица шла параллельно реке. Вопрос заселения Селевк решил быстро и четко, согласно Страбону: «Первое поселение основал Никатор, переведя сюда поселенцев из Антигонии, которую построил поблизости незадолго перед этим Антигон, сын Филиппа» (так же он заселил и одну из своих Селевкий, можно полагать, ту, что на Тигре, переведя туда часть обитателей Вавилона). Позже Антиохия внушительно разрослась, как продолжает тот же Страбон: «Второе поселение (Антиохии) основал коллектив поселенцев, третье – Селевк Каллиник, четвертое – Антиох Эпифан»; при этом каждый «город» отделялся от другого внутренними стенами, в то время как одна общая наружная стена обходила все 4 части Антиохии, восходя на откосы гор и пересекая провалы. Довольно быстро пригород Антиохии Дафни (Дафне), располагавшийся в 7,5 км от столицы, превратился в гигантский дворцово-парковый ансамбль[44], полный роскоши и разврата, вместе с тем – центр религиозных и государственных празднеств (еще и сегодня это место отличается буйной зеленью и бурными ручьями и известно как Байт-аль-Маа – «Дом вод»).

Есть смысл обратиться к фрагменту «Всеобщей истории» Полибия с описанием великолепного празднества, устроенного потомком Никатора Антиохом Эпифаном в Дафне: «Прослышав о том, что в Македонии Эмилием Павлом, римским военачальником, устроены были игры, этот самый царь пожелал превзойти его великолепием празднества и разослал по городам послов и теоров оповестить, что он устроит игры в Дафне, будучи уверен, что эллины охотно отзовутся на его приглашение. Началом празднества служило торжественное шествие, совершавшееся в следующем порядке: впереди шли пять тысяч мужчин цветущего возраста, вооруженных по-римски, в панцирях; за ними следовали мисы тоже в числе пяти тысяч; к ним примыкали три тысячи киликийцев в легком вооружении, с золотыми венками на головах, а за ними три тысячи фракийцев и пять тысяч галатов. Дальше шли двадцать тысяч македонян, из коих пять тысяч вооружены были медными щитами, а все прочие серебряными, за ними следовали двести сорок пар единоборцев. Дальше помещалась тысяча нисейских всадников и три тысячи из граждан; большею частью лошади имели золотые уздечки, а всадники – золотые венки; у прочих лошади были в серебряных уздечках. Дальше шли всадники, именуемые сподвижниками, в числе тысячи человек; все лошади их носили золотые украшения; в том же числе и в таком же вооружении примыкал к ним отряд друзей, в сопровождении тысячи отборных воинов, за которыми следовал почти тысячный отряд всадников, именуемый агематом, который считается цветом конницы. Шествие замыкалось полуторатысячной панцирной конницей, в которой, как показывает самое название, лошади и люди были в панцирях. Все перечисленные здесь участники шествия одеты были в багряные плащи, у многих воинов расшитые золотом или украшенные изображениями. Кроме поименованных отрядов, было сто колесниц, запряженных шестериками, и сорок – четвериками, а за ними шла колесница в четыре слона и другая, запряженная парою слонов; в одиночку следовали еще тридцать шесть слонов в полном вооружении.

Трудно было бы описать все прочие части шествия, почему мы ограничимся кратким перечнем. В процессии участвовали около восьмисот юношей в золотых венках, около тысячи откормленных быков несли около трехсот жертвенных столов, тут же было восемьсот слоновых бивней. Число статуй не поддается определению. Нет такого божества или духа, известного людям или ими чествуемого, статуи которого не было бы здесь, или вызолоченной, или облеченной в шитые золотом одежды; тут же были и статуи героев. Все эти статуи имели при себе драгоценные изображения событий, как передается о них в сказаниях, к богам и героям относящихся. За ними следовало еще изображение Ночи и Дня, Земли, Неба, Утренней зари и Полудня. Как велико было число золотых и серебряных вещей, можно видеть из следующего: один из царских любимцев, писец Дионисий, имел в процессии тысячу рабов, несших серебряные предметы, причем не было предмета легче тысячи драхм. Царских рабов с золотыми вещами было в процессии шестьсот. Кроме того, около двухсот женщин кропили благовонными жидкостями из золотых кувшинов. За ними следовали восемьдесят женщин на носилках с золотыми ножками и пятьсот женщин на носилках с серебряными ножками, все роскошно одетые. Такова была наиболее блестящая часть процессии.

Из тех тридцати дней, в течение которых давались представления, все участники игр, единоборств и охоты умащали себя в гимнасии шафранным маслом из золотых сосудов; таких сосудов было пятнадцать, столько же с киннамоновым маслом и с нардовым. В следующие за этим дни употреблялись масла из фенигрена, амарака и ириса, все очень ароматные. Для пира накрывались ложи в числе тысячи и даже полутора тысяч, все роскошно отделанные… Распорядителем на празднестве был сам царь».

Впечатляюще, хотя, конечно, далеко до празднеств Птолемеев в Александрии, детально описанных Афинеем. Последний и Антиоха в связи с Дафне вспомнил: «Царь Антиох, празднуя игры в Дафне, тоже, согласно Посидонию, устраивал пышные приемы: “Прежде всего он устраивал раздачи гостям неразделанных туш, после чего раздавались живые гуси, зайцы и газели. Пирующим также вручались золотые венки и несметные количества серебряной утвари, рабов, лошадей и верблюдов. Причем каждый должен был взойти на верблюда и осушить кубок, после чего он принимал верблюда вместе с груженным на него добром и рабом-наездником”». «И все сирийцы, – пишет Посидоний, – которых изобилие пастбищ избавило от страданий бедности, устраивали непрерывные празднества, собираясь большими компаниями; гимнасии они использовали как простые бани, умащаясь в них дорогими маслами и благовониями; а в помещениях для общественных трапез они просто жили, как у себя дома, целыми днями набивая свои утробы едой и питьем и унося все, что не смогли съесть; слух свой они непрерывно оглушали громким бряцанием арф, наполняя шумом целые города». Известно, что по случаю празднеств в Дафне Антиох IV приказал отчеканить особые золотые монеты – статеры и серебряные тетрадрахмы с головами Зевса и Аполлона. По свидетельству Ливия, в 195 г. до н. э. Антиох III принимал на празднествах в Дафне Ганнибала. Как священное убежище пытался использовать храм в Дафне иудейский первосвященник Ония во дни Антиоха IV; вообще, преизрядный парадокс – служитель Бога Единого чает защиты в «бесовском» языческом храме (а именно храм давал право убежища), но, как говорится, жить захочешь – не так раскорячишься; другое дело – не помогло: «Верно дознав о том, Ония изобличил его и удалился в безопасное место – Дафну, лежащую при Антиохии. Посему Менелай, улучив наедине Андроника, просил его убить Онию; и он, придя к Онии и коварно уверив его, дав руку с клятвою, хотя и был в подозрении, убедил его выйти из убежища и тотчас убил, не устыдившись правды» (II Макк. 4: 33–34). Э. Бикерман пишет: «На принадлежавшей ему земле Селевк I основал роскошные святилища в Дафне, близ Антиохии. Мы читаем: «Селевк I посвятил Аполлону территорию, соседнюю с Антиохией». Заметим, что празднества в Дафне организует царь, а вовсе не город Антиохия. Это он устанавливает и меняет здесь идолов. Из письма Антиоха III мы узнаем, что верховного жреца Аполлона и Артемиды Дайттайских и других святилищ, расположенных в Дафне, назначал царь. Цари почитали этих богов Дафны. Аполлон считался божественным отцом основателя династии. Когда Селевк I приносил клятву, он призывал не божеств Антиохии или Македонии, а всех «царских богов».

Селевк пригласил для заселения столицы македонцев, жителей Центральной Греции, Кипра и Крита; много было афинян, фактически создавших в Антиохии мощную культурную прослойку. Известно, что в Дафне стояла статуя Аполлона[45] работы если не великого, то, по крайней мере, широко известного скульптора Бриаксида (принимавшего участие в украшении знаменитого Галикарнасского мавзолея – одного из Семи чудес Древнего мира, что свидетельствует о многом). Статуя относилась к типу Аполлона Мусагета – «Предводителя муз»; бог был представлен с лирой в руке и в длинных одеяниях. В том же храме Аполлона стояла и статуя его небесного отца – точная копия хрисоэлефантинной статуи Зевса, созданной Фидием для Олимпии; антиохийская копия, то ли изготовленная по заказу Антиоха IV, то ли отреставрированная или же заменившая пришедшую в негодность статую эпохи Никатора, держала на ладони статую богини Ники – полностью из золота. О печальной участи этого шедевра во время селевкидских междоусобиц рассказывает Юстин: «Наконец между царями (самозванцем египтянином Александром II Забиной, ставленником Птолемеев, и Антиохом VIII Грипом. – Е.С.) произошел бой. Александр, побежденный в этом бою, бежал в Антиохию. Здесь, нуждаясь в деньгах и не имея возможности выплатить жалование солдатам, он приказал забрать из храма Юпитера изображение Победы, сделанное из чистого золота, да еще отпустил по поводу этого святотатства шутку, сказав: «Эту Победу Юпитер дал мне взаймы». Затем, спустя несколько дней, когда Александр приказал тайно вынести [из храма] золотую статую самого Юпитера, огромного веса, он, изобличенный в святотатстве, был вынужден бежать от собравшейся толпы. Застигнутый бурей необычайной силы и покинутый своими, Александр был схвачен разбойниками, приведен [ими] к Грипу и убит» (123 г. до н. э.).

Богиней города была объявлена Тиха (Тюхе), сочетавшая черты богини – защитницы городов и крепостей (недаром на ее челе была т. н. городская корона, состоявшая из стен и башен), и богини удачи (аналогичной римской Фортуне). Византийский хронист Иоанн Малала так объясняет этот выбор Селевка, хотя, скорее всего, это не более чем легенда, не сказать – брехня: «Он (Ксенарий или Селевк, из хода изложения не совсем ясно. – Е.С.) создал бронзовую статую в виде человеческой фигуры, девушки, которая была принесена в жертву, в качестве Тихе города, над рекой, и он сразу же принес жертву этой Тихе»[46]. Изваял ее статую Эвтихид из Сикиона, ученик великого Лисиппа, – очевидно, нанимая подобных гениев, Селевк не жалел средств для благоукрашения своей столицы и, соответственно, собственного возвеличивания. Э. Бивен пишет: «Из всех великих произведений искусства, которыми была украшена Антиохия Прекрасная, это – единственное, которое можно увидеть в наши дни. Мраморная его копия находится в Ватикане и выглядит точно так, как она показана на многих антиохийских монетах. Персонифицированная Антиохия восседает с какой-то благородной свободой: в руке у нее колос, голова увенчана цветами, и небольшая фигура, воплощающая реку Оронт, поднимается из земли у ее ног. Оригинал должен был обладать тем драматическим воздействием, которое характерно для греческой скульптуры III в. до н. э.». В издании «Описания Эллады» Павсания 1994 г. приведено фото статуи «Тихе Антиоха», несколько отличающейся от приведенного описания, – как и следует из ее иконографического образа, она несет на голове «городскую корону», т. е. из стен и башен, а в руке – не один колос, а несколько. Можно еще добавить, что она вся задрапирована, за исключением правой руки с колосьями, а левой приподнятой ногой она попирает небольшую фигуру Оронта, раскинувшего руки. На одной из монет, представленной в «Библейской энциклопедии», Тихе Антиохийская представлена в обычной царской короне с шестью вытянутыми острыми зубцами; в руке ее – пальмовый лист, а нога, попирающая Оронт – голая.

Наследники Селевка, в целом, продолжали эту благую линию покровительства наукам и искусствам – при Антиохе III, например, местная библиотека уступала по своей значимости лишь Александрийской и Пергамской, являясь, как и они, не просто собранием книг, но мощнейшим региональным научным центром, своего рода античным университетом, привлекавшим лучшие греческие умы.

Но иммигрировали не только философы и деятели искусства – многие рядовые эллины охотно покидали насиженные, но бедные родные места в поисках счастья и богатства средь безбрежных просторов златообильной Азии. Далеко не всем удавалось реализовать свои мечты, но это не останавливало прочих, пока Греция и Македония полностью не истощили свои людские ресурсы. В. С. Сергеев пишет: «Общее число греков и македонцев, проживавших на азиатской территории, было довольно значительно, исходя из расчета, что в битве при Рафии (с египтянами в 217 г. до н. э. – Е.С.) греческая фаланга состояла из 20–25 тысяч человек (однако всего в распоряжении Антиоха III тогда были 62 000 пехоты и 6000 всадников, так что греко-македонский элемент уже не был превалирующим в его войске; в число отборных воинов входили 10 000 азиатов и 10 000 арабов. – Е.С.). При первых Селевкидах прилив населения из Греции и Македонии, страдавших от внутренних неурядиц, был очень велик. В дальнейшем же вследствие полного истощения Греции он стал слабеть, что не замедлило отразиться на состоянии эллинистических государств и силе их эллинизирующего влияния». Очень важный момент для сирийской истории – фактическое поглощение и переваривание сирийцами греко-македонского элемента, пусть даже при сохранении прежнего гордого имени эллинов и сильного налета греческой культуры. Это подметил еще Тит Ливий, когда вложил в уста римского консула следующие слова: «Так же и у растений, и у животных семья хранит природную силу потомства, а почва, небо, под которыми возрастают они, изменяют ее. Македоняне, основавшие в Египте Александрию, основавшие Селевкию и Вавилонию и другие рассеянные по всему свету колонии, выродились в сирийцев, парфян, египтян; массилийцы, расположившись в земле галлов, переняли немало туземных обычаев; а что осталось у тарентийцев от пресловутой суровости образа жизни спартанцев? Живое лучше хранит породу там, откуда оно происходит, а будучи пересажено на чужую почву, питаемо ею, изменяет свою природу и вырождается». Сюда же относится точное и презрительное замечание римлян касательно то ли армии, то ли разноплеменной орды, собранной Антиохом III на бой с ними, – народу, мол, много, а вот войска-то как такового и нет. Тит Квинкций Фламинин в собрании ахейцев говаривал: «Все это очень похоже на тот обед, каким потчевал меня в Халкиде мой гостеприимец, хороший человек и радушный хозяин. Он обходительно принимал нас в разгар лета, а когда мы подивились, откуда у него в это время года такое изобилие разнообразной дичи, он, улыбнувшись и не хвастаясь, как наши нынешние противники, объяснил, что все, казавшееся нам мясом различных диких зверей, изготовлено из домашней свинины с помощью разных приправ. Это же самое, – продолжал Квинкций, можно сказать о военных силах царя, которыми здесь только что бахвалились. Нам говорили о разных родах войск, поминали неслыханные имена различных племен – всех этих дахов, мидийцев, кадусиев, элимеев. Да это же все сирийцы, а значит, душою скорее рабы, чем воины». Не более лестно охарактеризовал их консул Маний Ацилий Глабрион, обращаясь к своим воинам перед битвой при Фермопилах в 191 г. до н. э.: «Здесь сирийцы и азиатские греки, ничтожнейшие людишки, прирожденные рабы».

Антиох III. III–II вв. до н.э.

Хорошо, может, дело здесь отдает пропагандой, но вот и относительно независимое суждение, если приводящий его Авл Гелий в этом отношении добросовестен. Ганнибал, после понесенного от римлян разгрома ставший странствующим полководцем на службе малоазийских царей, высказал своему очередному работодателю, Антиоху III, свою точку зрения на его воинство: «В книгах древних воспоминаний описано, как карфагенянин Ганнибал весьма остроумно осмеял царя Антиоха. Уязвил же он его так: Антиох показывал ему в поле огромную армию, подготовленную для того, чтобы вести борьбу с римским народом, и приказывал войску, блиставшему серебряными и золотыми украшениями, маневрировать; он выводил также серпоносные колесницы и слонов с башнями, и конницу, ярко сверкавшую уздечками, попонами, ожерельями и фалерами. И вот царь, ожидая похвалы за вид столь большого и столь нарядного войска, оборачивается к Ганнибалу и говорит: «Как ты считаешь, может ли все это сравниться с римлянами и достаточно ли для них [этого]?» Тогда пуниец, насмехаясь над слабостью и небоеспособностью его воинов, столь роскошно вооруженных, [отвечает]: «Достаточно; я уверен, что всего этого вполне достаточно для римлян, хотя они и необычайно жадны». Ведь действительно ничего более остроумного и беспощадного сказать нельзя; царь спрашивал о численности своего войска и о сравнительной оценке, Ганнибал ответил о добыче».

Но это будет позже, пока же Аппиан положительно характеризует Селевка как ловкого политика и удачливого полководца, кующего мощь своей державы: «Постоянно устраивая ловушки соседним народам, способный и силой заставить их подчиниться и уговорить убедительными речами… По всему пространству своего огромного царства он выстроил много городов: так, в честь своего отца он выстроил шестнадцать Антиохий, пять Лаодикей – в честь своей матери, девять – носящих его собственное имя, четыре – в честь своих жен, три Апамеи и одну Стратоникею. Из них самыми знаменитыми даже теперь (II в. н. э. – Е.С.) являются Селевкии, одна у моря, другая на реке Тигре, Лаодикея в Финикии, Антиохия под горой Ливаном и Апамея в Сирии. Другим городам он дал имена или по именам городов Эллады или Македонии, или по каким-то либо своим деяниям, или же в честь царя Александра. Поэтому в Сирии и у варваров за Сирией внутри материка есть много имен городов эллинских и македонских… Под властью его было семьдесят две сатрапии – над столь огромным пространством земли царствовал он. Передав большую часть их своему сыну, сам он правил землями только от моря до Евфрата».

Остановимся чуть подробнее на системе управления Селевка. Абсолютной властью обладал царь, владыка государственной земли, войска и флота, постепенной ставший своего рода живым богом. Он же – абсолютный закон, т. е., совершенно по-азиатски, любое его решение a priori было справедливым. От его замыслов (или капризов) зависело перемещение его служилых людей всех рангов, их жизнь и свобода. Селевкид был и верховным судьей – теоретически каждый подданный мог получить к нему доступ и настоять на личном рассмотрении «дела», которое, правда, обычно заключалось в передаче этого самого рассмотрения в соответствующие учреждения или тому или иному ответственному чиновнику; царь был и, как можно выразиться сегодня, верховным главнокомандующим, и собственным министром иностранных, а также и внутренних дел. Как правило, царь лично принимал послов и лично вел переговоры, равно как и работал с многочисленной корреспонденцией, несмотря на наличие развитой канцелярии под руководством эпистолографа (на склоне лет Никатор горько шутил по этому поводу, как засвидетельствовал Плутарх: «Если бы люди знали, какое бремя возлагают на царей письма, которые они должны диктовать и читать, никто не поднял бы диадему, даже если бы она валялась на земле»). Впрочем, порой царь был не прочь поиграть со своими греко-македонскими подданными в ту самую тошнотворную игру, что известна под названием демократических выборов, когда он выставлял себя кандидатом на какую-либо должность и, разумеется, беспрекословно побеждал на этих самых выборах, как пишет Полибий про Антиоха Эпифана: «Нередко случалось, что он снимал с себя царское одеяние и в тоге соискателя на должность эдила или народного трибуна обходил рынок, пожимал руки одним, обнимал других, убеждая подавать голоса за него[47]. По избрании на должность он, согласно обычаю римлян, садился в кресло из слоновой кости, выслушивал споры, какие происходили на рынке, и решал дела с большим вниманием и усердием. Такого рода действиями царь приводил людей рассудительных в большое недоумение». Видимо, и тогда гаранту становилось скучно без подобных электоральных волеизъявлений.

Двор царя был, естественно, грекоязычным, разделялся на «дом царя» и «друзей царя» – кстати, вполне официальная должность еще македонского происхождения (следует вспомнить этеров (гетайров) Филиппа II и Александра Македонского), подразделявшаяся на 4 степени (эти градации, скорее всего, уже более позднего времени, конца III в. до н. э., но это лишь предположение): «первые и весьма почитаемые друзья», «первые друзья», «почетные друзья» и ниже всех – просто «друзья царя» – в общем, все как в царстве кроликов в притче Фазиля Искандера «Кролики и удавы», где кроме категории «допущенных к столу» кроличьего короля была еще более почетная и высокая, но притом малочисленная категория «сверхдопущенных к столику». Но если серьезно – «друзья» исполняли также роль своеобразного личного совета царя, а равно и получали изрядную долю военной добычи; если царь был мягкотелым или легкомысленным, они присваивали даже само управление государством – либо ветреный царь перекладывал его на их плечи[48]. В отношении влияния «друзей» и их участия в политической жизни интересно рассуждение Э. Бикермана касательно одного события, к которому наше изложение еще вернется впоследствии: «“Друзья” действительно глубоко вовлечены в дела своего властелина. Во время войны они составляли его штаб. Общеизвестна знаменитая сцена, разыгравшаяся между Антиохом IV и Гаем Попилием Леной перед Александрией летом 168 г. до н. э. Римский представитель от имени сената потребовал, чтобы царь оставил Египет. Когда последний ответил, что «посоветуется с друзьями», Попилий палкой начертил вокруг него круг и потребовал дать окончательный ответ немедленно, не сходя с места. Это было не просто унижение, а явное нарушение органически присущего царской власти, хотя и неписаного закона, по которому монарх обо всех серьезных обстоятельствах сообщал своим “друзьям” и не принимал никакого важного решения, не спросив их мнения».

Выше «друзей» в иерархии стояли «родственники», не составлявшие, однако, ввиду своей малочисленности особой корпорации; к ним, однако, причислялись не только кровные родственники и свойственники, этим званием жаловались и иные люди за особые заслуги или выслугу, например, бывший воспитатель правящего царя или тот, кто учился или воспитывался вместе с ним, своего рода «однокашник», – все, как в песне Александра Градского «Спортивная»: «Того, кого знал и ценил по спортзалу, // Того, с кем сидел на соседнем горшке, // Никак невозможно отправить в опалу – // Заведовать банею в Нижнем Торжке». К родственникам царь почтительно обращался «брат», «отец» и наделял их золотыми цепями и пурпурными хламидами с золотыми застежками (при разжаловании все это прилюдно срывалось)[49]. Интендантство Селевкидов состояло из разного рода челяди, евнухов и рабов. «Вне расписания» при дворе состояли любовницы царя, царские друзья – это которые уже в прямом смысле собутыльники, прихлебатели-параситы, «карманные» философы, развлекавшие царя за трапезой псевдоумными разговорами[50], льстецы-литераторы и историографы, деятели искусств и т. д. «Военный дом царя» составляли немногочисленные телохранители (соматофилаки, которых следует отличать от «гвардейцев»-копьеносцев – дорифоров), высшие из которых (архисоматофилаки) являлись видными военными чинами – стратегами. Также к «военному дому» относился корпус «царских детей» – своего рода античных пажей, отпрысков высокопоставленных персон, проходивших своего рода стажировку при дворе, – это была еще старомакедонская традиция, и Курций Руф так образно отозвался о данном корпусе: «(Эта когорта) была (у македонян) как бы питомником военачальников и наместников» (при Антиохе IV число «царских детей» составляло 600). Одной из важнейших персон селевкидского двора был «ведающий делами», фактически – аналог восточного визиря, «заимствованный» Селевкидами у Персидской державы. Впрочем, обязанность царя самому за всем следить и во все вмешиваться, которой хотя и тяготились, но никоим образом не брезговали почти все Селевкиды, вряд ли способствовала восточному всемогуществу «ведающего делами»; кроме того, порой сложно отделить этого античного визиря просто от деятельного фаворита или помощника из числа царских «друзей». При этом ценно упоминание Э. Бикермана: «Везир, о έπι των πραγμάτων, представлял главного и единственного министра. Заметим в связи с этим примечательную деталь. Во время инспекционных поездок этого министра сопровождали вооруженные отряды. Отсюда видно, что все управление царством было продолжением военного командования». Однако эта должность, несмотря на ее военную «мутацию», была не единственным административным наследием Селевкидов от Ахеменидов. Во главе сатрапий стояли, разумеется, сатрапы, бывшие сугубо гражданскими чинами, в то время как военную власть осуществляли стратеги (и то – не факт; например, правитель Финикии и Келесирии именовался не сатрапом, а стратегом, равно как и некоторые другие; так что либо общепринятое ныне утверждение не совсем верно и является плодом своеобразного унификационного компромисса, либо были какие-то тонкости, сосредотачивавшие власть в руках одного лица, причем военного, – особенно в случае Келесирии, учитывая постоянное соперничество в том регионе Селевкидов с Птолемеями[51]). Сатрапии подразделялись на гиппархии, руководимые гиппархами, которые пребывали под двойным подчинением – как сатрапу, так и представителям царского финансового ведомства (см. ниже). Ф. Хитти, однако, сомневается в истинности данных Аппиана по сатрапиям: «Аппиан, утверждавший, что при Селевке I в империи целых 72 сатрапии, должно быть, перепутал некоторые части сатрапий с самими сатрапиями. По словам Посидония (Родосского, ученого и философа родом из сирийской Апамеи. – Е.С.), в Сирии было 8 сатрапий: 4 – на густонаселенном севере, в Селевкиде, и 4 – на юге, в Келесирии. Северные провинции группировались вокруг 4 городов-колоний: Антиохии, Селевкии, Апамеи и Лаодикеи. Видимо, Дамаск и Ливан вместе с Финикией образовывали первую южносирийскую сатрапию; Самария и Галилея вместе с побережьем – вторую; остальные 2 составляли Трансиордания и Идумея… Иудея большую часть времени была жреческим государством-данником при верховной власти Селевкидов. В административных целях сатрапии делились на округа, вверенные сатрапам более низкого ранга. Точно установить схему этого деления затруднительно, и, вероятно, время от времени оно менялось».

Государство Селевкидов

Обратим, однако, внимание, что автор не говорит о прочих владениях Селевкидов, от Индии до Эгейского моря. Но запутаться в селевкидском административно-территориальном делении воистину немудрено. Тем более что составные части их государства именовались совершено по-разному в зависимости от географического расположения и исторических традиций: сатрапии Внутренней Азии, Персиды и Троады делись на гиппархии (эпархии), во главе с гиппархами-эпархами, сатрапии Лидии – на хилиархии (с хилиархами во главе), сатрапии Сирии – на мериды (во главе с меридархами), но вместе с тем там были и территориальные стратегии (со стратегами) и топархии (с топархами), а в Палестине эти топархии сохраняли египетские название номы (с номархами) – как «наследие» долгое время оккупировавших ее Птолемеев… По крайней мере, Э. Бикерман выделяет порядка 19 сатрапий и 10 стратегий, при этом в разное время «районы» Красного моря и Геллеспонта числятся то сатрапиями, то стратегиями. И. Дройзен представляет свой взгляд на количество сатрапий и проблему разграничения гражданской и военной властей меж сатрапами и стратегами: «“72 сатрапии, – говорит Аппиан, – подчинялись Селевку”. Во владениях его во время Александра их было, вероятно, не свыше двенадцати; они управлялись, как оказывается, сатрапами, гиппархами и номархами. Селевк счел, конечно, необходимым сократить область и вместе с тем власть отдельных сатрапов; в более мелких областях они сами могли ревностнее вникнуть в управление и их легче было держать в пределах зависимости; в интересах державы оказалось выгодным распределять отдельные национальности между несколькими наместниками и таким образом расстроить связь между ними. Его непосредственные наследники вообще придерживались той же политики; от него же они, вероятно, унаследовали также другое учреждение, которое, как кажется, можно признать, по крайней мере, по некоторым примерам. В старое доброе время персидского владычества уже в сатрапиях начальство над войском было отделено от власти сатрапа; преобладавшее впоследствии слияние обеих должностей послужило именно во вред государственному строю. Такое слияние гражданской и военной власти в одних руках было следствием крайней опасности, угрожавшей в начале царствования Антиоха III».

Что же касается упомянутого Аппианом раздела власти Селевка с сыном, налицо, разумеется, разумное разделение бремени власти над столь необъятными краями, одновременно с этим – своеобразная школа управления для наследника (позже это неплохо применит Диоклетиан в системе тетрархии – двух правителей, Запада и Востока, на практике «воспитывающих» своих преемников, см. далее замечание о сорегентстве). Древние (Плутарх, Аппиан, Лукиан), однако, объясняли решение Селевка иначе, и эту историю стоит привести. Она связана с именем Эрасистрата Кеосского (303–250 гг. до н. э.), внука Аристотеля, одного из основоположников Александрийской школы медицины. Вместе со своим коллегой Герофилом он доказал психоневрологические функции мозга и развеял чудный миф о том, что сердце – вместилище чувств; увы, это оказался лишь насос для кровеносной системы.

Версия Плутарха несколько короче, но там он больше уклоняется в медицинские наблюдения Эрасистрата; Аппиан же сильнее подчеркивает политические моменты, поэтому слово будет предоставлено ему: «Своего сына Антиоха еще при своей жизни Селевк объявил царем внутренних земель вместо себя. И если кому-либо уже это кажется великодушным и царственным поступком, то еще более великодушно и мудро отнесся он к любви своего сына и к его сдержанности в своей страсти. Антиох был влюблен в Стратонику, жену самого Селевка, бывшую ему мачехой и уже родившую Селевку сына. Но, сознавая недопустимость такой страсти, он не покусился на злое дело и вида не подал, но он захворал, запустил болезнь и добровольно готовился умереть. Не раз знаменитый врач Эрасистрат, бывший при Селевке на огромном жалованье, хотел определить его страдание. Выяснив, что тело его не затронуто никакой болезнью, он предположил у него душевную болезнь; ведь когда душа здорова или больна, то этому соответствует и состояние тела; далее, огорчения, гнев и другие желания обыкновенно высказываются, но любовь люди разумные скрывают. Антиох на его настойчивые расспросы наедине ничего не говорил; тогда он сел около него и наблюдал по изменениям его тела, как он относится к каждому из приходящих к нему. И вот он обнаружил, что при посещении всех остальных его тело оставалось спокойным и вялым; но всякий раз, как входила Стратоника, чтобы повидать его, то он душевно терзался стыдом и укорами совести и молчал, но тело становилось, помимо воли, горячим и полным жизни, а когда она уходила, вновь слабело. Тогда врач сказал Селевку, что его сын неизлечим. Царь впал в страшное горе и стал громко кричать; тогда врач сказал: «Его болезнь – любовь, и любовь к женщине, но невозможно ее удовлетворить».

Селевк удивился: неужели Селевк, царь Азии, не может кого угодно убедить вступить в брак с подобным юношей, при помощи просьб, денег, подарков, ценою целого царства, которое перейдет к больному царю, но которое может быть подарено и теперь взамен его спасения, если уже кто-либо этого хочет?! Он только хотел узнать, что это за женщина. Тогда Эрасистрат сказал: «Он влюбился в мою жену». На это Селевк воскликнул: «Как, дорогой мой, ты, который встречаешь с нашей стороны так много дружбы и расположения, а по достоинству души и мудрости имеешь мало равных себе, неужели ты не спасешь мне юношу и царевича, сына и друга и царя, который так несчастен и так сдержан, скрывая свое горе и предпочитая для себя смерть? Неужели ты настолько отнесешься бессердечно к Антиоху, а вместе с тем и к Селевку?» Он, же, возражая ему, привел как бы неопровержимый довод: «Но ведь и ты, хотя ты отец, если бы Антиох влюбился в твою жену, ты бы не отдал ему жены?» Тут Селевк поклялся всеми царскими богами, что воистину он охотно и радостно отдал бы ее ему и был бы прекрасным примером доброты отца по отношению к сыну разумному, сдержанному в постигшей беде и не заслужившему такого несчастья. Высказав много таких слов, он начал горевать, что он сам не может быть врачом для себя в несчастье, но что и в этом случае он должен обращаться за помощью к Эрасистрату.

Когда Эрасистрат увидал возбуждение царя, обнаруживающее истинное настроение, а не притворство, он открыл ему страдание сына и как скрытно он подошел, чтобы его открыть. Селевк обрадовался, но для него было трудным делом убедить своего сына, а затем с таким же трудом и свою жену. Когда он их убедил, он собрал свое войско, которое уже подозревало кое-что, и прежде всего изложил перед ними все свои дела, указал, что его царство из владений преемников Александра является наибольшим по пространству, что поэтому ему, стареющему, трудно уже из-за его величины им управлять. «Я хочу, – сказал он, – разделить эту величину для вашего же будущего благополучия и часть ее уже сейчас отдать моим самым любимым существам. Будет справедливо, если вы во всем будете мне помогать, вы, которые после Александра мною вознесены на такую высоту власти и могущества. А самыми любимыми для меня и достойными власти являются из всех моих детей старший сын и жена. У них, так как они молоды, могут быть скоро дети, и для вас будет больше хранителей вашего государства. Поэтому на ваших глазах я сочетаю их между собою и посылаю быть царями народов, находящихся в глубине страны. Этим я не ввожу у вас никаких персидских обычаев или обычаев других народов, но скорее я устанавливаю следующий общий для всех закон: “Всегда справедливо то, что постановлено царем”»[52]. Так он сказал, и войско воздало ему хвалу как величайшему после Александра царю и как лучшему отцу. Затем, дав Стратонике и сыну такие же поучения, он сочетал их браком и отправил в их царство, совершив дело, более достойное славы и обличающее в нем больше силы, чем все, что он совершил на войне»[53].

Кроме всего прочего, в самом конце описанного случая прекрасно виден древний македонский обычай «одобрения» войском нового правителя. Как говорит Клитарх у Квинта Курция Руфа: «Царь Македонии не имел никакой власти, пока не подтвердил свою значимость в глазах народа». Разумеется, этим «народом» было войско. Впрочем, Э. Бикерман справедливо полагает, что в государства Селевкидов войско не имело реального права возводить царей на трон и низвергать их, так что, возможно, все это было просто проформой, данью старине глубокой. Какой азиатский самодержец позволил бы ограничивать свою власть? Данный автор пишет: «Существует теория, воспринятая с излишней готовностью, которая утверждает, что в эллинистических монархиях источником царской власти в конечном счете было как раз утверждение ее армией, представлявшей македонский народ. Эта теория, как легко заметить, не принимает во внимание различие между национальным царством Македонии и автократиями Востока и Египта… Правда, для доказательства роли армии в период, когда трон пустовал, приводят много текстов, но при внимательном их рассмотрении обнаруживается, что они мало что доказывают».

Итак, запутанная история Селевка, Антиоха и Стратоники – первый случай т. н. сорегентства, или соправления, нередкий у Селевкидов; его смысл заключался в предотвращении борьбы за престол своеобразным приобщением наследника к правлению при жизни прежнего правителя.

Наследовать тот или иной Селевкид мог по праву первородства, при этом предпочтение получали сыновья, и только при их отсутствии – братья; с другой стороны, царь был волен назначить преемника по своему усмотрению – например, предпочтя сына второй жены сыну первой, «отставленной». Престолонаследие по женской линии в государстве Селевкидов осуществлено ни разу не было, поэтому невозможно сказать, была ль там такая идея хотя бы в теории; но, по крайней мере, селевкидские принцессы стояли очень высоко и пользовались крайним почтением[54]. Э. Бикерман приводит список подобных сорегентств:

Антиох I при Селевке I, с 292 до 281 г. до н. э.;

принц Селевк при Антиохе I, с 279 до 268 г. до н. э.;

Антиох II при Антиохе I, с 264 до 261 г. до н. э.;

Антиох Гиеракс при Селевке II, около 236 г. до н. э.;

принц Антиох при Антиохе III, с 209 до 193 г. до н. э.;

Селевк IV при Антиохе III, со 189 до 187 г. до н. э.;

«царь Антиох» при Антиохе IV, со 174 до 170 г. до н. э.;

Антиох V при Антиохе IV, в 164 г. до н. э.;

сорегентство Клеопатры Теи и ее малолетнего сына Антиоха VIII.

При этом, однако, хотя соправитель и именовался царем, но по положению не был равным старшему правителю, например, его имя и изображение никогда не чеканилось на монетах (для контраста можно вспомнить нередкие случаи «присутствия» двух-трех, а в X в. н. э. – и четырех византийских императоров-соправителей на одной монете). Наряду с соправителями в государстве Селевкидов существовали мелкие царьки-династы, как правило, главы потерявших самостоятельность мелких царств или областей (в Малой Азии, например, или Пальмире), вожди племен (например, набатейские и итурейские эмиры; сюда же можно причислить и иудейского первосвященника – проводника власти Селевкидов и ответчика перед ними за свой народ), царские наместники и т. п. Но, разумеется, свою крайне урезанную власть они «получали» из рук царя-Селевкида (который так же был волен и забрать ее), зачастую – вместе с принцессой, по совместительству – «оком государевым», доносчицей, а при нужде – и мужеубийцей, как Антиохида, сестра Антиоха III, ликвидировавшая царя Армении Ксеркса, по местному – Шауаршу, и передавшая его царство (Софену) брату; Э. Бивен хорошо написал об одном из таких мужей женовидных, каппадокийском царе, и селевкидских хищницах: «Конечно, Ариарат не был подходящим супругом для одной из этих тигриц-царевен, которых продолжала порождать древняя македонская кровь»[55]. Аппиан повествует об этой практике Антиоха III и о мудрой проницательности его злейшего врага, царя Пергама Эвмена II (221–159 гг. до н. э., правил со 197 г. до н. э.): «Зная, что надо скрывать свои намерения относительно войны с римлянами, он (Антиох. – Е.С.) предусмотрительно связывает браком близких к нему царей: в Египет Птолемею он послал Клеопатру, имевшую прозвище Сира, в качестве приданого отдав Келесирию, которую сам отнял у Птолемея, ухаживая за юношей, чтобы он во время его войны с римлянами оставался спокойным. Антиохиду он послал Ариарату, царю Каппадокии, и еще одну оставшуюся у него – Эвмену – царю Пергама. Но Эвмен отказался принять ее (он видел, что Антиох уже задумывал войну против римлян и под давлением такой необходимости хочет связаться с ним узами родства), и когда его братья Аттал и Филетер удивлялись, что он отказывается вступить в родственные отношения со столь великим царем и своим соседом, причем тот сам его просит об этом, он указал им, что в будущей войне вначале положение той и другой стороны будет равным, но с течением времени римляне окажутся сильнее вследствие твердости духа и настойчивости. “Я лично, – сказал он, – в случае победы римлян спокойно буду править в своей стране; если же победителем окажется Антиох, то я могу ждать, что все будет у меня отнято, или же могу ждать, что, сохранив все свое, я буду царствовать так, что он будет царствовать надо мною”. Вследствие таких соображений он и отказался от брака».

Итак, пергамский царь отлично понимал: подобные «родственники», одним из которых он отказался стать, были обязаны проводить политику Селевкидов, производить выплаты центру и т. п., так что говорить всерьез о подобных местных «царях» не приходится. Рассуждать о том, что при слабом правителе они тут же начинали своевольничать, излишне, так всегда было, есть и будет. Начавшийся во II в. до н. э. распад Сирийского царства просто расплодил там тиранов – начиная с Деметрия в Гамале, Стратона в Берое (ок. 88 г. до н. э.), Феодора и Зенона в Амафунте на р. Иордан, Зоила в Доре и др.; ок. 96 г. до н. э. убийца царя Антиоха Грипа Гераклеон выкроил себе небольшое государство в Северной Сирии, включавшее его родную Берою, Иераполис-Бамбику и Гераклею. Их в изобилии застал пришедший туда в 64 г. до н. э. с римскими войсками Помпей; ход истории показал, что они оказались до поры до времени выгодны новым хозяевам, после чего их быстро ликвидировали, но это позже.

Монета Эвмена I. 262–241 гг. до н.э.

Теперь продолжим далее исследование структуры Селевкидского государства. Финансовая администрация состояла из главного «начальника доходов», которому подчинялись более мелкие, территориальные, с таким же наименованием. Для расследований финансовых затруднений царь мог назначить и послать диойкета. Экономы заведовали финансами в том отношении, что передавали царские распоряжения подчиненным сатрапам гиппархам и следили за их исполнением. Внутренний контроль финансовой системы, своего рода службу безопасности, исполняли, видимо, эглогисты. Культом и религией распоряжались, само собой разумеется, жрецы. Храмы, как это часто бывало в древности, обладали не только религиозной, но и финансовой властью, играя роль своего рода античных банков, оперировавших значительными суммами, давая их в рост и платя в государственную казну соответствующие налоги. Всемирно известна подобного рода деятельность храма Артемиды в Эфесе, одно время принадлежавшего Селевкидам. Вот что пишет А. Ранович в труде «Восточные провинции Римской империи в I–III вв.», цитируя античные источники: «Громадные средства накопились в казне храма Артемиды Эфесской. «Вы знаете, вероятно, – пишет Дион Хризостом, – про эфесян, что у них вложено в храме Артемиды много денег частных лиц, не только эфесян, но и иностранцев и людей откуда угодно, а также деньги, принадлежащие народам и царям. Все помещающие вклады помещают их ради верности, так как никто никогда не осмелится обидеть это место, хотя были бесчисленные войны и город не раз был взят. Ясно, что деньги лежат просто на счете, но обычно их дают взаймы эфесянам под заемные письма». Элий Аристид говорит, что Эфес – “общая казна Азии… убежище в нужде”».

Вторая книга Маккавейская довольно определенно говорит, что эта деятельность не была чужда и Иерусалимскому храму, также входившему в то время в финансово-государственную систему Селевкидов: когда эмиссар сирийского царя Илиодор прибыл конфисковать храмовые сокровища, ему сказали: «Первосвященник показал, что это есть вверенное на сохранение имущество вдов и сирот и частью Гиркана, сына Товии, мужа весьма знаменитого… обижать же положившихся на святость места, на уважение и неприкосновенность храма, чтимого во всей вселенной, никак не следует» (II Макк. 3: 10–12). Кстати говоря, царь-Селевкид, как суверен, имел полнейшее право изъятия храмовых сокровищ для своих нужд, чем потомки Селевка периодически не брезговали. Заодно, не мучаясь угрызениями совести (они ж сами были «Богами», «Спасителями» и т. д.), и чужие храмы разоряли в свою пользу – к примеру, Полибий свидетельствует, что описанное ранее шикарнейшее празднество в Дафне «устроено было частью на те средства, какие он (Антиох Эпифан. – Е.С.) вывез из Египта, когда предательски напал на Филометора, тогда младенца еще, частью на приношения своих друзей. К тому же он разграбил очень многие святилища». Впрочем, подобное мероприятие в итоге стоило Антиоху III жизни, как пишут Страбон и иные древние авторы: «Когда Антиох Великий пытался ограбить святилище Бела (в Элимаиде, входящей в его царство. – Е.С.), то соседние варвары сами по своему почину напали на него и убили». Антиох IV, лишившийся жизни при осуществлении подобного предприятия, придумал потрясающий ход – объявил себя супругом сирийской иерапольской богини и овладел сокровищами ее храма в Нанеи как приданым («se simulabat Hierapoli Dianam ducere uxorem»)! Вторая книга Маккавеев повествует, чем все это кончилось: «Когда царь пошел в Персию и с ним войско, которое казалось непобедимым, они поражены были в храме Нанеи через обман, употребленный жрецами Нанеи. Именно, когда Антиох, как бы намереваясь сочетаться с нею, пришел на то место, а бывшие с ним друзья пришли взять деньги как приданое, и жрецы Нанеи предложили их, и Антиох с немногими вошел во внутренность храма, тогда они заключили храм, как только вошел Антиох, и, отворив потаенное отверстие в своде, стали бросать камни и поразили предводителя и бывших с ним, и, рассекши на части и отрубив головы, выбросили их к находившимся снаружи» (II Макк. 1: 13–16). Впрочем, существуют и альтернативные сведения о смерти обоих царей, вовсе не назидательные, и оттого более правдоподобные, – Антиох III был зарезан на пиру одним из оскорбленных им «царских друзей», Антиох IV, действительно разграбив храм (причем Бела), умер чуть позже и своей смертью, после тяжелой и непродолжительной болезни – и об этом также рассказывает Маккавейская книга, только другая, первая (дело в том, что обе книги не являются друг для друга началом и продолжением – несмотря на наименования «Первая» и «Вторая»[56], это два повествования двух различных авторов об одних и тех же событиях): «Между тем царь Антиох, проходя верхние области, услышал, что есть в Персии город Елимаис, славящийся богатством, серебром и золотом, и в нем – храм, весьма богатый, и есть там золотые покровы, брони и оружия, которые оставил там Александр, сын Филиппа, царь Македонский, – первый, воцарившийся над эллинами. И он пришел и старался взять этот город и ограбить его, но не мог, потому что намерение его стало известно жителям города. Они поднялись против него войною, и он обратился в бегство и ушел оттуда с великою скорбью, чтобы отправиться в Вавилон. Тогда пришел некто к нему в Персию с известием, что ополчения, ходившие в землю Иуды, обращены в бегство, что Лисий ходил с сильным войском впереди всех, но был поражен иудеями, и они усилились и оружием, и войском, и многими добычами, которые взяли от пораженных ими войск, и что они разрушили мерзость, которую он воздвиг над жертвенником в Иерусалиме, а святилище по-прежнему обнесли высокими стенами, также и Вефсуру, город его. Когда царь услышал слова сии, сильно испугался и встревожился, упал на постель и впал в изнеможение от печали, что не сбылось так, как он желал. И много дней пробыл он там, ибо возобновлялась в нем сильная печаль; он думал, что умирает. И созвал он всех друзей своих и сказал им: “Удалился сон от глаз моих, и я изнемог сердцем от печали. И сказал я в сердце моем: до какой скорби дошел я и до какого великого смущения, в котором нахожусь теперь! А был я полезен и любим во владычестве моем. Теперь же я воспоминаю о тех злодеяниях, которые я совершил в Иерусалиме, и как взял все находившиеся в нем золотые и серебряные сосуды и посылал истреблять обитающих в Иудее напрасно. Теперь я познаю́, что за это постигли меня эти беды, – и вот я погибаю от великой печали в чужой земле”. И призвал он Филиппа, одного из друзей своих, и поставил его правителем над всем царством своим; и дал ему венец и царскую одежду свою и перстень, чтобы он руководил Антиоха, сына его, и воспитывал его для царствования. И умер царь Антиох в сто сорок девятом году» (I Макк. 6: 1–16). Неудивительно, что обоих Антиохов отчаянно путают и весьма маститые авторы, если их путали даже древние (не говоря о том, что «смерть святотатца» приписывали еще и Антиоху VII Сидету, про которого точно известно, что он погиб в походе против парфян).

В распоряжении храмов и их жрецов были не только сокровища, но и земли с обрабатывавшими их людьми, храмовые рабы-иеродулы и т. п. Храмы Селевкидов охотно и активно занимались работорговлей. Поскольку место было хлебное, нередки бывали случаи, вполне законные, покупки жреческих должностей: однозначно, тот, кто платил, имел холодный расчет нажить в своем новом положении суммы, куда большие. Зачастую в верховные жрецы определялись царские родственники; как везде и всегда, власти духовная и светская сращивались, взаимовыгодно поддерживая друг друга (особенно когда, начиная с Антиоха I, сына Селевка, царей по восточному принципу начали обожествлять) и общими усилиями угнетая население. Земледельцы платили подати с обрабатываемой земли, к которой фактически были прикреплены (освобождение от десятины было редкостным и великим благом – оно выпадало, например, военным колонистам или поселенцам, которым требовался «подъем» в первые лет 10[57]), причем порой – если это не были трудяги царского «домена» – платить им приходилось и государству, и собственнику земли, что важно, в обоих случаях – и деньгами, и натурой, в итоге отбиралось от трети до половины урожая и доходов. Сборы делились на регулярные и экстраординарные. Главным денежным поступлением в казну был форос, который платил не отдельный человек, а община – город, народ, племя. Форос был, в целом, фиксированным, что доставляло много бед в годы неурожая, землетрясений, войн и т. п., однако истинным благом было отсутствие посредников-откупщиков, все финансовые дела община вела сама; зная всесилие откупщиков в Египте и Риме, то, что у Селевкидов не было этой порочнейшей системы, было весьма прогрессивным явлением (правда, ее существование у Селевкидов предполагается в отношении работорговли, чеканки мелких бронзовых монет[58] и соляной промышленности, однако лишь гипотетически, по двусмысленным терминам; твердых доказательств нет). Лишним «приятным бонусом» для плательщиков являлось то, что сборы сдавались не сатрапу, как при Ахеменидах, а непосредственно представителям царской казны, что не позволяло значительной части денег «оседать» у сатрапа. Относительно твердая такса известна только для Палестины – налог с Иерусалима в разные времена достигал 300, 360 и 390 талантов. Варварские племена могли платить часть фороса натурой, например конями и мулами, ладаном и т. д. Разумеется, воля царя, облеченная в закон, могла «скостить» форос, например за помощь в войне, или, напротив, возложить недоимки на завоеванные города, прежде форос не платившие. Но этого было мало – по примеру персов Селевкиды обложили народ и индивидуально: практиковались десятина, подушный сбор, налог на ремесленников, «венечный сбор» (на подношение царю золотых венков, порой просто заменявшихся соответствующей суммой – в среднем 15 талантов; поздние Селевкиды поступили совсем просто – и деньги брали, и венки приказывали подносить), налог на наследование имущества (и, вероятнее всего, и на само имущество тоже, документации по этому вопросу не сохранилось), на землю (судя по данным Иудеи), за регистрацию частных актов, особо раздражавший население и торговцев соляной налог и т. п. Облагались налогами предметы потребления – путем таможенных сборов (как правило, это была одна десятая часть стоимости плюс плата за транзит; бралась портовая пошлина, плата за сплав по реке, за хранение груза, за охрану каравана[59], предоставление питьевой воды и т. п.). Брали налоги за куплю-продажу, налоги на ярмарки. Царским доходом считались продажа кедров из Ливана, разработка рудников, продажа бальзамических масел садов Иерихона, разного рода монополии, конфискации и штрафы, ну и, разумеется, военная добыча, равно как и продажа пленников (например, стратег Никанор в пользу казны продавал пленных евреев – по 90 человек за талант). Документальные свидетельства подтверждают, однако, что казна Селевкидов подразделялась на 2 части – государственную и лично царскую, куда стекались доходы от его «доменов» и которыми он финансировал свои личные нужды, потребности двора, значимых храмов и т. п. Экстраординарным мог быть назначен любой сбор, угодный царю, например «галатский» – на отражение орд кельтских варваров. Однако, описывая этот сложный и многоуровневый государственный доильный аппарат, не следует упускать из внимания и государственные расходы, в первую очередь – на войско и флот, включавший в среднем более 100 первоклассных боевых кораблей, не считая юрких судов дозорных и посыльных; гигантские суммы поглощали колонизация, строительство и починка крепостей, ведение военных действий, которые могли обогатить, а могли и разорить вконец[60], – вспоминаются контрибуции галатам, римлянам и пергамцам. А еще и своих пленных надо было выкупать. К блаженным сосцам государственного вымени кто только не приникал своими почтенными, но требовательными устами! Просившие дотации малоазийские города, приносившие жертвы за государево благоденствие жрецы, бесприданницы из Ясоса, нищие союзники и алчущие подкупа враги… Под настроение царь мог и город пожаловать (как говорится, государство не обеднеет!) – как Антиох IV подарил своей любовнице Антиохиде Тарс и Малл[61], а Деметрий I – Птолемаиду Иерусалимскому храму. А в Антиохии Эпифан вообще приказал заполнить общественный фонтан вином. Важную роль в финансовом деле играли купцы, благо Сирия по-прежнему являлась своего рода «золотым мостом», обеспечивая насыщение Запада роскошными изделиями, благовониями и пряностями Индии и Востока, отправляя взамен все потребное там. Царские деньги чеканились в Антиохии, Тире, Сидоне, Араде и прочих важных городах селевкидского государства.

Руины агоры в Селевкии (Памфлия)

Что касается упомянутого ранее массового градостроительства, то излишне подчеркивать важность функций городов как торгово-перевалочных путей, вместе с тем – царских крепостей, служивших обеспечению порядка и безопасности государства, притом они же еще исполняли цивилизаторскую миссию эллинизма среди безбрежного моря варварства. И. Дройзен пишет по этому поводу: «Крайне интересен факт возникновения множества греческих городов, которые появились в Нижнем царстве (т. е. сирийской части государства Селевкидов. – Е.С.); входившие в состав его земли, названные именами македонского отечества, представляли собою как бы Македонию в Азии; быть может, эллинистическая культура распространилась в Сирии еще быстрее и полнее, чем в долине Нила, а с нею развились и благосостояние страны, и более высокий и живой интерес к искусствам и наукам».

Среди знаменитых селевкидских цитаделей упоминают, кроме столичной, крепости в Дафне, Посидионе (на сирийском берегу напротив Кипра), Апамее Сирийской, Апамее-Келене, Вавилоне, Дура-Эвропосе, Экбатанах, Иерусалиме, Акре, Пергии (ныне мертвый город недалеко от Анталии), Коракесионе (совр. тур. Алания), Сардах, Селевкии Пиерийской, Солах Киликийских, Сузах и иных местах. В отличие от гражданских градоправителей-эпистатов (избираемых царем из самых выдающихся горожан), начальники крепостей, фрурархи (можно сказать, коменданты) или акрофилаксы (военные хранители размещаемой в цитаделях казны), были военными чинами, как правило, также назначавшимися лично царем. Цитадели позволяли задерживать продвижение неприятеля – порой на годы, содержали запасы для своих войск и держали в повиновении население окрестных территорий. Кроме того, в нескольких из них хранилась царская казна – в то беспокойное время хранить все яйца в одной корзине было неразумно (тем паче сосед Птолемей как-то захватил в одной из сокровищниц сразу 1500 талантов). Военные поселения, клерухии, своего рода оседлая армия воинов-земледельцев-землевладельцев, имелись в государстве Селевкидов, хотя и не в таком массовом виде, как у их соседей Птолемеев; Селевкиды предпочитали систему военного набора.

Антиохия была первой столицей (западной части государства), Селевкия-на-Тигре – второй (восточной части), малоазийские Сарды – в принципе, третьей[62] – там хранились царские архивы Селевкидов, и Э. Бивен даже выдвигает тезис о том, что именно Сарды (до потери Селевкидами Малой Азии) были «Западной» столицей в ущерб Антиохии[63]; торговля шла через порты Селевкии в Пиерии (совр. Салукия, где позже и был погребен Селевк, а вслед за ним – его потомки), Лаодикеи (совр. Латакия) и Апамеи (араб. Афамия). Антиохия являлась конечной точкой транзита китайских и индийских товаров к средиземноморскому побережью. Столица и три этих порта образовали сирийскую область, известную как Селевкида, – по отзыву Страбона, лучшую во всей Сирии (он дает ее подробное описание в XVI книге своей «Географии»). При этом Апамея была главное военной базой Селевкидов, именно там содержались полученные от раджи Чандрагупты слоны и их потомство (пока победившие Антиоха III римляне в 162 г. до н. э., раздраженные почти трехдесятилетней отсрочкой предписанного сирийцам разоружения не отдали жесточайший приказ – перебить всех боевых слонов[64]), как пишет Страбон: «Здесь Селевк Никатор содержал 500 слонов и большую часть своего войска, так же как и позднейшие цари… Здесь помещались также военное управление и конский завод, где было более 30 000 царских кобылиц и 300 жеребцов. Здесь жили и объездчики лошадей, люди, обучавшие обращению с тяжелым оружием, и все оплачиваемые учителя военного дела».

Еще немного о боевых слонах Селевкидов. Э. Бикерман сообщает: «Историческая традиция, сохранившая клички некоторых слонов (напр., Аякс, Патрокл. – Е.С.) и анекдоты, связанные с ними, показывают популярность этих животных в Сирии. Слоны получали даже знаки воинского отличия, например серебряные украшения. На войне слон, покрытый панцирем, нес на себе индийского погонщика и четырех стрелков, помещавшихся в башенке на спине животного. Слоны Селевкидов были индийского происхождения. Рассказывали, что африканского слона одолевал страх при встрече с его азиатским собратом. Чтобы возбудить ярость, им давали опьяняющее питье». Действительно, занимаясь «прикладным слоноведением» во время работы над книгами по истории Карфагена, Индии и Александрии, автору приходилось сталкиваться с этим явлением – стимулированием ярости боевых слонов различными подобными средствами. В Писании сказано о слонах Селевкидов: «Слонам показывали кровь винограда и тутовых ягод, чтобы возбудить их к битве» (I Макк. 6: 34). О хмельном слоновьем удовольствии узнаем из работы М. И. Пыляева «Старый Петербург», в которой он сообщает, что при Анне Иоанновне присланный в столицу слон в год потреблял «виноградного вина 40 ведер, водки 60 ведер и т. д.; водка употреблялась для слона лучшего качества; так, раз слоновщик доносил: “К удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и некрепка”». Кроме того, Арриан писал, что слонов лечат красным вином.

Изображение слона на античной мозаике

Не кто иной, как слоны, помогли Антиоху I, сыну Никатора, выиграть почти безнадежный бой с галатами, как об этом рассказывает греко-сирийский автор Лукиан, в свойственной ему остроумной и острословной манере: «Зная, что галаты храбры, видя, что силы их весьма многочисленны, что фаланга плотно и крепко сдвинута, что в первом ряду, выставив щиты, идут галатские воины в медных панцирях, а далее в глубину в двадцать четыре ряда построены гоплиты, что на каждом крыле разместилась конница численностью до двадцати тысяч, а из середины строя готовы вырваться восемьдесят вооруженных косами колесниц и, сверх того, вдвое большее число колесниц с парной упряжкой, – видя все это, он (Антиох I. – Е.С.) питал самые плохие надежды на благоприятный исход битвы, считая, что силы неприятеля для него неодолимы. Ибо, в короткий срок собрав свое войско, небольшое, не соответствовавшее значительности этого похода, он пришел, ведя с собою совсем немного людей, и то большей частью легковооруженных и стрелков: легкая пехота составляла свыше половины войска. Поэтому он решил начать переговоры о мире и искать каких-нибудь путей к благоприятной развязке войны. Но бывший при этом родосец Теодот, муж доблестный и в военном деле искусный, убеждал его не отчаиваться. Дело в том, что у Антиоха было еще шестнадцать слонов. Их Теодот велел держать до поры до времени спрятанными сколь возможно лучше, чтобы они не были видны, возвышаясь над войском. Когда же трубач подаст сигнал и нужно будет схватиться с врагом, перейдя в рукопашную, когда неприятельская конница помчится вперед, когда галаты разомкнут фалангу и, расступившись, выпустят на врага колесницы, вот тогда по четыре слона на каждом крыле должно двинуть навстречу всадникам, а восемь выпустить против тяжелых и легких колесниц. «Если это осуществится, – говорил Теодот, – то кони врагов испугаются и, кинувшись прочь, обрушатся на них самих». Так и случилось. Ни сами галаты, ни кони их никогда раньше не видали слонов и были приведены неожиданным зрелищем в величайшее смятение. Еще задолго до приближения животных, услышав только их похрюкивание и увидев бивни, отчетливо сверкавшие на совершенно черном теле, и высоко в воздух поднятые хоботы, будто готовые схватить врага, галаты, не сойдясь даже на расстояние пущенной стрелы, обратили тыл и бросились бежать в полном беспорядке. Пешие в давке пронзали друг друга копьями и гибли под копытами конницы, ворвавшейся, не разбирая пути, в их ряды; колесницы тоже повернулись обратно на своих, и немало пролилось крови, когда пролетали они сквозь толпу, и, по слову Гомера, “звеня, уносилися дальше”. Не выдержавшие вида слонов кони, раз перестав слушаться поводьев, сбрасывали возниц и “с грохотом мчали вперед колесницы пустые”, а косы, не щадя друзей, рассекали и губили всякого, кто попадался на пути, – попадались же многие при замешательстве столь великом. А следом за ними двигались на подмогу слоны, топча встречных, вскидывая хоботами на воздух или хватая и распарывая бивнями. Так, в конце концов, эти животные вырвали у неприятеля победу и передали ее Антиоху. Галаты частью погибли в этом великом кровопролитии, частью были захвачены живыми, за исключением очень немногих, которые успели скрыться в горы. А македоняне, бывшие с Антиохом, запели пэан (боевую победную песнь. – Е.С.) и, сбежавшись со всех сторон, возложили на царя победный венок, провозглашая его победителем. Но Антиох, как передают, даже заплакал и сказал: “Да будет нам стыдно, воины: только этим шестнадцати животным мы обязаны нашим спасением, – если бы невиданное зрелище не поразило врагов, что мы с вами могли бы против них сделать?”»[65] И потом на победном памятнике он велел вырезать только изображение слона и ничего более». К применению этих «танков Античности» мы еще вернемся позже, занимаясь битвой при Рафии, пока же продолжим общий обзор.

Положение Пальмиры, обеспечивавшее кратчайший торговый путь не только под защитой авторитета и оружия Селевкидов, но и местных племен, предоставлявших купцам и путешественникам охрану и воду, было вообще исключительным: от Средиземного моря в нее вели торговые пути из столицы, вышеназванных торговых городов-портов, также Антарадуса (Тартуса), старых финикийских городов типа Тира, Баальбека и Берита, сухопутные пути из Дамаска, Эмесы (Хомса); на Восток пальмирские торговые пути шли в Месопотамию через мосты на Евфрате в Суре (около Калаат-Джабера) и Дура-Эвропосе (Салихийе, город также основан Селевком I[66] – либо, по иным данным, сатрапом Антигона Циклопа Никанором в 312 г. до н. э.), далее, вниз по Евфрату, в Ктесифон-Селевкию (основана Селевком I), Вологезиану (около Вавилона) и Харакс-Спасину (у впадения Тигра и Евфрата в Персидский залив, основана Александром Македонским, отчего иногда зовется Александрия Месопотамская). Сразу очевидно, сколько трудов и сил вложил Селевк в развитие торговли своего государства. Лишние тому свидетельства – его планы прорыть канал, который бы соединил Каспийское и Черное моря, а также опыты по выращиванию в принадлежащей ему части Аравии индийских пряностей. Селевк I создал искусственные гавани в Селевкии и Лаодикее. Большие заслуги у Селевкидов были и в коневодстве – они разводили огромных коней, родом из Нисы (Маргианы), которых сравнивали чуть ли не со слонами, и использовали их для комплектации своей тяжеловооруженной шеститысячной конницы катафрактов (позднее именно эти кони станут основной силой грозной парфянской бронированной конницы).

Позднеантичный историк Аммиан Марцеллин отзывается о Никаторе с большой похвалой: «Восточная граница (Римской. – Е.С.) империи тянется на большом протяжении в прямом направлении от берегов реки Евфрата до берегов Нила, соприкасаясь слева с племенами сарацин, а справа открываясь к морскому прибою. Эти земли подчинил себе Селевк Никатор и весьма возвысил их, когда после смерти Александра Македонского он получил по праву наследования Персидское царство; то был царь чрезвычайно удачливый в своих предприятиях, как указывает его прозвище. Властвуя над огромным множеством народа, которым он долго правил в мире, он превратил селения в богатые и укрепленные города; хотя большинство этих городов и доныне носят греческие названия, которые дала им воля основателя, но они не утрачивают и своих первоначальных имен, какими нарекли их на ассирийском языке их древние основатели».

История царей Селевкидов весьма показательна в отношении их военной активности[67]; Э. Бикерман отмечает: «Царская доблесть проявляется прежде всего и главным образом с помощью силы… Власть, созданная победой, может исчезнуть в случае поражения. Во время войны царь принимал личное участие в сражениях. Он был не просто верховным и номинальным главнокомандующим. Он лично командовал армиями во время походов. Антиох III во время осады Сард два года оставался в лагере. В период борьбы с галатами (варварами-кельтами, наводнившими Балканы и Малую Азию. – Е.С.) Антиох I имел своей резиденцией Сарды и оттуда управлял своей державой. В боях царь доблестно рисковал своей жизнью. Антиох I был ранен в шею в битве с галатами. Во время похода в Азию Антиох III во главе своей конной охраны устремился против бактрийской конницы, преградившей ему путь; конь царя был убит под ним, сам он получил ранение. Двадцать лет спустя, уже приближаясь к пятидесятилетию, он участвовал в сражении при Фермопилах, где был ранен, а у Магнесии бросился против римлян во главе своей конницы. Из четырнадцати царей, сменившихся на сирийском троне до разделения династии (после смерти Антиоха VII), только двое – Антиох II и Селевк IV – умерли в своем дворце. Антиох V и Антиох VI еще детьми были убиты по приказу других претендентов. Остальные десять царей встретили свою смерть на поле боя или в походе. Между тем, чтобы отыскать римского императора, погибшего на войне, пришлось бы дойти до Траяна. Эта маленькая статистическая сводка наилучшим образом показывает военный характер царской власти Селевкидов». Действительно, как указывает Р. Груссе: «Среди них (Селевкидов. – Е.С.) не было “ленивых королей”[68]. Всегда на коне, во главе армии или банды, они не имели времени на литературный досуг, в отличие от Птолемеев. Не имели они и всех их пороков. В этой военизированной империи монархи, которые запирались бы со своими грамматистами и фаворитами, процарствовали бы не больше недели».

Из многочисленных войн, которые вели Селевкиды по периметрам своей огромной державы и за ее пределами, ввиду обширности вопроса, для рассмотрения будет выбран основной многолетний конфликт с египетскими Птолемеями – как наиболее затяжной, интересный и, самое главное, проходящий как раз на интересующих нас землях «большой Сирии». Яблоком раздора послужила Келесирия – «Полая Сирия», со столицей в Дамаске, представлявшая для египетских царей весьма и весьма лакомый кус, благодаря, разумеется, торговым возможностям. Во-первых, Дамаск сам был одним из крупнейших перевалочных центров караванных путей, уступая разве что Пальмире (впрочем, овладение Дамаском предоставляло большие и реальные возможности к овладению и «Царицей пустыни»). Не менее важным было то, что владение Келесирией предоставляло контроль над финикийскими портами, через которые, опять же, шел селевкидский экспорт и импорт. Камнем преткновения был знаменитый ливанский кедр, необходимый Птолемеям как воздух для кораблестроения (Египет, как известно, на нужного рода древесину скуп до крайности, из пальм ни корабль, ни путное здание не выстроишь). Само собой разумеется, что гораздо проще и дешевле овладеть Ливаном и вывозить из него древесину через захваченные же финикийские порты. Ф. Эдкок сравнивает эту страсть Египта к ливанскому кедру с событиями куда более позднего времени: «В эллинистический период желание Египта обрести господство на море привело к его стремлению получить контроль над Сирией, откуда можно было вывозить качественную древесину, которой в самой долине Нила не было. Это отразилось на его внешней политике, подобно тому как во время Наполеоновских войн британскую стратегию и внешнюю политику диктовало стремление импортировать из Скандинавии стволы высоких деревьев, которые впоследствии должны были стать мачтами 74 судов Нельсона, и смолу, для того чтобы законопатить их швы… То, что одним из направлений внешней политики Птолемеев было использование Сирии одновременно в качестве гласиса оборонительной системы Египта и опорного пункта для строительства и содержания флота, свидетельствует о правильной оценке наличия на этой территории природных ресурсов и преимуществ ее географического положения»[69].

Итак, цели и вожделения Птолемея I и его потомков относительно Сирии предельно ясны. Лагид вообще считал ее своей частью наследия империи Александра, так как овладел ею после гибели могущественного регента Пердикки в походе против Египта (321 г. до н. э.), затем она была отобрана у него Антигоном Одноглазым, но в 312 г., действуя совместно с Селевком против Циклопа, вернул ее себе (так же, как Селевк – Вавилон) и вновь лишился после страшного морского поражения при кипрском Саламине (306 г. до н. э.). В очередной раз Птолемей положил глаз на Сиро-Финикию во время очередной «дружбы» диадохов против Антигона Одноглазого (302 г. до н. э.) и накануне судьбоносной битвы при Ипсе тешил себя расчетами занять сиро-финикийские области. Поскольку мудрый Птолемей, вступив в коалицию, к полю боя поспешал медленно, имея холодный расчет как бы случайно опоздать и тем самым истощить своих временных союзников побоищем с Антигоном и его сыном Деметрием Полиоркетом и вместе с тем сохранить свои силы и лицо, обозленные на него победители – Кассандр, Селевк и Лисимах[70] – единогласно решили лишить его пресловутого «медвежьего ушка», тем самым заложив мину многолетнего противостояния Селевкидов и Птолемеев за Сирию. Это шло вразрез с прежними обещаниями Лисимаха Птолемею, однако владыка Египта и не полагался на них – вместо того чтоб соединиться с союзниками, он, словно война была уже выиграна, проследовал с войсками… прямо в Финикию и беспрепятственно занял Тир, Сидон и Библ. В Тире он дождался ложного известия о победе Антигона и спешно отступил. Узнав правду, он запросил себе, согласно прежним договоренностям, Келесирию, однако получил отказ в грубой форме – не заслужил, мол. Тогда, несмотря на восстание в соседней с Египтом Киренаике (которую царь Египта железной рукой вводил в сферу своего влияния), Птолемей вернул финикийское побережье и занял часть Келесирии: в прибрежной зоне граница прошла между Каламом и Триполи, а далее резко сворачивала на юг – Дамаск Селевк удержал за собой (при Антиохе I Лаг все же захватит его, но ненадолго; впрочем, Э. Бивен предполагает, что город не раз мог переходить из рук в руки). При этом он не решился на открытую войну с Птолемеем, пафосно провозгласив, что помнит об оказанной ему услуге (когда Птолемей пригрел его после изгнания Антигоном из Вавилона и потом был его союзником), но при этом многозначительно пригрозил, что «придумает, как ему обойтись с друзьями, захватившими то, что им не принадлежало по праву».

Птолемей I. III в. до н.э.

Итак, диадохи Птолемей Лаг и Селевк Никатор оставили войну за Келесирию и Финикию своим преемникам (как метко и едко написал Э. Бивен, «Келесирия, регион, которым предки Антиоха III никогда не владели по-настоящему, но только постоянно жаждали его получить»). Первыми, хоть и по иному поводу, схлестнулись их сыновья, Птолемей Керавн, убийца Селевка, и Антиох I, мстящий за смерть отца – в 280–279 гг. до н. э., после чего настала эпоха т. н. Сирийских войн, которых насчитывается порядка шести, и все они велись меж теми же государствами-противниками, и все по тому же поводу, кроме Лаодикиной, когда египетский царь мстил за убийство своей сестры Береники, ставшей сирийской царицей, и племянника, и последней, чуть не сокрушившей эллинистический Египет. Вот их хронология:

I Сирийская война (274–271 гг. до н. э., Птолемей II против Антиоха I);

II Сирийская война (260–253 гг. до н. э., Птолемей II против Антиоха II и македонского царя Антигона Гоната);

III Сирийская (она же Лаодикова/Лаодикина) война (246–241 гг. до н. э., Птолемей III против Селевка II);

IV Сирийская война (221–217 гг. до н. э., Птолемей IV против Антиоха III);

V Сирийская война (202–195 гг. до н. э., Птолемей V против Антиоха III);

VI Сирийская война (169–168 гг. до н. э., Птолемей VI против Антиоха IV).

Обзор этих войн показывает, что, в основном, агрессивной стороной выступали Селевкиды, атакуя Египет в самые тяжелые моменты его истории; при этом следует, конечно, помнить о том, что это Птолемей I положил начало войнам оккупацией части «большой Сирии». В I Сирийскую войну Антиох I попытался вернуть Келесирию и Финикию, и еще – южные малоазийские земли, также оккупированные египтянами, но Птолемей II вышел победителем из конфликта. Молодой царь Антиох II повел дело умнее, взяв в союзники македонского царя Антигона Гоната; коротко говоря, II Сирийская война закончилась «вничью»: флот египтян потерпел поражение, зато им улыбнулась удача на суше, и, более того, хитрый старый Птолемей II принудил Гоната к сепаратному миру. В итоге дело закончилось женитьбой сирийского царя на дочери царя египетского, Беренике.

Все бы ничего, но по смерти Антиоха II ранее оставленная, но до конца так и не брошенная им царица Лаодика (сестра по отцу, кстати) убила Беренику и ее малолетнего сына в Дафне (не исключено, что и сам бывший муж был отравлен ею в Эфесе)[71]. Новый египетский царь Птолемей III пошел мстить за сестру и чуть не уничтожил царство Селевкидов, разбив их войско в пух и прах и взяв его основные твердыни на противоположных концах державы – Эфес и Вавилон (III Сирийская, она же Лаодикина война); положение было осложнено междоусобицей средь потомков Никатора. Что касается Сирии, то по заключенному миру египетский царь получил еще преизрядный ее кусок, включая Селевкию Пиерийскую – фактически гавань Антиохии, столицы Селевкидов.

Э. Бивен логично полагает, что между Селевком II и Птолемеем III могла быть еще одна война, между III и IV Сирийскими, завершенная Селевком III, просто состояние источников по этому поводу довольно плачевно, но английский автор исходит из данных о том, что Селевкия-в-Пиерии была владением Селевкидов во время т. н. восстания Стратоники (тетки Селевка II[72]), но при восшествии на престол Антиоха III она снова была в руках египетского царя, а также из факта пленения египтянами Андромаха, тестя Селевка II, незадолго до 220 г. до н. э.

Когда при новом царе Египта, Птолемее IV, в государстве началось правление всесильных и бессовестных временщиков, Селевкид Антиох III, зоркий молодой сосед, увидев, насколько слаб его противник, не преминул напасть на сирийские владения Птолемеев, начав IV Сирийскую войну, но получил хороший отпор, а восстание собственных сатрапов заставило прекратить кампанию – Египет получил два года на то, чтобы хорошо подготовиться к войне, возобновившейся в 219 г. до н. э.

Решающей стала битва при палестинской Рафии близ Газы (217 г. до н. э.), накануне которой на египетского царя было совершено неудачное покушение этолийцем Теодотом; спас царя иудей Досифей. Птолемей выставил 70 000 пехоты, 5000 конницы и 73 африканских слона; Антиох – 62 000 пехоты, 6000 конницы и 62 индийских слона. Подробнейшее описание этой битвы дает Полибий в V книге «Всеобщей истории» (82–86), к которой мы и отсылаем читателя за многочисленными подробностями, отметим только несколько интересных моментов. Царя в бою сопровождала его сестра Арсиноя, на которой он, вполне в духе фараонов и своих предков Птолемеев, женится после победы; Полибий упоминает, что она обращалась к войскам, а потом, «когда Птолемей с сестрою достиг левого фланга всей линии, а Антиох с царским отрядом – правого, они дали сигнал к битве и открыли ее слонами». Интересную подробность добавляет анонимный автор библейской III книги Маккавейской, посвященной событиям царствования Филопатора: «Когда же произошло упорное сражение и дело Антиоха превозмогало, то Арсиноя, распустив волосы, с плачем и слезами ходила по войскам, усильно убеждая, чтобы храбрее сражались за себя, за детей и жен, и обещая, если победят, дать каждому по две мины золота. И так случилось, что противники поражены были в рукопашном бою, и многие взяты в плен» (III Макк. 1: 4–5).

Теперь о «танках Античности»: африканские боевые слоны Птолемея потерпели полное фиаско – ранее был случай отметить, что они боялись индийских сородичей; Полибий повествует: «Некоторые слоны Птолемея бросились на врагов; помещавшиеся на слонах воины доблестно сражались с башен; действуя сарисами на близком расстоянии, они наносили удары друг другу, но еще лучше дрались животные, с ожесточением кидаясь одни на других. Борьба слонов происходит приблизительно таким образом: вонзив друг в друга клыки и сцепившись, они напирают со всею силою, причем каждый желает удержать за собою занимаемое место, пока не одолеет сильнейший и не отведет в сторону хобота противника. Лишь только победителю удается захватить побежденного сбоку, он ранит его клыками, подобно тому как быки рогами. Птолемеевы слоны большею частью страшились битвы, что бывает обыкновенно с ливийскими слонами. Дело в том, что они не выносят запаха и рева индийских слонов, пугаются, как я полагаю, роста их и силы и убегают тотчас еще издалека. Так случилось и теперь. В беспорядке звери стали теснить ряды своих же воинов, и под их напором агемат Птолемея подался назад; тогда на Поликрата и его конницу ударил Антиох, обогнув слонов и приблизившись к неприятелю. В то же время по сю сторону слонов на пелтастов Птолемея ударили примыкавшие к фаланге эллинские наемники и выбили их из позиции, ибо ряды эти были уже расстроены слонами».

И только личная храбрость египетского царя, отмеченная Полибием, исправила дело и привела его к победе: «Птолемей, отступивший под прикрытием фаланги, вышел теперь на середину боевого поля. Появление его навело страх на неприятельские войска, а своих преисполнило военного духа и мужества. Поэтому отряды Андромаха и Сосибия тотчас взяли сарисы наперевес и пошли на врага. Отборные сирийские воины некоторое время выдерживали натиск, но отряд Никарха быстро подался назад и отступил… С помощью фаланги Птолемей решил участь битвы, а конница его на правом крыле и наемники в погоне за отступающими положили на месте большое число врагов». Победа обошлась египетскому царю более чем в 2000 убитых, сирийскому – более чем в 10 000 убитых, 4000 попали в плен. Война быстро завершилась мирным договором, весьма благоприятным для Антиоха.

Победоносный царь Птолемей, сохранив свою часть Сирии, совершил триумфальный вояж по ее городам, и, как пишет Полибий, «не было тогда недостатка в самом неумеренном выражении лести, и люди воздавали почет Птолемею венками, жертвами, алтарями и всякими иными способами». Восстание в своем царстве оказалось для Птолемея полной неожиданностью и, надо полагать, надолго отвлекло его внимание от Сирии, дав Антиоху время и возможность накопить сил для реванша.

Повод оказался обычный – внезапная смерть еще молодого Птолемея IV (204 г. до н. э.) и очередное «нестроение» вокруг трона его малолетнего сына, Птолемея V. Хищные соседи не замедлили сговориться и облегчить Египет от его «заморских владений» – Антиох III оперативно занял Палестину, начав, таким образом, V Сирийскую войну, а Филипп V Македонский вторгся в Малую Азию. Может, они были б рады и сам Египет завоевать, однако получили по этому поводу грозное предупреждение от римлян, начинавших после успешного завершения II Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) решительно распоряжаться в Средиземноморье. Египетский полководец Скопас, один из претендентов на регентство, возглавил армию по отвоеванию потерянных в Сирии и Палестине земель, дважды – в 202/201 и 200 гг. до н. э. – удачно сходил туда походом, вернув ряд городов юга Палестины, включая Иерусалим, однако третья попытка не удалась, Скопас был разбит и по прибытии в Египет казнен соперниками. Палестина была навсегда потеряна для Египта, и это оказалось очень важно: Птолемеи проводили исключительно терпимую религиозную политику, и еврейство всегда тянулось к ним; теперь же Иудея и Иерусалим попали под тяжелый каток эллинизации Селевкидов, и это вызвало большое кровопролитие и важные последствия – об этом будет сказано особо далее. Антиох III торжествовал: наконец он вернул (198 г. до н. э.) себе то, на что претендовали его предки, Финикию и Келесирию. Птолемей V был не в силах вернуть их, патовая ситуация разрешилась династическим браком: по мирному договору (195 г. до н. э.) царь Антиох выдал за египетского царя свою дочь Клеопатру, по прозванию Сира, т. е. Сирийка. При этом доход от спорной Келесирии было решено делить пополам меж Сирией и Египтом, интересные подробности об откупе с этих земель приводит Иосиф Флавий в 4-й главе XII книги своих «Иудейских древностей». Египетский регент Поликрат, постоянно вспоминая о доходных землях, захваченных Антиохом, тут же, когда римляне разбили Антиоха при Магнесии (190 г. до н. э.) и начали «кроить» избыточные, по их мнению, части его царства, попытался выпросить у победителей бывшие египетские земли в Сирии, но ничего не получил, только зря проунижался – а там и молодой царь Птолемей внезапно умер (180 г. до н. э.). Регентшей Египта при малолетнем сыне, Птолемее VI, стала дочь Антиоха, вдовая царица Клеопатра I, что сразу сбавило накал отношений между двумя государствами – но только до ее смерти, последовавшей в 176 г. до н. э.

Клеопатра I. Прорисовка египетского рельефа

Египетские евнухи Евлей и Леней, ставшие во главе нового правительства, тут же спланировали поход на Сирию, да и новый тамошний царь, Антиох IV Эпифан, немедленно присвоил все доходы от спорных земель, мотивируя это тем, что его сестра, царица Египта, умерла, и «приданое» он, таким образом, имел право забрать. Полибий пишет, излагая его аргументацию перед греческими послами: «В то время, когда Антиох завладел Египтом, явились к нему послы, отправленные из Эллады для мирных переговоров. Он принял их ласково и в первый же день позвал на великолепное пиршество, а на следующий допустил к переговорам и предложил им объяснить цель посольства. Первыми говорили послы от ахейцев, за ними Демарат от афинян, за Демаратом милетец Эвдем. Так как все посольства отправлены были при одинаковых обстоятельствах и имели одинаковое поручение, то речи послов были сходны между собою даже в подробностях. Виновниками событий все послы называли Эвлея (александрийского евнуха, см. выше. – Е.С.) и его друзей, а гнев царя против Птолемея старались смягчить напоминанием об узах родства и о молодости Птолемея. Никому из послов царь не возражал и, добавив еще кое-что от себя в том же направлении, перешел к защите своих исконных прав для доказательства того, что царям Сирии принадлежит право владения также Келесирией. Он опирался при этом на завоевания Антигона (Одноглазого. – Е.С.), первого царя Сирии, потом напомнил об уступках, какие были сделаны Селевку царями Македонии по смерти Антигона; вслед за тем сослался на последнее военное приобретение отца своего Антиоха; в заключение он отвергал состоявшееся, по словам александрийцев, соглашение между недавно умершим Птолемеем и Антиохом, отцом теперешнего Антиоха, по которому Птолемей должен был получить в приданое Келесирию, когда брал в замужество Клеопатру, мать нынешнего царя[73]. Этою речью Антиох убедил собеседников в правоте своих требований, в чем и сам был убежден, и затем отплыл в Навкратис. Там он милостиво обошелся с жителями, дав каждому из тамошних эллинов по золотому, и продолжал путь в Александрию. Дать ответ послам царь обещал по возвращении к нему Аристида и Ферида, которых он отправил к Птолемею, послов же от Эллады он желал бы, говорил царь, иметь свидетелями и очевидцами всех своих действий». Характерно, что для разрешения этого вопроса оба эллинистических государства обратились в Рим, что довольно четко показывает, кто уже был хозяином в Средиземноморье. Римляне, воюя в Македонии, предоставили противникам разбираться самим, и в итоге египтяне были разбиты (169 г. до н. э.), а Птолемей VI попал к родному дядюшке в полон. Тот дошел до того, что попытался организовать свою коронацию мемфисскими жрецами как царя Египта и уже чеканил монеты со своим ликом и птолемеевским орлом. Рим выказал свое недовольство, Родос пытался восстановить Птолемея на царстве путем дипломатии, как упоминает Полибий.

Тут известный своим буйством александрийский народ сверг правительство евнухов и короновал нового царя, Птолемея VII, брата Птолемея VI. Александрия была защищена, Антиох в итоге удалился, но проблема – в виде двух царей – осталась, ибо никто добровольно не хотел отказываться от царского титула; один Птолемей засел в Мемфисе, второй – в Александрии, но в данном случае это не особо важно, пока их вольно-невольно объединяла сестра, Клеопатра II, жена Птолемея VI, и общий враг – сирийский царь. Антиох попытался взять реванш на следующий год (168 г. до н. э.) – занял Кипр, добрался до Мемфиса и всего 4 миль не дошел до Александрии, но теперь уж его окоротили римляне, разделавшиеся к тому времени с Македонией, попросту потребовав убраться из Египта. Эту сцену, уже упомянутую в данной работе ранее по поводу вопроса о штабной роли «друзей царя», описали многие античные историки, дадим слово Титу Ливию: «У Элевсина, что в четырех милях от Александрии, он перешел Нил и тут повстречал римских послов. Антиох приветствовал их и протянул было руку Попилию, но тот ему подал дощечки с сенатским постановлением, велев сперва прочитать. Прочитав, Антиох пообещал созвать друзей и с ними обдумать, как быть ему, но Попилий повел себя по обыкновенью круто: палкой, с которою шел, очертил он ноги царя и сказал: “Дай мне ответ для сената, не выходя из этого круга!” Опешив от такого насилия, Антиох замешкался было с ответом, но ненадолго, и сказал: “Что почли за благо в сенате, то я и сделаю”. Лишь тогда Попилий подал Антиоху руку – как союзнику и другу. Затем в назначенный день Антиох покинул пределы Египта, а римские послы своим влиянием и весом упрочили мир между Птолемеями, с великим трудом достигнутый, и отбыли на Кипр, откуда отослали Антиохов флот, уже успевший, впрочем, разбить в сражении египетские суда. Посольство это стяжало добрую славу у всех народов, ибо теперь, без сомненья, Египет был отнят у Антиоха и род Птолемеев был восстановлен в царстве отцов».

Однако, несмотря на то что общепринятый «счет» Сирийских войн меж Птолемеями и Селевкидами закончен, это вовсе не значит, что они прекратились, тот же Птолемей VI много лет воевал с сирийцами, и в итоге в одной из этих войн, удачно пережив покушение, он все же нашел свою смерть, описание которой дает Иосиф Флавий: «В битве лошадь Птолемея, испугавшись рева слона, сбросила с себя своего всадника; враги же, увидев это, устремились на фараона, нанесли ему множество ран в голову и бросили его, подвергнув смертельной опасности. Телохранители фараона, однако, отбили его, но старик был в таком тяжелом положении, что в течение четырех дней не мог произнести ни слова и даже не приходил в сознание. Между тем арабский правитель Завил послал Птолемею голову Александра (I Баласа, царя Сирии (самозванец, правил в 150–145 гг. до н. э., зять Птолемея VI). – Е.С.), так что когда фараон на пятый день очнулся от ран и пришел в себя, то его ожидал приятнейший сюрприз – известие о смерти Александра и голова последнего в виде вещественного доказательства. Пораженный радостью по поводу смерти Александра, и сам Птолемей немного спустя умер». Поскольку обе враждующие династии с течением времени буквально переплелись за счет заключенных браков, общая история Сирии и Египта являет еще немало интересных и кровавых перипетий борьбы между этими, фактически, родственниками, но было бы излишне воспроизводить их все в этом труде, учитывая его объем. Приведем лишь одну жуткую историю, переданную античным историком Юстином:

«Во время этих семейных междоусобиц в Сирии умер египетский царь Птолемей (VI Филометор, о его гибели в 145 г. до н. э. см. выше. – Е.С.). Царство свое он оставил жене (здесь Юстин ошибается, Клеопатра III была его дочерью и вместе с тем племянницей и женой Птолемея Фискона; о нем и идет на самом деле речь; что же до Клеопатры, то ранее она уже пыталась предоставить египетскую корону сирийскому царю Деметрию II Никатору, но он был убит Фисконом, и одно время Клеопатра скрывалась в Сирии. – Е.С.) и тому из сыновей, которого она сама выберет [в соправители], как будто [тем самым] положение Египта становилось более спокойным, чем положение Сирии, ведь мать, избрав одного из сыновей, в лице другого непременно будет иметь врага. Хотя сама царица была более расположена в пользу младшего, но народ заставил ее выбрать старшего. Прежде чем предоставить этому последнему царство, она отняла у него жену: она заставила его развестись с горячо любимой им сестрой Клеопатрой и взять за себя вместо нее младшую сестру Селену. Не по-матерински поступила она с дочерьми, отняв мужа у одной, чтобы отдать его другой. Клеопатра, [в сущности] вовсе не отвергнутая мужем, но получившая от него развод по воле своей матери, вышла замуж в Сирии за Кизикена (Антиоха IX. – Е.С.), а чтобы не только назваться его женой, а и принести ему что-нибудь, она подговорила войска, расположенные на Кипре, и привела их с собой к Кизикену в качестве приданого. Поэтому Кизикен, сравнявшись силами с братом, завязал с ним сражение, был побежден и бежал. Затем Грип (Антиох VIII, брат и противник Кизикена. – Е.С.) начал осаду Антиохии, в которой находилась жена Кизикена, Клеопатра. После взятия Антиохии жена Грипа, Трифена, приказала прежде всего отыскать сестру свою Клеопатру, но не для того, чтобы оказать пленнице помощь, а для того, чтобы не могла избежать всех несчастий, сопряженных с пленом, та, что вышла замуж в Сирийское царство главным образом из-за соперничества с ней, Трифеной, и, выбрав себе в мужья врага сестры, стала сама своей сестре врагом. Трифена обвиняла сестру то в том, что она привлекла к участию в междоусобной войне между братьями чужеземные войска, то в том, что она, отвергнутая братом, против воли своей матери вышла замуж вне пределов Египта. Грип же, напротив, просил [жену], чтобы она не принуждала его совершить столь гнусное преступление. Он говорил, что никто из его предков во время столь многочисленных внутренних и внешних войн не бывал после победы жесток с женщинами, которых ведь сам их пол избавляет и от военных опасностей, и от ярости победителей; в данном же случае, кроме этого неписаного закона для воюющих сторон, к нему присоединяются еще обязательства, налагаемые родством; ведь та, по отношению к которой Трифена так жестока, приходится Трифене родной сестрой, Грипу – двоюродной [сестрой], а их общим детям – теткой. Кроме этих многочисленных обязательств, налагаемых родством, надо подумать и об уважении к храму, в котором укрылась Клеопатра; ему, Грипу, тем больше следует почитать богов, что он одержал победу с их помощью и по их милости. Наконец, смерть Клеопатры у Кизикена сил не убавит, а возвращение ее [к Кизикену] его не спасет. Но чем больше Грип противился, тем более Трифена загоралась женским упрямством, считая, что Грип говорит так не из милосердия, а из-за любви [к ее сестре]. Поэтому она сама вызвала солдат и послала их заколоть сестру. Когда солдаты вошли в храм, они не смогли оттащить Клеопатру от статуи богини, которую она обняла, и отрубили ей руки. И тогда Клеопатра, проклиная братоубийц, поручая отомстить за себя оскорбленным богам, скончалась. Немного спустя произошло еще одно сражение, в котором Кизикен одержал победу, захватил в плен жену Грипа Трифену, незадолго до того убившую свою сестру, и, казнив ее, принес ее в жертву манам своей жены. В Египте же Клеопатра, тяготясь своим соправителем и сыном Птолемеем, возмутила против него народ, разлучила его с его женой Селеной – поступок тем более недостойный, что Птолемей уже имел от Селены двух сыновей, – и заставила его уйти в изгнание. Младшего сына Александра она призвала [в соправители] и поставила его царем вместо брата. Не удовольствовавшись, однако, изгнанием [старшего] сына и лишением его царской власти, она, когда он избрал местом своего изгнания Кипр, начала против него войну. Когда же Птолемей и оттуда был изгнан, Клеопатра приказала убить командовавшего ее войском за то, что он упустил Птолемея живым. И это [сделала она], несмотря на то что Птолемей, считая недостойным вести войну против матери, покинул остров, хотя и обладал не меньшими силами, [чем нападающие]. [Но и] Александр испугался жестокости своей матери и добровольно покинул ее, предпочтя спокойную и безопасную [частную] жизнь опасностям, [сопряженным] с царской властью. Тогда Клеопатра стала бояться, как бы Кизикен не оказал ее старшему сыну помощи для захвата Египта. Поэтому она послала Грипу огромное вспомогательное войско и дала ему в жены Селену, которой [таким образом] предстояло выйти замуж за врага ее бывшего мужа; в то же время она через послов призвала обратно на царство сына своего Александра. Когда же она повела и против него тайные интриги, готовя ему гибель, он, опередив свою мать, ее убил (101 г. до н. э. – Е.С.). Так Клеопатра погибла не естественной смертью, а от руки сына. Эту позорную смерть вполне заслужила та, которая согнала даже свою мать с ее брачного ложа, которая двух своих дочерей превратила во вдов, выдавая их замуж то за одного, то за другого брата, та, которая против одного сына, отправленного в изгнание, вела войну, а другому сыну, отняв у него власть, готовила гибель».

Последние Селевкиды ушли из мировой истории, убивая друг друга и сами становясь жертвой вождей прежде подвластных племен; Финикия стала самостийной, что выразилось в чеканке собственных монет, а арабы-набатеи захватили Келесирию (85 г. до н. э.); Дамаск, периодически становясь столицей того или иного конкурирующего царство последних Селевкидов, в итоге предпочел отдаться под покровительство набатейского царя Арефы (аль-Хариту), нежели попасть под власть более диких итуреев, опустошающих окрестности Библа и Сидона…

Монета с изображением селевкидского царя Сирии Александра I Баласа с Клеопатрой Теей. 152–145 гг. до н.э.

Теперь пора обратиться от военной сферы к духовной. Ранее уже было отмечено пристрастие царей-Селевкидов к философам, что, помимо положительных сторон, имело и отрицательные: недальновидный царь мог пригреть пронырливых болтунов, приняв их за философов, но и самим философам могло в любой момент достаться от считающего себя просвещенным царя, на деле мало отличавшегося по уровню умственного развития от пресловутого орла-мецената из соответствующей сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина. Философ-эпикуреец Филонид из Лаодикеи Приморской, к примеру, получил от царя Александра Баласа свой родной город. Найденное среди обугленных и спекшихся геркуланумских папирусов жизнеописание этого философа необычайно интересно. Он прибыл к сирийскому двору еще в правление Антиоха IV и с целой группой сотоварищей попытался убедить царя в истинности проповедуемого им учения – а Антиох относился к эпикуреизму скептически. Погребенный под грудой 125 трактатов царь в конце концов сдался. Деметрий I хотел доверить ему политическое кормило страны, введя в число «друзей», однако он отказался, истинно по-философски не воспользовавшись возможностью разбогатеть. Греко-египетский писатель Афиней рассказывает о взлете и падении философа Диогена (тезки знаменитого обитателя коринфской бочки): «Но мне, любезные друзья мои, больше нравится то, что случилось на пиру царя Сирии Александра (Баласа. – Е.С.). Этот самый Александр считался незаконнорожденным сыном Антиоха Эпифана… Так вот, на этом пиру произошел случай следующего рода. Был такой эпикуреец Диоген, родом из Селевкии Вавилонской, ловкий в своем философском ремесле; он частенько бывал на приемах у царя, который, впрочем, предпочитал стоиков. Александр очень уважал Диогена, хотя человеком тот был негодным и злоречивым и ради острого словца не щадил даже царского достоинства. Однажды Диоген попросил царя о милости, странной для философа, – разрешить ему носить пурпурную тунику и золотой венок с ликом богини Добродетели, чьим жрецом хотел он стать. Царь согласился и даже прибавил ему в подарок золотой венок. Диоген же, влюбившись в актрису-лисиодку, преподнес все свои регалии ей. Узнав об этом, Александр созвал на пир философов и самых достойных и уважаемых людей, а потом послал за Диогеном. Когда тот явился, царь предложил ему возлечь в пожалованных венке и облачениях. Диоген отговорился тем, что это было бы неуместной профанацией священных предметов. И вот дали знак к началу музыкального представления; вышли артисты, и среди них та самая актриса в пурпурной тунике и венке Добродетели. Раздался хохот, но Диоген, как ни в чем не бывало, продолжал расхваливать актрису. Позднее Антиох (VII. – Е.С.), наследовавший царскую власть, не вынес злословия этого Диогена и приказал перерезать ему горло».

Интересно привести комментарии Э. Бикермана на этот рассказ, из которых следует, что оказанная философу почесть была куда серьезнее, чем может показаться с первого прочтения, ибо он просился в жрецы богини личного, «царского пантеона»: «Цари почитали этих богов Дафны (Аполлона и Артемиду. – Е.С.). Аполлон считался божественным отцом основателя династии. Когда Селевк I приносил клятву, он призывал не божеств Антиохии или Македонии, а всех «царских богов». Существование этих «царских богов» позволяет объяснить две истории, сохранившиеся у Афинея, которые вне этого остаются непонятными (вторая, как не относящаяся к философии, будет здесь опущена. – Е.С.). Афиней сообщает, что философ-эпикуреец Диоген, бывший в милости у Александра Балы, обратился к царю с просьбой «разрешить ему носить пурпурную тунику и золотой венок с изображением в центре бюста Арете, жрецом которой он хотел быть назначенным». Царь согласился на его просьбу и даже подарил ему такой венок. В восточных культах жрец носил венок, украшенный изображением божества, служителем которого он был. Селевкиды восприняли этот обычай. Такого рода венок был знаком отличия верховных жриц Лаодики. Понятно теперь, что Диоген мог испросить для себя право носить такое украшение и что его инвеститура не была номинальной. Но о какой Арете идет здесь речь? Диоген был уроженцем вавилонской Селевкии. Александр Бала не мог назначить его жрецом в этом городе; я не думаю, чтобы эллинистический царь вообще мог назначать жрецов муниципального культа. Впрочем, как показывает продолжение истории, философ остался при дворе и царь попросил его явиться туда в жреческом одеянии. Так Диоген стал жрецом Арете царского пантеона. При языческой религии каждый мог создавать пантеон по своему усмотрению. Одна ассоциация в Афинах воздавала сверхчеловеческие почести Софоклу. Гарпал соорудил в Афинах храм Афродиты Пифионики для своей возлюбленной Пифионики. Некий Артемидор из Перге построил на острове Фера около 250 г. до н. э. частное святилище, заполненное алтарями различных богов, которых владелец особо почитал. Поэтому нет ничего удивительного, что Александр Бала назначает жреца Арете».

Тот же Афиней сообщает (видимо, опираясь на сочинение Николая Дамасского, хоть это свидетельство кажется некоторым исследователям подложным) о репрессиях, вызванных указом одного из Антиохов: «И как прекрасно поступили во всем образцовые римляне, изгнав из города в консульство Луция Постумия эпикурейцев Алкея и Филиска за проповедь наслаждений. Подобным же образом по постановлению народного собрания изгнали эпикурейцев и мессеняне. А царь Антиох изгнал из своего царства всех философов вообще, издав указ: «Царь Антиох – Фанию. Мы и прежде предписывали вам, чтобы не было ни одного философа ни в городе, ни в стране. Однако стало нам известно, что из-за неисполнения вами этих предписаний их все еще остается здесь немало, и они продолжают развращать юношество. Поэтому, как только ты получишь это письмо, прикажи издать постановление, чтобы все философы были выдворены из наших мест, а все юноши, которые при них окажутся, были подвергнуты бичеванию, а отцы их привлечены к ответу самым строгим образом. Да будет так». Проанализировавший греческий язык послания Радермахер пришел к выводу, что это – народный язык, более того – иудейская подделка для очернения правителя. Э. Бивен, не исключая этой возможности, склонен видеть в нем подлинный документ эпохи упадка царства Селевкидов, когда и цари были полуграмотные, и философы им были не нужны как проводники свободомыслия.

Виднейшей фигурой сирийской философии является, без сомнения, Посидоний из Апамеи (135–51 гг. до н. э.), более известный по месту своего творчества, как Посидоний Родосский, оставивший в тени многих своих земляков и предшественников.

Первым среди них следует вспомнить киника и сатирика Мениппа из Гадары (300–260 гг. до н. э.) – бывшего раба, прославившегося необычными сатирами в виде фантастических путешествий по земле, небу, в царство мертвых и т. д. Произведения его, в которых он очень искусно смешивал прозу и различные стихотворные размеры, утрачены, но вторую жизнь автору и его сюжетам дал во II в. н. э. Лукиан, сделав его героем и рассказчиком ряда своих блистательных сатир. Историк философии Диоген Лаэрций пишет о нем так, оставив нам, скорее, какую-то низкосортную карикатуру: «Менипп тоже киник, был по происхождению финикиец и даже раб (по словам Ахаика в его «Этике»), а хозяин его, по имени Батон, был с Понта (так пишет Диокл). Но по неуемным своим просьбам, внушенным жадностью, ему удалось сделаться гражданином Фив. Важности в нем не было нимало: книги его полны смеха и отчасти даже схожи с книгами его современника Мелеагра. Гермипп говорит, будто он занимался суточными ссудами и за это даже получил прозвище. Он ссужал деньги корабельщикам, брал страховку и накопил большое богатство; но в конце концов стал жертвой злоумышленников, впал в отчаянье и удавился. Мы написали о нем также насмешливые стихи:

Некоторые полагают, что книги его писаны не им, а Дионисием и Зопиром Колофонскими, которые, сочинив их смеха ради, приписали их Мениппу как наиболее на такое способному[75]… Киник Менипп написал тринадцать книг: «Вызывание мертвых», «Завещание», «Письма от лица богов», «Возражения» физикам, математикам, грамматикам, «Рождение Эпикура», «Празднование двадцатого дня эпикурейцами» и др.».

Известны стоик Аполлофан из Антиохии (III в. до н. э., ученик Аристона Хиосского; некоторые отождествляют этого Аполлофана с его с тезкой из Селевкии – личным врачом Антиоха III, умело избавившим юного царя от тирании временщика Гермия и давшим ценные указания в начале очередной войны с Египтом); эпикуреец Зенон из Сидона (150–75 гг. до н. э.) – Диоген Лаэрций характеризует его, как «великого борзописца» (существование стоика Зенона из Сидона под вопросом, не исключено, что это – один и тот же человек); перипатетик Диодор из Тира (II в. до н. э.), ставший главой философской школы в Афинах и пытавшийся соединить положения стоиков и эпикурейцев, утверждая, что величайшее благо есть сочетание добродетели с отсутствием боли; атомист Диотим из Тира; перипатетик Боэт (Боэций) из Сидона (75–10 гг. до н. э.) и, конечно, Антиох из Аскалона (130–68 гг. до н. э.), философ-эклектик, сочетавший стоицизм и платонизм, основатель трех философских школ – кроме сирийской, еще в Александрии и Афинах, сторонник гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, как и местный астроном и философ Селевк из Селевкии[76] (190–150 гг. до н. э.), отстаивавший идею бесконечности Вселенной. Плутарх писал в биографии римского полководца Лукулла: «Что касается философии, то если ко всем учениям он относился с интересом и сочувствием, особое пристрастие и любовь он всегда питал к Академии – не к той, которую называют Новой и которая как раз в ту пору расцветала благодаря учению Карнеада, распространявшемуся Филоном, но к Древней, которую возглавлял тогда Антиох Аскалонский, человек глубокомысленный и очень красноречивый. Лукулл приложил немало стараний, чтобы сделать Антиоха своим другом и постоянным сотрапезником, и выставлял его на бой против последователей Филона».

Небезызвестен эпикуреец Филодем из Гадары (110–40 гг. до н. э.), ученик Зенона Сидонского, переехавший в Рим и в качестве хобби писавший эротические стихи (хотя лично Цицерон вряд ли ценил его именно за это). Вот как он обыгрывает собственное имя, значащее в переводе – «любитель людей», но, как оказалось, это ж еще и любитель красоток-тезок по имени Демо:

Его библиотека обнаружена в Геркулануме под слоем пепла, извергнутого Везувием, и хоть папирусные свитки буквально спеклись, новые технологии позволяют сканировать эти обугленные коконы, добывая древние тексты.

Но в веках остался все же именно Посидоний, несмотря на то что оригиналы его работ время не пощадило. Страбон вспоминает: «Посидоний занимал на Родосе государственные должности и преподавал там философию, хотя и был родом из Апамеи в Сирии». Как и его учитель, родосец Панеций, Посидоний принадлежал к так называемой Средней Стое, и, можно сказать уверенно, именно они «привили» стоическое учение римлянам – недаром оба одно время философствовали в Риме. Панеций был другом полководца Сципиона Младшего, Посидоний же, по свидетельству Страбона, «…был другом Помпея» (106–48 гг. до н. э.), хотя и не учил его, как об этом часто пишут. Плутарх пишет, что, разбив Митридата, Помпей привел «…в порядок азиатские дела (и)… с необычайной пышностью направился в обратный путь (т. е. в Рим. – Е.С.)… На Родосе он слушал выступления всех софистов и подарил каждому по таланту. Посидоний записал свою лекцию об изобретении вообще, читанную им в присутствии Помпея и направленную против ритора Гермагора». Кого Посидоний действительно учил, так это Цицерона (106–43 гг. до н. э.), который также учился у Аполлония Молона. Плутарх пишет, что, пройдя обучение у академиков (т. е. последователей Платона) Филона и Антиоха Аскалонского (против учения которого он, по свидетельству того же Плутарха, выступил) и азиатских ораторов Ксенокла, Дионисия и Мениппа, Цицерон прибыл на Родос и учился «…у оратора Аполлония, сына Молона, и философа Посидония». Идеал стоика, пришедшийся весьма по вкусу суровым и мужественным римлянам, – бесстрашный и бесстрастный мудрец, добрый, бескорыстный, живущий «не мудрствуя лукаво», бедный (по крайней мере, так считалось в Древней Стое, основанной Зеноном Китионским [346–333, 264–262 гг. до н. э.], разорившимся купцом и иными битыми жизнью людьми; поздний стоицизм от этого отошел); четыре добродетели стоиков – благоразумие, умеренность, справедливость и мужество; их установка – блаженное состояние души независимо от того, что происходит с телом; внутренне свободный раб счастлив более обуреваемого страстями богача.

Философ Посидоний. Римская копия греческого оригинала 100–50 гг. до н.э.

Учение Панеция и Посидония рассматривается как смесь стоицизма с платонизмом и аристотелизмом. Панеций учил о вечности мира, отрицая астрологию (Цицерон в своих философских трактатах «О природе богов» и «О дивинации» высоко ценит Панеция за его критику суеверия и астрологии и называет его не иначе как «князь стоиков») и призывал ввиду неравенства людей, врожденного и социального, жить согласно данным природой началам, развивая данные ею же способности. Веруя в божество как мировой огонь и душу Вселенной, не вмешивающуюся в человеческие дела, он отвергал греческих богов как вымысел и не верил в бессмертие души. Его самый выдающийся ученик Посидоний, слушавший его, когда Панеций переехал из Рима в Афины, напротив, срастив философию с религией, доверял астрологии и ворожбе и чаял огненного конца мира – но при этом сочетал глубокое и научное понимание природных явлений. Он вычислил земную окружность в 180 000 стадиев[78], ошибившись всего на пятую часть от истинной цифры, объяснил суточные, месячные и годовые движения вод океана влиянием Луны и т. д.; он признавал безупречность гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, на много веков предвосхитившую систему Коперника, и, признавая шаровидность земли, выдвинул предположение о возможности достижения Индии, плывя на запад – предвосхитив замысел Колумба. На Родосе он сконструировал планетарий, восхитивший Цицерона, – тот так свидетельствует об этом чуде науки и механики в своем трактате «О природе богов»: «Если бы кто-нибудь привез в Скифию или Британию тот шар (sphaera), что недавно изготовил наш друг Посидоний, шар, отдельные обороты которого воспроизводят то, что происходит на небе с Солнцем, Луной и 5 планетами в разные дни и ночи, то кто в этих варварских странах усомнился бы, что это шар – произведение совершенного рассудка?»

Под Посидониевым планетарием не нужно, естественно, разуметь привычную нам обсерваторию с полусферическим куполом. Нет, это был просто сложный механизм, возможно, довольно скромных размеров, который мог быть подобен описанной астрономом Птолемеем Клавдием (II в. н. э.) армиллярной сфере (вспомните цицеронову «сферу»), прекрасно известной в Александрии и Сиракузах. У нас есть счастливая возможность отчасти приоткрыть завесу исторической тайны, ибо у греческого острова Антикитера среди останков античного корабля в 1900 г. обнаружены обломки подобного рода родосского аппарата – наверняка прямого «потомка» Посидониева планетария (хотя Цицерон говорит о сфере, а здесь вся хитромудрая система помещалась в ящик). Спрессованный комок металла продолжают изучать с применением новейших технологий, и вот, что оказалось.

Более 30 шестеренок из особо прочного сплава, заключавшиеся некогда в деревянном ящике, приводили в движение указатели трех циферблатов – два на одной стороне (для Солнца и Луны) и один на другой. Сохранившиеся и на 95 % расшифрованные надписи сообщают о возможности наблюдения 42 астрономических явлений. Прибор совмещал в себе как минимум функции астролябии (угломерного прибора для определения долготы на море), календаря и метеорологического указателя. Он отображал годовые положения Солнца указателем с золотой сферой, месячные фазы Луны – указателем с серебряной сферой, показывал пути и скорости передвижения пяти известных тогда планет и позволял определять солнечные и лунные затмения (включая их формы и даже цвет, отчего, как считали древние, зависела погода), при этом прибор даже давал поправку на разную скорость движения Луны по эллиптической орбите. Еще он показывал даты важнейших древнегреческих игр: Олимпийских, Пифийских, Немейских и Истмийских, а также менее известных Галийских, проходивших на Родосе (отметим этот факт; Галия – сестра тельхинов, легендарных мудрецов и колдунов – обитателей Родоса, возлюбленная Посейдона; предполагается, что корабль плыл именно с Родоса; там же, по всей вероятности, и был изготовлен прибор, т. к. заданные астрономические параметры относятся к 35 параллели, на которой и расположен остров). Это все – как минимум. Не совсем ясно, как именно он функционировал, от чего зависело сообщение указателей меж собой – крутили ли ему ручку, как шарманке (а есть и такое мнение), или достаточно было вручную задать какие-то параметры, и прочее показывалось автоматически.

Вообще Цицерон высоко ценил своего учителя, часто называл его другом, хотя как-то раз вынес ему порицание в трактате «О судьбе» за то, что тот несколько перемудрил в этом вопросе. Бывали у Посидония промахи и в смысле географических расчетов, за что на его счет резко отозвался географ Страбон: «Я не представляю себе, как можно доверять Посидонию в отношении неизвестного (о чем он не может сказать ничего правдоподобного), если он и об известном-то говорит так неразумно». Посидоний много путешествовал, делая как ценные наблюдения для своей научной деятельности, так и просто отмечая интересные и необычные явления вроде бальзамирования галлами голов их умерших вождей. Пришлось ему послужить и послом в Риме, где он хлопотал о помощи против царя Митридата. Также во время междоусобной войны Мария с Суллой пребывавшие в сомнениях родосцы отрядили Посидония послом к Марию в Рим. Своими научно-политическими заслугами Посидоний не только получил родосское гражданство, но впоследствии даже возможность быть избранным пританом – высшим магистратом республики. Известно, что философ мучился подагрой, и его ученики засвидетельствовали, как однажды он, превозмогая страшную боль, посреди лекции обратился к ней со словами: «Ты трудишься понапрасну, боль: я все-таки не признаю тебя злом». Практический стоицизм Посидония по всему достоинству, пожалуй, может оценить только другой подагрик. В философском плане Посидоний учил о бессмертии разума и признавал единого Бога – творца Вселенной; отринув, подобно своему учителю Панэцию, народных греческих богов, он, тем не менее, поместил на их место демонов и божеств светил. Фатализм философа обнаружился в признании им силы рока, неотвратимого ввиду расположения светил. Душа бессмертна, после земной жизни возвращается в эфир, проходит очищение, какое-то время пребывает в блаженном состоянии в лунном Элизии, после чего вновь воплощается.

Однако следует оговориться, что вышеприведенный анализ философско-религиозных воззрений Посидония есть не что иное, как обобщающая реконструкция, более или менее удачная. И если она согласуется со многими исследованиями по истории философии, это не значит, что она – истина в последней инстанции. Замечательно написал Пьер Левек в своей работе «Эллинистический мир»: «Труды Посидония настолько плохо сохранились, что его интерпретировали в самых различных направлениях. Ему приписывали мистическую эсхатологию, которую он якобы позаимствовал у неопифагорейцев. Синтез стоицизма и пифагореизма, который он якобы выработал, пытались найти и в “Сне Сципиона” Цицерона, и в эсхатологических мифах шестой книги “Энеиды”, и в трактатах Плутарха “О лице, которое мы видим на Луне”. Эта теория не подтверждается сохранившимися фрагментами. Правильнее искать глубину его мыслей в мировой симпатии, столь дорогой ранним стоикам». Впрочем, насчет «Сна Сципиона» не все авторы столь категоричны. Практически общепризнано, что Марк Туллий Цицерон в заключении своего произведения «О государстве», как раз известном как «Сон Сципиона» (или «Сновидение Сципиона»), воспроизвел (несомненно, в угодном и подходящем ему виде) мысли своего учителя, Посидония Родосского (см., напр., Ф. Зелинский, «Религия эллинизма»: «Мысли это Посидония, слова – Цицерона… Благодаря его красноречивому изложению, эсхатология родосского философа овладела умами Запада и уже не выпускала их никогда: рай Посидония – это ведь также и рай Данте, полтора тысячелетия ни в чем его не изменили»). Текст «Сна Сципиона», конечно, слишком объемен для помещения в данный труд, но, полагаем, он вызовет определенный интерес, учитывая, сколь малые крохи мы имеем вообще от сирийской философии доримского периода. Легко найти оригинал и обратиться к нему непосредственно. Кстати, немецкий ученый Г. Дильс полагает, что Цицерон передал потомству «…неясную мысль великого Посидония о печатании подвижными буквами», впервые выдвинув, тем самым, идею книгопечатания.

На почве исторической науки Посидоний подвизался как продолжатель «Всемирной истории» Полибия. Известно, что он разрабатывал вопросы военной тактики, географии, космологии. В общественно-политических вопросах Посидоний выказал себя другом римлян и апологетом их захватнической деятельности с точки зрения своей стоической философии, что, конечно же, делает ему мало чести, поскольку эти его тезисы отдают скорее беспринципным приспособленчеством, нежели искренней убежденностью. Короче говоря, Римскую империю он расценивал как стоическое братство людей – коль скоро она подчинила себе все народы мира, а законы ее – как отражение божественного космического порядка, обязательные для соблюдения всеми людьми, в чем и заключается их предназначение на этой земле. Оставим этот политес на совести хитроумного сирийского грека и вернемся, собственно, к философии. Из недр стоической школы Посидония, основанной им в 97 году до н. э., в первой половине I в. до н. э. вышло значительное и солидное сочинение по истории философии «Древние изречения», впоследствии, к несчастью, утраченное, однако цитированное Цицероном, Варроном и иными писателями и философами. Античный мраморный бюст Посидония хранится в археологическом музее Родоса. Из учеников Посидония известны его внук Ясон, наследовавший ему в руководстве его философской школой, и некий Леонид.

Что касается веры и религии, то, исключая монотеистическую Иудею, о которой будет разговор особый, селевкидские земли имели схожую судьбу государств империи Александра, а потом и государства римлян. Древние местные боги прекрасно натурализовались в виде эллинских образцов (или наоборот, не суть важно). Громовержец Хадад стал Зевсом, распутная Астарта – Афродитой и т. п. Конечно, большая часть статуй погибла при «торжестве» христианства, а случайные остатки – при «торжестве» ислама, и даже то, что было раскопано в XIX–XX вв., попало под молоты игиловцев, однако, тем не менее, все эти метаморфозы можно прекрасно отследить по монетам Селевкидов, на которых с завидной регулярностью изображались божества эллинизированной Сирии и их символы; как правило (опять-таки, распространявшееся и за пределами государства Селевкидов), их изображали именно в виде особо почитаемых местных статуй. Так что, хоть оригинал погиб, изображения на монетах остались в изобилии. Это Зевс Никефор (Победоносец), нагой Аполлон, сидящий на дельфийском омфале («пупе земли») – отображение знаменитой статуи в Дафне, Тюхе и т. п. Признаком «царской бронзы» служило изображение нагого Зевса на монетах Антиохии-на-Оронте, Антиохии Птолемаиды и Эдессы. Так вот, в интересующем нас ракурсе: приморские города вполне предсказуемо чеканили бога морей Посейдона (на монете Лаодикеи – в виде синкретического божества Посейдона-Ваала), орел на монете из Кастабала символизировал как птицу Зевса, так и птицу Хадада; на монетах Иераполиса Сирийского (Бамбики) изображен «царский» Зевс, но вместе со львом, который является символом т. н. Сирийской богини (Атаргатис, родственной Кибеле и прочим подобным богиням) – а это именно она была «владычицей» Иераполиса (о ней еще вспомним позже вместе с Лукианом, изучая богиню Гелиополиса) и его эмблемой. Сама она на других монетах принимает образ Афины Никефоры, оставаясь при этом восточной Ма из Команы. Астарта Сидонская стала чеканиться на местных монетах в виде Европы – финикийской царевны, некогда похищенной Зевсом; богиня из Нанайи (к которой столь неудачно «сватался» Антиох IV) предстает на монетах в виде Артемиды-Охотницы; в Пальмире и Бицуре найдены монеты с изображением некоей богини, по-восточному закутанной в покрывало, и т. п. Как отметил И. Дройзен: «Во множестве основанных им (Селевком Никатором. – Е.С.) и его наследником городов приходилось сооружать храмы и отправлять культ по преимуществу эллинским божествам; по крайней мере имена их встречаются; а впрочем, ничего не могло быть проще, как Астарту переименовать в Афродиту, Анаитиду – в Артемиду и т. д.; и если бы даже стали поддерживать различные роды культа, то сущность религиозных понятий нельзя уже было предохранить от взаимного омрачения. Обменивались тем, что у кого было в наличности. Берос – один из высокопоставленных халдейских жрецов, видевший еще Александра и написавший для Антиоха I историю Вавилонии по священным книгам, – отправился на остров Кос и преподавал там астрологическое искусство. Дочь его была прозвана вавилонскою Сивиллою (т. е. пророчицей. – Е.С.)». Ту же точку зрения отстаивает и Р. Груссе: «Принимая азиатских богов, греки старались переделать их под свои мерки, очеловечить, но им это не слишком удавалось. Местные Астарты и Ваалы просвечивали из-под греческих одежд. Антиохия приняла Богиню-Мать под именем Артемида Периске (Пирейская). Селевкия Пиерийская почитала конический камень – символ финикийского Ваала – Зевса Громовержца, как его переименовали греки. Немного желания и игры словами (а греки, как известно, использовали ее как инструмент толкования), и вот уже все культы стали идентичными. Селевк Никатор, найдя в Лаодикее статую Астарты, моментально признал в ней афинскую Артемиду Бравронскую. Таков был процесс. Не было бога, не использовавшегося бы им. Царица Стратоника, жена Антиоха I, воздвигла храм Атаргатис Бамбикской и ее священным евнухам. Митра, Изида, Серапис, как известно, так успешно обратили в свою веру азиатских и египетских греков, что те едва не повели их на завоевание Рима».

Монета из Антиохии с изображенем головы богини Тихе. 65–66 гг. до н.э.

Религия иноземных захватчиков прекрасно укладывалась в парадигму местных сиро-финикийских языческих верований, но коса нашла на камень с обитателями Иудеи. И дело было даже не в том, что Селевкиды пытались эллинизировать эту страну, хотя, разумеется, олимпийская религия была одной из знаковых форм эллинизации. Она была частью греческой культуры, но оттого, что последняя подавалась, в числе прочего иного, под соусом религии, именно поэтому и была отвергнута иудеями. Впрочем, верхушка общества была отнюдь не прочь эллинизироваться – но не судьба; этническо-религиозная обособленность в очередной раз помогла евреям сохранить себя как народ. Обстоятельный рассказ об этих событиях, их причинах и следствиях содержится в двух библейских Маккавейский книгах – довольно субъективных, но, что особо ценно, практически современных описываемым в них событиях, а также в трудах Иосифа Флавия – посредственного иудейского полководца, оказавшегося первоклассным историком, – впрочем, как Фукидид и Ксенофонт. Некоторые особо показательные фрагменты покажут провал эллинизаторской политики Селевкидов.

Причины ее понятны: хоть в государстве Селевкидов, по сути, не было единой государственной религии как таковой (исключая разве что культ царя и его предков, вроде как бы обязательный, так что статуи Селевкидов устанавливались в Парфеноне и иных чтимых храмах)[79], возвращенные из-под владычества Птолемеев иудеи культурологически должны были быть причесаны под одну гребенку, в т. ч., как только что было сказано выше, при помощи религии. Птолемеи мало внимания обращали на иудейскую обособленность (хотя случалось разное – см., напр., III Маккавейскую книгу, посвященную гонениям в Египте, когда евреев хотели потоптать напившимися вина слонами), в том числе из-за сильного влияния, которым иудеи пользовались в финансовой и интеллектуальной жизни Александрии. Птолемеи были достаточно мудры, чтоб не слишком сильно ломать через колено древний народ и его верования, обучившись на многолетней практике обращения с египтянами. Селевкиды пошли иным путем – и просчитались.

Мало того, что Антиох III обобрал Иерусалимский храм (выше говорилось, что Селевкиды рассматривали подобную практику как свою прерогативу). Он «написал всему царству своему, чтобы все были одним народом и чтобы каждый оставил свой закон. И согласились все народы по слову царя. И многие из Израиля приняли идолослужение его и принесли жертвы идолам, и осквернили субботу. Царь послал через вестников грамоты в Иерусалим и в города иудейские, чтобы они следовали узаконениям, чужим для сей земли, и чтобы не допускались всесожжения и жертвоприношения, и возлияние в святилище, чтобы ругались над субботами и праздниками и оскверняли святилище и святых, чтобы строили жертвенники, храмы и капища идольские, и приносили в жертву свиные мяса и скотов нечистых, и оставляли сыновей своих необрезанными, и оскверняли души их всякою нечистотою и мерзостью, для того чтобы забыли закон и изменили все постановления. А если кто не сделает по слову царя, да будет предан смерти. Согласно этому писал он всему царству своему и поставил надзирателей над всем народом, и повелел городам иудейским приносить жертвы во всяком городе. И собрались к ним многие из народа, все, которые оставили закон, – и совершили зло в земле; и заставили Израиля укрываться во всяком убежище его. В пятнадцатый день Хаслева, сто сорок пятого года, устроили на жертвеннике мерзость запустения, и в городах иудейских вокруг построили жертвенники, и перед дверями домов и на улицах совершали курения, и книги закона, какие находили, разрывали и сожигали огнем; у кого находили книгу завета и кто держался закона, того, по повелению царя, предавали смерти. С таким насилием поступали они с израильтянами, приходившими каждый месяц в города. И в двадцать пятый день месяца, принося жертвы на жертвеннике, который был над алтарем, они, по данному повелению, убивали жен, обрезавших детей своих, а младенцев вешали за шеи их, домы их расхищали и совершавших над ними обрезание убивали. Но многие в Израиле остались твердыми и укрепились, чтобы не есть нечистого, и предпочли умереть, чтобы не оскверниться пищею и не поругать святого завета, – и умирали» (I Макк. 1: 41–63).

Итак, анонимный автор не скрывает, что «отпали» многие. Автор II книги Маккавейской подробно, приводя имена, повествует о коллаборационизме еврейской «верхушки». Первосвященник Симон характеризуется как «предатель сокровищ и отечества», а Иасон-первосвященник, например, получив власть от сирийского царя таким вот способом, вот что он ему обещал и что сделал: «Но когда умер Селевк и получил царство Антиох, по прозванию Епифан, тогда домогался священноначалия Иасон, брат Онии, обещав царю при свидании триста шестьдесят талантов серебра и с некоторых доходов восемьдесят талантов. Сверх того обещал и еще подписать сто пятьдесят талантов, если предоставлено ему будет властью его устроить училище для телесного упражнения юношей и писать иерусалимлян антиохиянами[80]. Когда царь дал согласие и он получил власть, тотчас начал склонять одноплеменников своих к еллинским нравам. Он отверг человеколюбиво предоставленные иудеям царские льготы по ходатайству Иоанна, отца Евполемова, который предпринимал посольство к римлянам о дружбе и союзе; нарушая законные учреждения, он вводил противные закону обычаи. Намеренно под самою крепостью построил он училище для телесного упражнения юношей и, привлекши лучших из юношей, подводил их под срамную покрышку. Так явилась склонность к еллинизму и сближение с иноплеменничеством вследствие непомерного нечестия Иасона, этого безбожника, а не первосвященника, так что священники перестали быть ревностными к служению жертвеннику и, презирая храм и не радея о жертвах, спешили принимать участие в противных закону играх палестры по призыву бросаемого диска. Ни во что ставили они отечественный почет; только еллинские почести признавали наилучшими… Когда праздновались в Тире пятилетние игры и царь присутствовал там, тогда нечестивый Иасон послал туда зрителями Антиохиян из Иерусалима, чтобы доставить триста драхм серебра на жертву Геркулесу; но сами принесшие просили не употреблять их на жертву, считая это неприличным, а назначить на другие расходы: итак, им посланы эти деньги в жертву Геркулесу от имени посылавшего, а принесшими они обращены на устройство гребных судов» (II Макк. 4: 7–15, 18–20).

Еще одна, весьма наглядная картина эллинизации: «Спустя немного времени царь послал одного старца, афинянина, принуждать иудеев отступить от законов отеческих и не жить по законам Божиим, а также осквернить храм Иерусалимский и наименовать его храмом Юпитера Олимпийского, а храм в Гаризине, так как обитатели того места пришельцы, – храмом Юпитера Странноприимного. Тяжело и невыносимо было для народа наступившее бедствие. Храм наполнился любодейством и бесчинием от язычников, которые, обращаясь с блудницами, смешивались с женщинами в самых священных притворах и вносили внутрь вещи недозволенные. И жертвенник наполнился непотребными, запрещенными законом вещами. Нельзя было ни хранить субботы, ни соблюдать отеческих праздников, ни даже называться иудеем. С тяжким принуждением водили их каждый месяц в день рождения царя на идольские жертвы, а на празднике Диониса принуждали иудеев в плющевых венках идти в торжественном ходе в честь Диониса» (II Макк. 6: 1–7). Иосиф Флавий добавляет: «Царь поставил на месте, где происходили жертвоприношения, алтарь и заклал на нем свинью, т. е. животное, которое как по божеским, так и по человеческим законам считалось у иудеев недозволенным».

Упрямых карали, причем жестоко. Это не фантазии иудейских книжников, в черных красках расписывающих события, предшествовавшие национальному возрождению эпохи Хасмонеев. Э. Бикерман пишет, что у Селевкидов «смертная казнь сопровождалась варварскими пытками, которые не слишком преувеличены в рассказе о мученичестве Маккавеев. Эти пытки были варварскими и по их происхождению: Менелай (иудейский первосвященник, сторонник эллинизации – недаром носил греческое имя, проштрафился переговорами с Иудой Маккавеем при Антиохе V. – Е.С.) был казнен по персидскому обычаю[81], ужасная казнь Ахея (полководца-родственника, восставшего против Антиоха III и провозгласившего себя царем. – Е.С.) – четвертование – была совершена по ассирийскому образцу[82]. Молон (сатрап Мидии, восставший против Антиоха III и провозгласивший себя царем. – Е.С.) покончил с собой после поражения, чтобы не попасть живым в руки победителя. Полибий объясняет это страхом перед пытками. Тем не менее по приказу Антиоха III тело его было распято на кресте».

Так сирийское начальство расправлялось с непокорными иудеями: «Не соглашавшихся переходить к еллинским обычаям убивали. Тогда-то можно было видеть настоящее бедствие. Две женщины обвинены были в том, что обрезали своих детей; и за это, привесив к сосцам их младенцев и пред народом проведя по городу, низвергли их со стены. Другие бежали в ближние пещеры, чтобы втайне праздновать седьмой день, но, быв указаны Филиппу, были сожжены, ибо неправедным считали защищаться по уважению к святости дня… Был некто Елеазар, из первых книжников, муж, уже достигший старости, но весьма красивой наружности; его принуждали, раскрывая ему рот, есть свиное мясо. Предпочитая славную смерть опозоренной жизни, он добровольно пошел на мучение и плевал, как надлежало решившимся устоять против того, чего из любви к жизни не дозволено вкушать. Тогда приставленные к беззаконному жертвоприношению, знавшие этого мужа с давнего времени, отозвав его, наедине убеждали его принести им самим приготовленные мяса, которые мог бы он употреблять, и притвориться, будто ест назначенные от царя жертвенные мяса, дабы через это избавиться от смерти и по давней с ними дружбе воспользоваться их человеколюбием. Но он, утвердившись в доброй мысли, достойной его возраста и почтенной старости и достигнутой им славной седины и благочестивого из детства воспитания, а более всего – святого и Богом данного законоположения, соответственно сему отвечал и сказал: немедленно предать смерти; ибо недостойно нашего возраста лицемерить, дабы многие из юных, узнав, что девяностолетний Елеазар перешел в язычество, и сами вследствие моего лицемерия, ради краткой и ничтожной жизни, не впали через меня в заблуждение, и через то я положил бы бесчестие и пятно на мою старость. Если в настоящее время я и избавлюсь мучения от людей, но не избегну десницы Всемогущего ни в сей жизни, ни по смерти. Посему, мужественно расставаясь теперь с жизнью, сам я явлюсь достойным старости, а юным оставлю добрый пример – охотно и доблестно принимать смерть за досточтимые и святые законы. Сказав это, он тотчас пошел на мучение. Тогда и те, которые вели его, незадолго пред сим оказанное ему доброжелательство изменили в ненависть по причине вышесказанных слов, ибо они почли их за безумие. Готовясь уже умереть под ударами, он, восстенав, произнес: Господу, имеющему совершенное ведение, известно, что я, имея возможность избавиться от смерти, принимаю бичуемым телом жестокие страдания, а душею охотно терплю их по страху пред Ним. И так скончался он, оставив в смерти своей не только юношам, но и весьма многим из народа образец доблести и памятник добродетели» (II Макк. 6: 9–11, 18–31). Вся 7-я глава посвящена мученичеству семи братьев, принуждаемых «царем есть недозволенное свиное мясо, быв терзаемы бичами и жилами», и поочередно запытанных на глазах их матери, чье имя по иудейскому преданию – Мариам бат Нахт, по христианскому – Соломония. Первому царь приказал «отрезать язык и, содрав кожу с него, отсечь члены тела в виду прочих братьев и матери. Лишенного всех членов, но еще дышащего велел отнести к костру и жечь на сковороде». Второму содрали с головы кожу с волосами и затем казнили, как первого. Третьему отсекли язык и руки, и т. п., но ни пытки, ни уговоры не заставили хоть кого-то из оставшихся изменить своей вере и обычаям; «после сыновей скончалась и мать», сама подбодрявшая своих сыновей на мучения.

Здесь следует становиться на одном важном идейном моменте: «большая Сирия» в лице этих мучеников породила новый тип людей, страдальцев за веру, ставший широко известным в раннем христианстве. Обратимся к анализу Э. Бивена: «Оказалось… что в этот момент испытаний проявились более строгие и возвышенные качества, о которых позднейший эллинизм, и прежде всего эллинизм сирийский, и понятия не имел, – бескомпромиссная верность идеалу, стойкость, которая могла подняться до полного самоотречения, страстная приверженность к чистоте. Это были качества, отсутствие которых не могли восполнить все богатства эллинской культуры. Это была эпоха в истории. В тех муках родились новые типы людей и новые формы литературы, которые закрепились и были унаследованы христианством. Фигура мученика, такая, какой ее знает церковь, датируется преследованиями Антиоха: все последующие мартирологи происходят из иудейских (Маккавейских. – Е.С.) книг, рассказывающих о страданиях в те дни людей, которые «усилятся и будут действовать»».

Семь мучеников Маккавеев, их мать святая Соломония и учитель святой Елеазар (фрагмент пелены «Явление Богоматери Сергию и праздники»). 1525 г.

В итоге такого небывалого давления разразилось грандиозное антисирийское восстание, во главе которого (вполне предсказуемо) стали провинциальный священник по имени Маттафия и его сыновья, известные как Маккавеи (вообще-то это прозвище старшего брата, Иуды – «Молот»). Упомянутые источники дают полную картину восстания и многолетней борьбы с сирийцами (в ней отчетливо видны два этапа – сначала иудеи сражались за веру, а потом, одержав несколько побед и добившись того, что их религию оставили в покое, вошли во вкус и продолжили воевать уже за идеалы политической самостийности), в которой один за другим погибли все братья, равно как и от предательства сородичей, однако здесь мы ограничимся констатацией факта: Иудея была потеряна для Сирии, и там власть перешла в руки первосвященников из рода Маккавеев (Хасмонеев) – пока ее хитрым образом, через женитьбу на Мариамне Хасмоней, которую он позже убил, не присвоил идумеянин Ирод – тот самый «евангельский» Ирод Великий, прозорливо сделавший ставку на римлян. Рассказ о них пойдет в следующей главе, здесь же, завершая разговор о религиозных делах царства Селевкидов, следует отметить деятельность индийских буддистских миссионеров, посланных знаменитым царем Ашокой (он же Пиядаси, правил в 268–232 гг. до н. э.), внуком Чандрагупты.

Надо сказать, что греки, их язык и культура давно были для индийских раджей не чужими, т. к. они овладели территориями, на которых поселились греко-македонские колонисты и ветераны Александра Македонского (впоследствии они станут основой т. н. индо-греческих царств)[83]. XIII Большой наскальный эдикт сообщает о послах и вместе с тем буддийских миссионерах (дута), посланных Ашокой к эллинистическим правителям (там буддийский прозелитизм представлен витиеватой формулой «победа дхармы): «Ведь желает наперсник богов непричинения вреда всем живым существам, сдержанности, справедливости и мягкости. И эту победу считает главной наперсник богов – а именно победу дхармы. Она же одержана наперсником богов и здесь, и во всех пределах, даже до шести сотен йоджан, где царь греков по имени Антийога и за тем Антийогой четыре царя: по имени Туламая, по имени Антикини, по имени Мага, по имени Аликасудара». Растолкуем: Антийога – это внук Селевка Антиох II Теос, Туламая – сын Птолемея I египетский царь Птолемей II Филадельф, Антикини – сын Деметрия Полиоркета македонский царь Антигон II Гонат, Мага – царь североафриканской эллинистической Кирены Маг. С Аликасударой дело обстоит сложнее. Обычно в нем видят эпирского царя Александра II, сына Пирра, однако, как предположил А. А. Вигасин, это мог быть и сын коринфского тирана Кратера Александр, ставленник Гоната, впоследствии изменивший своему покровителю и провозгласивший себя царем «Коринфа и Эвбеи». Кстати, связи Ашоки (их можно трактовать и в русле буддистского милосердия, и чисто дипломатически) с Селевкидами и иными греческими царями отражает и II Большой наскальный эдикт: «Повсюду на земле, подвластной царю Пиядаси, наперснику богов, а также в окраинных землях – как то: Чолы, Пандьи, Сатьяпутра, Кералапутра, вплоть до Тамрапарни, царь греков, по имени Антийока, а также другие цари, соседи того Антийоки, – повсюду царем Пиядаси, наперсником богов, два вида врачеваний устроено: врачевание людей и врачевание скота. И травы целебные для людей и целебные для скота – где их нет – повсюду приказано привезти и вырастить. И коренья и плоды – где их нет – повсюду приказано привезти и вырастить. И колодцы приказано выкопать вдоль дорог, и деревья посадить скоту и людям во благо».

Вряд ли можно было всерьез рассчитывать на обращение Селевкидов в буддизм… хотя индо-греческому царю Менандру I (индусы называли его Милиндой) удалось даже большее: он, ни много ни мало, стал буддистским святым. Но это уже совсем другая история. А прежде чем распрощаться с Селевкидами, стоит обраться к блестящему анализу, данному им и их государству Р. Груссе: «Держава Селевкидов была древней Персидской империей, лишившейся Египта и Палестины, поверхностно эллинизированной и перенесшей свой центр из Суз в Антиохию, в Сирию, поближе к Средиземному морю». Ключевое здесь слово – «поверхностно». Именно «винегрет народов», древних и разнокультурных, в итоге не допустил своего «переваривания» греко-македонянами – активно (как иудеи) или пассивно (как персы или хананеи). Груссе продолжает: «Какая связь существовала между парсизмом Ирана, древней ассиро-вавилонской цивилизацией Месопотамии, полуэллинизмом лидийцев, сирийской культурой Оронта на селевкидском Востоке? Два века ахеменидского владычества объединили народы, но не смешали их, персы никогда не заботились об иранизации своих 32 сатрапий. Они жили обособленно друг от друга под одним скипетром. И Селевкид, которому после войн диадохов достался этот скипетр, не мог опереться ни на один доминирующий народ». Греко-македонян был слишком мало, они были чересчур рассеяны по империи Селевка, от Эфеса до Индии. Грандиозные труды талантливого Никатора и его преемников не смогли эллинизировать Азию – скорее наоборот. Была ль их попытка изначально обречена на провал, и была ль она полезной для дела эллинизма? Первый вопрос – скорее риторический, история не терпит сослагательного наклонения; второй, несмотря на неожиданную обреченность первого, получает положительное разрешение: в лице долго агонизирующей державы Селевкидов Запад сдерживал реакцию Востока – в первую очередь, в «армянской части» Малой Азии, а затем и возрождение Персидского государства в лице Парфянского царства (в походе против парфян в 129 г. до н. э. погиб царь Антиох VII Сидет, а его гигантская 200-тысячная армия разбита и рассеяна); как только римляне окончательно подрезали ей жилы, эллинский мир стремительно покатился к потерям – духовным и материальным; по меткому выражению Э. Бивена, «мы видим, что когда династия (Селевкидов. – Е.С.) рушилась, люди, не принадлежавшие к эллинистической культуре, – персы, арабы, армяне, иудеи, – рванулись во все концы, чтобы снова захватить то, что завоевали Александр и Селевк» – и, если верить выводам Р. Груссе, «очень скоро Греция и Рим узнают, что потеряли, позволив погибнуть Селевкидам. В 64 г. до н. э. эллинизм в Иране уступил место парфянской реакции, а в Сирии – арабскому проникновению. А в Малой Азии с приходом Митридата Евпатора наступила «ахеменидская» реставрация, захватившая собственно Грецию и создавшая угрозу для Рима»[84]. Впрочем, Э. Бивен более оптимистичен: «Каким бы слабым и неорганизованным ни был дом Селевкидов в свои последние дни, он продолжал удерживать эти позиции (защитника эллинизма. – Е.С.), пока Рим не оказался готов принять наследие Александра»[85].

Под самый конец стоит хотя бы мельком отметить, что во время агонии селевкидской Сирии ею в 83 г. до н. э. овладел армянский царь Тигран II Великий (140–55 гг. до н. э., правил с 95 г.), исключая юг, обороняемый царицей Клеопатрой Селеной. Сирия фактически упала в его руки, как спелый плод, тем более что его амбиции архитектора «большой Армении» совпали с намерениями части сирийского общества найти себе нормального царя, которая и призвала его, словно нашего Рюрика, «царствовати и всем владети» в богатой стране, где не было порядка. Вскоре, однако, она поняла свою ошибку. Плутарх пишет о том времени: «Для (сирийских. – Е.С.) греков армянское владычество было невыносимым бременем, в особенности потому, что под влиянием своих необычайных удач царь преисполнился дерзости и высокомерия: ему стало казаться, будто все, что составляет предмет зависти и восхищения со стороны обыкновенных людей, не только находится в его власти, но нарочито ради него создано». Действительно, Тигран рассматривал Сирию, по меткому выражению Р. Груссе, лишь в качестве «одного из внешних склонов армянской крепости, из которой он черпал свои ресурсы». Арабы-кочевники Сирийской пустыни тоже почувствовали его тяжелую длань, когда он стал приручать их к оседлому образу жизни вкруг своей новой столицы, знаменитого Тигранакерта. Позже Тигран разбил Селену (71 г. до н. э.), пленил и казнил ее, но в 69 г. до н. э. в рамках борьбы с Митридатом VI Евпатором (зятем Тиграна) римляне вытеснили армян из Сирии; Лукулл назначил царем Антиоха XIII, сына Кизикена. Польза Сирии от владычества царя Тиграна была в том, что он разбил парфян, а Армении – в той мощной струе эллинизации, которую бывшая Селевкидская Сирия влила в Тигранов двор – Плутарх отмечает: «Узнав, что в городе (Тигранакерте. – Е.С.) находится множество актеров, которых Тигран отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного им театра, Лукулл использовал их для игр и зрелищ по случаю своей победы». При дворе жены Тиграна трудился афинский ритор Амфикрат, о котором упоминает тот же автор: «По рассказам, он изгнанником прибыл в Селевкию-на-Тигре, и, когда его попросили там давать уроки красноречия, он кичливо и презрительно ответил: “В лохани дельфин не уместится!” Потом он уехал ко двору Клеопатры, Тиграновой супруги и дочери Митридата, но вскоре был оклеветан; ему запретили всякие сношения с греками, и он уморил себя голодом. Он… был с почестями похоронен Клеопатрой, и могила его находится близ Сафы». Своих царевичей Тигран воспитывал совершено по-гречески, и один из них, впоследствии царь Артавазд III, казненный «той самой» Клеопатрой, считается даже выдающимся писателем, а творил он, разумеется, на греческом – Плутарх писал: «Он сочинял трагедии, а также писал речи и сочинения по истории, часть которых дошла до наших дней». Тигранакерт обороняли от римлян греческие и киликийские наемники, в итоге и сдавшие город[86]. Пантеон армянских божеств стремительно эллинизировался, но характерно при этом, что, посредством сирийского влияния, он вобрал в себя и восточных богов – персидских и вавилонских! Как пишет Д. Лэнг: «Ахурамазда стал иранским эквивалентом Бела, Митры Шамашского, а Анахит, “матерь Армении”, – Иштар (Нанаи). В самой Армении Иштар почитали в облике Астгик, сестры Анахит. Астгик – Армянская Венера – это была пышногрудая и широкобедрая богиня материнства и чувственных утех. Нани появилась в Армении в образе Нанех, святой покровительницы воинов и девственниц. Постепенно боги и богини Эллады в Армении безнадежно смешались с божествами Ирана и Месопотамии. В святилищах Анахит практиковалась храмовая проституция – несомненно, в подражание вавилонским и сирийским традициям[87]. Возлюбленным Астгик был Веретрагна, иранский бог войны и победы, известный в Армении под именем Ваган. Почитаемый в образе Геркулеса, победителя драконов, Ваган отождествлялся с греческим богом войны Аресом… Другим важным богом армян считался Тир… первоначально Тиштрия, – еще одно иранское божество, предводитель Звезд Ахурамазды в битве против Планет Анхра-Майнью… Тиштрия отождествлялся со звездой Сириус… Позднее его отождествили с Аполлоном и Гермесом римского пантеона». Но довольно об этом.

Фрагменты бронзовой статуи Анахит. II–I вв. до н.э.